Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga Self Lib GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Тайна греческого гроба The Greek Coffin Mystery
Глава 22. ЛОСКУТКИ

Все началось во вторник, 19 октября, незадолго до полудня, с довольно невинного события.

Как миссис Слоун умудрилась ускользнуть от острых глаз ее мучителей, она не объясняла, но факт остается фактом: без всякого сопровождения и погони она явилась в Главное полицейское управление, одетая в неброское черное платье и под легкой вуалью, и робко спросила, можно ли повидать инспектора Ричарда Квина по важному делу. Инспектор Ричард Квин, по всей видимости, предпочел бы, чтобы эта дама удалилась куда-нибудь на острова и скорбела там, но, будучи джентльменом, а в том, что касается женщин, в какой-то степени и фаталистом, он смирился перед неизбежным и согласился ее принять.

Инспектор был один, когда ее пропустили — хрупкую женщину средних лет, с глазами, яростно обжигающими даже через вуаль. Пробормотав несколько привычных слов сочувствия, инспектор подал ей руку, усадил в кресло и встал у стола в ожидании, тем самым ненавязчиво ей намекая, что инспектор-детектив живет напряженной жизнью и она могла бы сослужить добрую службу всему городу, если бы сразу перешла к делу.

Сбив его с толку, она так и поступила. Голосом, слегка окрашенным обычной истерикой, она произнесла:

— Мой муж не убийца инспектор.

Инспектор вздохнул:

— Но факты, факты, миссис Слоун.

Похоже, она была склонна игнорировать эти драгоценные факты.

— Я всю неделю твердила репортерам, что Гилберт не виновен! — крикнула она. — Я хочу правосудия, слышите, инспектор? Этот позор вгонит нас в могилу! И меня, и сына!

— Но, дорогая моя, ваш муж свершил правосудие собственными руками. Хочу напомнить, что его самоубийство было практически признанием вины.

— Самоубийство! — презрительно сказала миссис Слоун. Нетерпеливой рукой отбросив вуаль, она засверкала глазами. — Да вы все слепы! Самоубийство! — Слезы приглушили голос. — Мой бедный Гилберт убит, и никто... никто... — Дальнейшие слова потонули в рыданиях.

Это было очень огорчительно, но инспектор не стал ее утешать, просто уставился в окно.

— Это заявление требует доказательств. У вас они есть?

Миссис Слоун вскочила с кресла.

— Женщине не нужны доказательства! — кричала она. — Доказательства! Конечно, у меня их нет. Ну и что с того? Я знаю...

— Дорогая миссис Слоун, — сухо вымолвил инспектор, — именно в этом состоит различие между законом и женщиной. Мне очень жаль, но, если вы не можете предложить новое свидетельство, указывающее непосредственно на кого-то другого как на убийцу Альберта Гримшоу, мои руки связаны. У нас это дело закрыто и передано в архив.

Не сказав больше ни слова, она вышла.


* * *


Конечно, этот краткий, печальный и бесплодный инцидент не воспринимался тогда как великая минута. И однако же, он привел в движение взаимосвязанную цепочку новых событий. Скорее всего, дело так и осталось бы пылиться в полицейских архивах — Эллери многие годы пребывал в этом убеждении, — если бы в тот же вечер за чашкой кофе инспектор, чувствуя кислое настроение сына, не рассказал ему о визите миссис Слоун — в умилительной отцовской надежде, что новость, любая новость смягчит это угрюмое, несчастное лицо.

К его изумлению, — поскольку вообще-то надежда была призрачная, — уловка прекрасно сработала. Эллери тут же заинтересовался. Тоскливые складки исчезли, уступая место другим линиям, более присущим задумчивости.

— Значит, она тоже считает, что Слоуна убили, — протянул он почти без удивления. — Занятно.

— Ну правда же? — Инспектор подмигнул в сторону Джуны; мальчишка обхватил кружку своими узкими ладонями и поверх нее неотрывно смотрел на Эллери большими черными цыганскими глазами. — Как все-таки у женщин голова работает. Их не убедишь. Как и тебя, ей-богу.

Он хохотнул, явно ожидая отклика, поддержки. Но не дождался. Эллери спокойно сказал:

— Думаю, ты как-то легкомысленно к этому относишься, папа. Я засиделся без дела, сосал палец и дулся, как ребенок. Теперь у меня будет занятие.

Инспектор встревожился.

— Что ты собираешься делать, Эл, — разгребать потухшую золу? Почему бы тебе не оставить все как есть?

— Позиция laissez faire[26]Непротивление, невмешательство. (фр.), — глубокомысленно заметил Эллери, — принесла много бед не одним французам и не только в экономике физиократов, а совсем в других областях. Я кажусь тебе моралистом? Боюсь, что в неосвященной земле похоронено слишком много без вины виноватых, у которых не больше прав прославиться среди потомков в качестве убийц, чем у нас с тобой.

— Говори проще, сын. Ты все еще считаешь, вопреки всем доводам, что Слоун невиновен?

— Не совсем так. Я не об этом говорил столь многословно. — Эллери стряхнул ногтем пепел с сигареты. — Я говорю следующее: до сих пор многие элементы этого дела не получили объяснения. И ты, и Сэмпсон, и Пеппер, и комиссар — вы все считаете их мелочью, не относящейся к делу. Я собираюсь их расследовать и буду этим заниматься, сколько потребуется, пока остается хоть самая слабая надежда удовлетворить мои, по общему мнению весьма смутные убеждения.

— А у тебя что-то прояснилось? — вцепился инспектор. — Имеешь представление, кто это сделал, раз уж подозреваешь, что это не Слоун?

— У меня нет ни намека на идею, кто может стоять за этими маленькими преступными вылазками. — Эллери выдохнул облако дыма. — Но в одном я так же уверен, как в том, что в этом мире все не так. Гилберт Слоун не убивал ни Альберта Гримшоу, ни себя.


* * *


Это была бравада, но бравада с твердым намерением. На следующее утро, проведя беспокойную ночь, Эллери сразу же после завтрака кинулся на Восточную Пятьдесят четвертую улицу. Все окна в доме Халкиса были забраны ставнями. Уже не охраняемый снаружи дом казался склепом. Эллери поднялся по ступенькам и позвонил. Дверь ему не открыли, вместо этого он услышал ворчливый голос, совершенно не совместимый с обликом дворецкого:

— Кто это?

Потребовалось много терпения и долгие уговоры, чтобы склонить ворчуна отпереть дверь. Она приоткрылась лишь немного, и в образовавшуюся щель Эллери увидел розовый череп и обеспокоенные глаза Уикса. После этого затруднения закончились. Уикс быстро распахнул дверь, высунулся наружу, стрельнул взглядом по Пятьдесят четвертой улице и, впустив Эллери внутрь, поспешно захлопнул дверь. Завершив манипуляции с замками, Уикс провел Эллери в гостиную.

Оказалось, что миссис Слоун забаррикадировалась в своих комнатах наверху. Имя Квина, как через несколько минут, смущенно покашливая, доложил Уикс, вызвало у вдовы прилив крови к лицу, сверкание глаз и горькие проклятия. Уикс, конечно, очень сожалеет, но миссис Слоун — кхе-кхе — не может, не хочет или просто не станет принимать мистера Квина.

Однако отвергнуть мистера Квина было невозможно. Он с серьезным видом поблагодарил Уикса и, вместо того чтобы повернуть в коридоре к югу, в сторону выхода, пошел к северу — к лестнице, ведущей на верхний этаж. Потрясенный Уикс воздел руки к небу.

План, как получить разрешение миссис Слоун, был проще простого. Он постучал в дверь ее апартаментов и, услышав режущий ухо крик вдовы «Ну кто там еще?», спокойно сказал:

— Тот, кто не верит, что Гилберт Слоун — убийца.

Среагировала она мгновенно. Дверь распахнулась, и миссис Слоун появилась на пороге; она тяжело дышала и жадно искала взглядом Дельфийского оракула, произнесшего эти слова. Однако, осознав, кто такой этот гость, она столь же быстро запылала ненавистью.

— Это обман! Видеть не хочу никого из вас, глупцы!

— Миссис Слоун, — мягко произнес Эллери, — вы несправедливы ко мне. Я вас не обманывал, я верю в то, что сказал.

Гнев поубавился, сменяясь холодным размышлением. Она помолчала, вглядываясь в его лицо. Затем и холодность смягчилась, вдова вздохнула, открыла дверь шире и сказала:

— Извините, мистер Квин. Я... немного расстроена. Входите, прошу вас.

Эллери не стал садиться. Он положил шляпу и трость на стол — роковая табачная коробка Слоуна так и стояла на месте — и начал:

— Давайте сразу к делу, миссис Слоун. Очевидно, вы хотите помочь. Разумеется, вы питаете сильнейшее стремление восстановить доброе имя мужа.

— Господи, ну конечно, мистер Квин.

— Что ж, очень хорошо. Но если вы будете прибегать к уверткам, мы ничего не добьемся. Я намерен тщательно осмотреть каждый зазор этого дела, понять, что прячется в каждой темной, неисследованной щелочке, собрать недостающие лоскутки, чтобы все было на своих местах, и представить полную картину. Мне нужно ваше доверие, миссис Слоун.

— Вы хотите сказать...

— Я хочу, — твердо сказал Эллери, — чтобы вы мне рассказали, зачем несколько недель назад вы приходили к Альберту Гримшоу в «Бенедикт».

Кажется, она полностью ушла в себя, и Эллери ждал без особой надежды. Но когда она подняла взгляд, он понял, что выиграл первую схватку.

— Я расскажу вам все, — просто ответила она. — И да поможет вам Бог... Мистер Квин, когда в тот раз я сказа да, что не ходила в «Бенедикт» к Альберту Гримшоу, я в общем-то не лгала.

Эллери ободряюще кивнул.

— Я не знала, куда шла. Потому что, видите ли, — она примолкла и опустила глаза, — весь тот вечер я следила за мужем...

Повествование давалось ей трудно. За многие месяцы до смерти своего брата Георга миссис Слоун заподозрила, что у мужа завязался тайный роман с миссис Вриленд: ее бесстыдная красота и искушающая близость в доме плюс частые и долгие отъезды Яна Вриленда и эгоистичная чувствительность Слоуна делали связь почти неизбежной. Вырастив в груди червячка ревности, миссис Слоун не могла обнаружить ничего материального, чтобы его подпитывать. Поскольку ей не удавалось проверить подозрения, она хранила молчание и намеренно притворялась несведущей. Но постоянно была настороже, смотрела и слушала, ловя знаки и звуки, которые могли бы означать условленную встречу.

За несколько недель у Слоуна вошло в привычку возвращаться в дом Халкиса очень поздно. Он давал самые разные объяснения — держал червячка на строгой диете. Не в силах вынести терзавшую ее муку, миссис Слоун сдалась и решила получить подтверждение. Вечером в четверг, 30 сентября, муж собрался уйти из дому и назвал в качестве предлога мифическое «совещание»; жена последовала за ним.

Слоун перемещался по городу явно без какой-либо цели, ни с кем, разумеется, не «совещался» и ни с кем вообще не контактировал весь вечер вплоть до десяти часов. Затем он свернул с Бродвея и направился к обшарпанному отелю «Бенедикт». Она вошла в вестибюль вслед за ним. Червячок ей нашептывал, что этому месту суждено стать Гефсиманским садом ее супружеской жизни, что Слоун, действуя в такой странной и скрытной манере, вот сейчас встретится с миссис Вриленд в каком-нибудь противном номере отеля «Бенедикт» с целью настолько отвратительной, что миссис Слоун даже не пускала это в свои мысли. Она видела, как он заговорил с портье у стойки, после чего, держась все так же необычно, пошел к лифту. Когда Слоун разговаривал с портье, она уловила слова «номер 314». Поэтому она тоже подошла к стойке и не сомневаясь, что номер 314 должен был стать местом любовного свидания, спросила соседнюю с ним комнату. Она действовала импульсивно, у нее на уме не было ничего конкретного, не считая, возможно, дикой идеи подслушать преступную пару и ворваться к ним, когда они сольются в похотливом объятии.

Воспоминания об этих возбуждающих моментах зажгли огонь в глазах бедной женщины, а Эллери мягко подогревал бурлившие в ней страсти. И что же было дальше? Она вся вспыхнула — пришлось рассказывать, как она поднялась в снятую и оплаченную комнату, номер 316, приложила ухо к стене... Но не смогла ничего услышать, поскольку каменная кладка в отеле «Бенедикт», в отличие от всего остального, достойна жилища аристократов. Она дрожала у стены, не пропускающей ни звука, и почти готова была разрыдаться, как вдруг услышала, что дверь соседней комнаты открылась. Она подлетела к своей двери и осторожно ее приоткрыла — как раз вовремя, чтобы увидеть, как объект подозрений, ее муж, вышел из номера 314 и зашагал по коридору к лифту... Ну и что думать? Покинув украдкой комнату, она пробежала по аварийной лестнице три этажа вниз и в вестибюле заметила быстро выходившего из отеля мужа. Она, конечно, последовала за ним и с удивлением поняла, что он идет домой. Потом она искусно выведала у миссис Симмс, что миссис Вриленд после обеда вообще не выходила из дому. И тогда она уверилась, что, по крайней мере в тот вечер, Слоун не был повинен в адюльтере. Нет, она не запомнила время, когда Слоун появился из комнаты 314. Она вообще не чувствовала времени.

И это, по-видимому, все, что она могла рассказать.

Она тревожно всматривалась в его лицо, словно спрашивая, дал ли ее рассказ зацепку, хоть какую-то зацепку...

Эллери задумался.

— Пока вы были в комнате 316, миссис Слоун, вы не слышали, чтобы кто-то входил в комнату 314?

— Нет. Я видела, как Гилберт вошел, а затем вышел. Совершенно точно, если бы кто-то открывал или закрывал дверь, пока я была в соседней комнате, я бы услышала.

— Понятно. Это полезная информация, миссис Слоун. И поскольку вы были полностью откровенны, скажите мне еще одну вещь: звонили вы мужу из этого дома в прошлый вторник вечером, в его последний вечер?

— Не звонила — я так и сказала сержанту Вели, когда он спросил меня в ту самую ночь. Я знаю, меня подозревали, что я предупредила мужа, но я этого не делала, мистер Квин, нет, не делала. Я понятия не имела, что полиция собирается его арестовать.

Эллери внимательно посмотрел на нее. Она кажется довольно искренней...

— Может быть, вы припомните, как в тот же вечер, но раньше мы с отцом и Пеппером появились из дверей кабинета, а вы быстро шли по коридору к гостиной. Прошу меня извинить за такой вопрос, миссис Слоун, но я должен знать, слушали ли вы под дверью, перед тем как мы вышли?

Она густо покраснела.

— Я могу быть... да, отвратительной во многом другом, мистер Квин, и, наверное, мое поведение по отношению к мужу... вы теперь можете не поверить, но клянусь, я не подслушивала.

— А если предположить, кто мог подслушать?

У нее даже голос задрожал от злости.

— Миссис Вриленд! Она... она была довольно близка к Гилберту, довольно близка...

— Но этого не скажешь, если судить по истории, которую она нам поведала в тот вечер. Она говорила, что видела, как мистер Слоун ходил на кладбище, — мягко заметил Эллери. — Ее скорее можно было обвинить в злом умысле, чем в защите любовника.

Она вздохнула с сомнением:

— Возможно, я ошибаюсь... Понимаете, я не знала, что миссис Вриленд вам что-то рассказывала в тот вечер. Об этом мне стало известно лишь после смерти мужа, и то из газет.

— Последний вопрос, миссис Слоун. Мистер Слоун никогда вам не говорил, что у него есть брат?

Она покачала головой:

— Ни намеком. В том, что касалось его семьи, он был очень сдержан. Он мне рассказал об отце с матерью — видимо, они были славные, надо думать, из среднего класса, — но никогда не говорил о брате. У меня сложилось впечатление, что он единственный ребенок в семье и вообще последний в роду.

Эллери взял шляпу и трость.

— Будьте терпеливы, миссис Слоун, и, самое главное, ни в коем случае никому не рассказывайте об этих вещах.

Он улыбнулся и быстро вышел из комнаты.


* * *


Но внизу Уикс сообщил ему такое, что он просто зашатался.

Доктор Уордс уехал!

Сгорая от нетерпения, Эллери потребовал от Уикса подробностей. Это уже, знаете ли, нечто! Но Уикс оказался никуда не годным источником информации. Вроде бы шумиха из-за дела Гримшоу заставила доктора Уордса замкнуться в своей непроницаемой британской скорлупе и подумать о путях отхода из этого ярко освещенного дома. После самоубийства Слоуна наложенные полицией запреты были сняты, он собрал вещички, быстро попрощался с хозяйкой — которая, вероятно, была в таком настроении, что и не пыталась его удержать, — выразил соболезнование и был таков. Он уехал в пятницу, и Уикс был уверен, что никто в доме не знает, куда именно.

— И мисс Джоан Бретт тоже, — добавил Уикс.

Эллери побледнел.

— Что — мисс Джоан Бретт? Она тоже уехала? Ради бога, приятель, ты что — язык проглотил?

— Нет, сэр, она еще не уехала, но осмелюсь сказать, сэр, она уезжает, если я правильно выразился, сэр. Она...

— Уикс, — тихо и свирепо прошипел Эллери, — говорите по-английски. В чем дело?

— Мисс Бретт готовится к отъезду, сэр, — сказал Уикс, смущенно покашливая. — Ее служба закончена, так сказать. И миссис Слоун... — он страдальчески закатил глаза, — миссис Слоун уведомила мисс Бретт, что ее услуги больше не понадобятся. Вот так...

— Где она сейчас?

— У себя, наверху, сэр. Укладывается, надо думать. От лестницы первая дверь направо.

Но Эллери уже как ветром сдуло. Он взлетел наверх, прыгая через три ступеньки, подметая лестницу развевающимися полами пальто. Однако на площадке он замер: до него донеслись голоса, и, если слух ему не изменял, один из этих голосов принадлежал мисс Джоан Бретт. Поэтому он решил постоять тихо, зажав трость в руке и вытянув шею, как петух: вперед и чуть вправо... И был вознагражден, услышав, как мужской голос, хриплый от того, что обычно называют страстью, вскричал:

— Джоан! Дорогая! Я люблю...

— Выпить, — раздался холодный голос Джоан, вовсе не похожий на голос молодой женщины, которая внимает джентльмену, признающемуся ей в вечной любви.

— Нет! Джоан, не превращай все в шутку. Я чрезвычайно серьезен. Я люблю тебя, люблю, дорогая. Правда, я...

Шум какой-то возни... Вероятно, обладатель мужского голоса решил подтвердить свое заявление физически. Возмущенный возглас, довольно отчетливый, затем громкое «шмяк!», заставившее поморщиться даже Эллери, хоть он и находился вне пределов досягаемости горячей руки мисс Бретт.

Тишина. Эллери просто чувствовал, что сейчас противники сверлят друг друга враждебным взглядом, а может, даже кружат потихоньку на манер кошек; люди ведь часто принимают их повадки при всплесках неудержимой страсти. Затаив дыхание, он ухмыльнулся, разобрав бормотание мужчины:

— Зря ты так, Джоан. Я не хотел тебя пугать...

— Испугать меня? О Небо! Уверяю тебя, я ни капельки не испугалась, — раздался голос Джоан, высокомерно-насмешливый.

— А, да провались оно все! — У мужчины лопнуло терпение. — Так-то ты принимаешь предложение руки и сердца? Да честное...

— Какое такое честное? Как ты смеешь клясться при мне, ты... осел! — воскликнула Джоан. — Мне следовало тебя отхлестать. О, никогда в жизни меня так не унижали. Оставь мою комнату сию минуту!

Эллери распластался по стене. Яростный, сдавленный рык, дверь распахнулась, потом захлопнулась, всколыхнув весь дом, — и Эллери выглянул из-за угла как раз вовремя, чтобы увидеть дикую жестикуляцию мистера Алана Чини, топающего по коридору, со сжатыми кулаками и трясущейся головой.

Когда мистер Алан Чини исчез в своей комнате, заставив старый дом второй раз содрогнуться от молодой страсти, вложенной в простое действие закрывания двери, мистер Эллери Квин удовлетворенно поправил галстук и без колебаний подошел к двери мисс Джоан Бретт. Он поднял трость и постучал, очень учтиво. Тишина. Постучал снова, громче. На этот раз в ответ послышалось абсолютно невоспитанное хлюпанье носом, сдавленное рыдание и голос Джоан:

— И не смей приходить сюда снова, ты... ты...

— Мисс Бретт, это Эллери Квин, — сказал Эллери самим невозмутимым тоном, словно девичьи рыдания и есть самый естественный ответ на стук гостя в дверь.

Хлюпанье прекратилось мгновенно. Эллери терпеливо ждал. Затем еле слышный голос прерывисто проговорил:

— Входите, п-прошу, мистер Квин. Д... ве... рь открыта.

Он толкнул дверь и вошел.

Мисс Джоан Бретт стояла у кровати, в кулачке с побелевшими суставами зажат мокрый носовой платок, на щеках выступили два геометрически правильных красных кружочка. Комнатка очень приятная — на полу, на стульях, на кровати разбросаны одежда и милые женские пустяки самого разного назначения. На креслах лежали две открытые дорожные сумки, а на полу разинул пасть небольшой пароходный сундук. На туалетном столике Эллери заметил, не подав виду, фотографию в рамке, лежавшую лицевой стороной вниз, словно ее поспешно перевернули.

Теперь Эллери был — он это мог, если хотел, — очень дипломатичным молодым человеком. Данные обстоятельства, вероятно, требовали тонкой стратегии и словоохотливой близорукости. По этой причине он довольно бессмысленно улыбнулся и спросил:

— Что вы сказали, мисс Бретт, когда я постучал в первый раз? Боюсь, я не совсем разобрал ваши слова.

— О! — Это «о» было тоже еле слышно. Джоан указала на стул и сама села напротив. — Ну... я часто разговариваю сама с собой. Глупая привычка, правда?

— Вовсе нет, — сердечно произнес Эллери, усаживаясь. — Вовсе нет. Многие выдающиеся люди имеют такую склонность. Она должна означать, что у любителя поговорить с самим собой имеются деньги в банке. У вас, мисс Бретт, есть деньги в банке?

Она слабо улыбнулась:

— Не очень много, и, кроме того, знаете ли, я их перевела... — Пятна румянца сошли с ее щек, она легонько вздохнула. — Я покидаю Соединенные Штаты, мистер Квин.

— Да, Уикс мне сказал. Мы будем безутешны, мисс Бретт.

— О-ля-ля! — Она рассмеялась. — Вы разговариваете как француз, мистер Квин. — Она потянулась к кровати и взяла сумочку. Показала на сундук: — Это мой багаж... Какую тоску наводят на меня путешествия по морю. — Ее рука возникла из сумочки с пачкой билетов на пароход. — Это визит по долгу службы? Я действительно уезжаю, мистер Квин. Вот зримые доказательства моего намерения отплыть. Надеюсь, вы не скажете, что мне нельзя?

— Я? Какой ужас, нет, конечно. А вы хотите уехать, мисс Бретт?

— В данный момент, — тут она скроила зверскую рожицу и показала зубки, — очень хочу.

Лицо Эллери глуповато вытянулось.

— Понимаю. Все эти убийства и самоубийства, естественно, действуют угнетающе... Но я вас не задержу. Цель моего визита вовсе не такая дурная. — Он серьезно посмотрел на нее. — Как вам известно, дело закрыто. Тем не менее, осталось несколько вопросов, непонятных и, возможно, несущественных, которые продолжают беспокоить мою упрямую голову... Мисс Бретт, с какой именно целью вы посетили кабинет в ту ночь, когда Пеппер вас там видел?

Она спокойно посмотрела на него холодными голубыми глазами:

— Значит, мое объяснение не произвело на вас впечатления... Сигарету, мистер Квин? — Он отказался, и она закурила сама, спичка в пальцах не дрожала. — Очень хорошо, сэр. «Прежде чем сбежать, секретарша рассказывает все» — так, наверное, назвали бы это ваши бульварные газетки. Я вам исповедаюсь, и смею думать, вас ожидает колоссальный сюрприз, мистер Квин.

— Вот уж в чем у меня нет ни малейших сомнений.

— Приготовьтесь. — Она глубоко затянулась, и дым потянулся из ее хорошенького ротика, расставляя знаки препинания во фразах. — Перед вами, мистер Квин, леди-детектив.

— Нет!

— А вот да! Я работаю в лондонском музее Виктории — не в Ярде, сэр, нет-нет. Это было бы чересчур. Просто в музее, мистер Квин.

— Да пусть меня выпотрошат, четвертуют, посадят на кол и сварят в масле, — пробормотал Эллери. — Вы говорите загадками. Музей Виктории, да? Дорогая моя, именно о таких новостях мечтают детективы. Проясните ситуацию.

Джоан стряхнула с сигареты пепел.

— Это прямо мелодрама. Я обратилась к Георгу Халкису по поводу приема на работу, будучи штатным следователем музея Виктории в то время. Я отрабатывала один след, который вел к Халкису, — путаные и обрывочные сведения о том, что он замешан в краже картины из музея. Возможно, как укрыватель краденого.

Эллери уже не усмехался.

— Что за картина, мисс Бретт?

Она пожала плечами:

— Просто деталь. Весьма ценное полотно — подлинный Леонардо да Винчи, шедевр, найденный не так давно одним из разъездных сотрудников музея. Деталь фрески, над которой Леонардо работал во Флоренции в первое десятилетие шестнадцатого века. Этот холст Леонардо, по-видимому, выполнил после того, как первоначальный проект фрески был оставлен. «Деталь из «Битвы за знамя» — под таким названием эта картина значится в каталоге...

— Какая удача, — прошептал Эллери. — Продолжайте, мисс Бретт. Я весь внимание. Каким образом в этом замешан Халкис?

Она вздохнула:

— Мы считали его укрывателем, но больше ничего ясного. Только смутное ощущение, как вы, американцы, любите говорить, «горбом чувствуешь», и никакой точной информации. Но позвольте мне начать с соответствующего места.

Рекомендации, с которыми я пришла к Халкису, были в общем-то настоящие. Сэр Артур Юинг, давший мне характеристику, — это реальная фигура, один из директоров музея, а также известный в Лондоне торговец произведениями искусства. Он, конечно, был посвящен в тайну, и рекомендации тоже были ее частью. Я и раньше проводила для музея следствия такого рода, главным образом в Европе, но в Америке никогда. Директора требовали полной секретности, я должна была работать под прикрытием, проследить путь картины и попытаться ее найти. Факт кражи скрывали от общественности объявлениями о «реставрационных работах».

— Начинаю понимать.

— Я знала, что у вас острый ум, мистер Квин, — строго сказала Джоан. — Так вы позволите мне продолжать рассказ или лучше прекратить?.. Все время, пока я находилась в этом доме как секретарь мистера Халкиса, я пыталась отыскать нить, ведущую к Леонардо, но мне так и не удалось обнаружить ни малейшего намека на картину ни в его бумагах, ни в разговорах. Это обескураживало меня, ведь наша информация казалась достоверной.

И теперь я перехожу к мистеру Альберту Гримшоу. Дело в том, что картина была похищена из музея одним смотрителем, который называл себя Грэмом, но чье настоящее имя, как мы позднее узнали, было Альберт Гримшоу. Первую надежду, первый осязаемый знак, что я на верном пути, я получила вечером тридцатого сентября, когда этот Гримшоу возник на пороге. По описанию, которое у меня имелось, я сразу поняла, что это и есть тот самый вор Грэм. А он тогда бесследно исчез из Англии, и целых пять лет, прошедших с момента кражи, его не могли найти.

— Ох, здорово!

— Спокойно. Я силилась услышать хоть что-нибудь через двери кабинета, но не смогла ничего разобрать из его разговора с мистером Халкисом. И на следующий вечер я тоже ничего не узнала, когда Гримшоу явился с неизвестным — лица было не разглядеть. Дело осложнилось тем, — она помрачнела, — что мистер Алан Чини выбрал именно этот момент, чтобы ввалиться в дом в пьяном виде, почти не держась на ногах, и, пока я занималась им, посетители ушли. Но в одном я уверена — Гримшоу и Халкис должны были знать, где спрятан Леонардо.

— Значит, как я понимаю, на обыск кабинета вас вдохновила надежда, что среди пожитков Халкиса могли появиться какие-то новые записи — новая ниточка к картине?

— Точно. Но этот обыск, как и все прочие, не принес успеха. Понимаете, время от времени я сама обследовала дом, магазин, галереи, и я уверена, что в помещениях, принадлежащих Халкису, Леонардо нет. С другой стороны, тот неизвестный, спутник Гримшоу, кажется мне лицом заинтересованным, — вся эта секретность, нервозность мистера Халкиса, — заинтересованным в картине. Я убеждена, что он-то и есть тот роковой ключ к судьбе Леонардо.

— И вам не удалось установить личность этого человека?

Она раздавила сигарету в пепельнице.

— Нет. — Потом с подозрением взглянула на Эллери: — А что? Вам известно, кто это?

Эллери не ответил. Его глаза рассеянно бродили по комнате.

— Ну и легонький вопрос, мисс Бретт... Ситуация так драматично движется к кульминации, а вы возвращаетесь к своим пенатам. Почему?

— По той простой причине, что это дело стало для меня неподъемным.

Она порылась в сумочке, достала письмо с лондонским штемпелем и передала Эллери. Он прочел его без комментариев. Оно было напечатано на бланке музея Виктории и подписано директором.

— Понимаете, я все время держала Лондон в курсе моих успехов или, скорее, отсутствия успехов. Это ответ на мой последний отчет, где речь шла о неизвестном. Вы сами видите, что мы в тупике. Из музея мне пишут, что некоторое время назад инспектор Квин прислал по телеграфу странный запрос и в результате возникла переписка — наверное, вам это известно — между директором и нью-йоркской полицией. Разумеется, сначала директор не знал, как и что отвечать, поскольку ему пришлось бы раскрыть всю историю. Этим письмом, как вы видите, я уполномочена довериться нью-йоркской полиции и по собственному усмотрению принять решение о дальнейших действиях.

Она вздохнула, помолчала.

— Мое собственное усмотрение определяется твердым убеждением, что теперь это дело вышло за границы моих скромных возможностей. Я собиралась позвонить инспектору, рассказать ему всю эту историю и вернуться в Лондон.

Эллери отдал письмо, и она аккуратно убрала его опять в сумочку.

— Да, — сказал он. — Я склонен согласиться, что ведущий к картине след чересчур запутался и теперь больше толку было бы от профессионалов, чем от одиночки, к тому же любителя. С другой стороны... — он помедлил, — может быть, только я и сумел бы помочь вам в этих на первый взгляд безнадежных поисках.

— О, мистер Квин! — Джоан просияла.

— А согласится музей оставить вас в Нью-Йорке, пока сохраняется шанс вернуть Леонардо без скандала и фанфар?

— О да, конечно, мистер Квин! Сейчас же телеграфирую директору.

— Да, пожалуйста. И еще, мисс Бретт, — он улыбнулся, — я бы на вашем месте пока не ходил в полицию. Даже к моему отцу, да хранит его Бог. Полезней для дела, если вы пока останетесь — как бы это выразиться помягче? — под подозрением.

Джоан вскочила:

— Это мне нравится! Приказывайте, командир! — Она шутливо изобразила стойку «смирно» и отдала честь.

Эллери усмехнулся:

— Уже сейчас видно, что из вас получится восхитительная espionne[27]Шпионка (фр.).. Очень хорошо, мисс Джоан Бретт, отныне и впредь мы союзники, у нас с вами маленькое тайное entente[28]Согласие (фр.)..

— И к тому же cordiale[29]Сердечное (фр.). «Сердечное согласие» — так назывался союз между Великобританией, Францией и Россией, заключенный перед Первой мировой войной — «Антанта»., я надеюсь? — Она счастливо вздохнула. — Волнующие перспективы.

— Но и опасные, может быть, — сказал Эллери. — И несмотря на наш союз, лейтенант Бретт, кое-что мне лучше держать от вас в тайне, ради вашей же безопасности. — У нее лицо вытянулось, и он похлопал ее по руке. — Не из подозрений к вам — слово чести, дорогая. Но пока просто доверьтесь мне.

— Хорошо, мистер Квин, — серьезно произнесла Джоан. — Я полностью в ваших руках.

— Не надо, — поспешно сказал Эллери, — это слишком сильное искушение. Такая привлекательная женщина... Ну все, к делу! — Он отвернулся, избегая ее наигранно изумленного взгляда, и начал размышлять вслух: — Давайте посмотрим, как нам себя вести. Гм... Нужно найти уважительную причину, которая могла бы вас задержать... Каждый понимает, что ваша служба здесь завершена... Болтаться в Нью-Йорке без дела — это может вызвать подозрения... Жить здесь, в доме Халкиса, вам нельзя... Есть! — Он взволнованно схватил ее за руки. — Есть одно место, где вы можете остановиться, причем оправданно, так что никто ничего не заподозрит.

— И что это за место?

Они сели рядом, на кровати, сблизив головы.

— Вы ведь в курсе всех личных и деловых интересов Халкиса. И есть один джентльмен, любезно согласившийся разобраться в его запутанных делах. Его зовут Джеймс Нокс!

— О, превосходно, — прошептала она.

— Значит, вы понимаете, — быстро продолжал Эллери, — что Нокс, втянутый в эту канитель, от которой у него, наверное, уже голова трещит, будет рад помощи знающего человека. Только вчера вечером я слышал от Вудрафа, что у Нокса секретарь болеет. Я устрою все таким образом, что Нокс сам вас пригласит, и все возможные подозрения улягутся. Но вам нужно помалкивать, радость моя, прошу вас, поймите: придется притворяться, что вам нужна эта работа, и выполнять ее честно — никто не должен знать, что вы не та, кем кажетесь.

— На этот счет можете не опасаться, — решительно сказала Джоан.

— Верю. — Он встал, поискал шляпу и трость, бормоча себе под нос: — Хвала тебе, Моисей! Теперь и мне есть чем заняться... До свидания, ma lieutenante![30]Мой лейтенант (фр.). Оставайтесь в этом доме, пока не получите весть от всемогущего Нокса.

Он уклонился от выражений благодарности Джоан и выскочил из комнаты. Дверь тихо закрылась за ним. Но в холле он приостановился, а потом, со злой усмешкой на губах, зашагал по коридору и постучался к Алану Чини.


* * *


Спальня Алана Чини наводила на мысль о руинах, оставленных после себя канзасским смерчем. Вокруг валялись самые разные вещи: похоже, молодой человек не отказывал себе в удовольствии подраться с собственной тенью. Сигаретные окурки, как солдатики, лежали на полу, там, где их бросили. Волосы мистера Чини словно прошли через трепальную машину, глаза яростно метались в воспаленных орбитах.

Он кружил по комнате, расхаживал по ней, мерил ее шагами вдоль и поперек, пожирая ее голодными взглядами — что бы еще такое сокрушить. «Какой неуемный юноша!» — подумал Эллери, стоя с вытаращенными глазами на пороге и оглядывая расстилающееся перед ним поле битвы.

— Да входите же, черт подери, кого там несет! — буркнул молодой человек, а потом резко затормозил, разглядев своего гостя, и рявкнул: — Ну а вам-то что нужно?

— Поговорить с вами. — Эллери закрыл дверь. — Кажется, я вас застал в более или менее активном настроении. Но я не стану злоупотреблять ни минутой вашего, без сомнения, драгоценного времени. Можно присесть или эту беседу следует вести с соблюдением всех пунктов дуэльного кодекса?

Какие-то остатки вежливости в молодом Алане, видимо, сохранились, поскольку он промямлил:

— Конечно. Садитесь, пожалуйста. Извините. Вот, сюда можно. — И он смахнул со стула окурки прямо на пол, и так уже замусоренный.

Эллери уселся и первым делом принялся наводить блеск на стекла пенсне. Алан наблюдал за ним с каким-то рассеянным раздражением.

— Итак, приступим, мистер Алан Чини, — начал Эллери, прочно водрузив пенсне на свой прямой нос. — Я пытаюсь прояснить некоторые аспекты этого печального дела с убийством Гримшоу и самоубийством вашего отчима.

— Какое к черту самоубийство! — парировал Алан. — Ничего подобного.

— Да? И ваша матушка говорила так несколько минут назад. Ваша уверенность базируется на чем-то конкретном?

— Нет. Наверное, нет. Впрочем, не важно. Он умер, лежит на глубине шести футов под землей, и этого не поправишь. — Алан упал на кровать. — Что у вас на уме, Квин?

Эллери улыбнулся:

— Бесполезный вопрос, не отвечать на который вам больше нет резона. Почему вы сбежали полторы недели назад?

Алан лежал на кровати неподвижно и курил, устремив взгляд на старый поцарапанный дротик, висевший на стене.

— Дротик моего старика. Африку он считал своим личным раем.

Алан бросил сигарету, вскочил с кровати и возобновил бешеную беготню по комнате, бросая свирепые взгляды в северном направлении — то есть примерно в сторону спальни Джоан.

— Ладно, — резко бросил он. — Я расскажу. Во-первых, я был полным дураком, что сбежал. Типичная маленькая кокетка, вот кто она такая, черт бы побрал ее ангельское личико!

— Чини, дорогой, вы о чем? — озаботился Эллери.

— О том, каким слепым ослом я был, вот о чем! Вот вам, Квин, обычная для всех времен и народов история о юном «рыцаре», — сказал Алан, стиснув крепкие молодые зубы. — Я был тогда влюблен — влюблен, заметьте! — в эту, ну... да ладно, в эту Джоан Бретт. Ну и заметил, как она постоянно что-то вынюхивает, высматривает, ищет... Бог знает что. Об этом я ни разу ни словом не обмолвился — ни ей, ни кому-то еще. Самопожертвование влюбленного и прочая чепуха. Когда инспектор стал ее поджаривать, что, мол, Пеппер видел, как она крутилась вокруг сейфа в ночь после похорон дяди... черт, я не знал, что и думать. Это ведь как дважды два: пропало завещание, убит человек. Кошмар. Я решил, что она как-то замешана... Ну и... — Дальше он забормотал что-то совсем невнятное.

Эллери вздохнул:

— Ах, любовь! Чувствую, как цитаты плотною толпой окружают меня, но, вероятно, мне не стоит... Итак, наш мастер Алан, подобно благородному сэру Пеллеасу, отвергнутому надменной красавицей, вскочил на широкую спину своего белого жеребца и ускакал вдаль в поисках приключений, достойных рыцаря...

— Пусть так, если вы желаете насмешничать, — огрызнулся Алан. — Вот я и... ну да, я так и поступил, да. Вел себя совершенно по-дурацки, играл в галантного рыцаря, как вы сказали, — намеренно сбежал, чтобы перевести подозрения на себя. Ха! — Он горестно пожал плечами. — А стоила она того? Разве ответишь? В общем, я рад, что выболтал всю эту треклятую историю: теперь можно об этом забыть — да и о ней тоже.

— И вот это, — пробормотал Эллери, — называется расследованием убийства. А, отлично! Пока психология не научится распознавать и брать в расчет все причуды человеческих побуждений, раскрытие преступлений так и не станет наукой... Спасибо, сэр Алан, тысяча благодарностей, и не отчаивайтесь, я просто требую. И всего вам хорошего!


* * *


Приблизительно через час мистер Эллери Квин сидел в кресле напротив адвоката Вудрафа в скромных апартаментах этого джентльмена, расположенных среди каньонов нижнего Бродвея, попыхивая превосходной сигарой из коробки, приберегаемой адвокатом для особых случаев. Вяло текла ничего не значащая беседа. Адвокат Вудраф, по его же меткому выражению, в данный момент страдал своего рода умственным запором. Он был груб, желчен и время от времени сплевывал в блестящую плевательницу, предусмотрительно поставленную на круглый резиновый коврик рядом с письменным столом. Самая суть его сетований и ругательств сводилась к тому, что никогда, за все годы интенсивной работы адвокатом, ситуация с завещанием не преподносила ему таких головоломных сложностей, как запутанное дело о собственности Георга Халкиса.

— Нет, Квин, — разнылся он, — вы не представляете, с чем мы столкнулись, — понятия не имеете! Нашелся этот клочок сгоревшего нового завещания, и теперь мы должны установить наличие принуждения, иначе все имущество станет легкой наживой для... Ох, ладно. Ставлю что угодно, бедняга Нокс очень сожалеет, что согласился стать душеприказчиком.

— Нокс? Ах да. Хлопот полон рот?

— Что-то ужасное! В конце концов, даже до определения правового статуса имущества требуется кое-что сделать. Создать подробный перечень — у Халкиса масса барахла. Наверное, все ляжет на мои плечи, обычно все этим и заканчивается, если душеприказчик занимает такое положение, как Нокс.

— Ну, может быть, — индифферентно предположил Эллери, — раз у Нокса секретарь болеет, а мисс Бретт временно сидит без дела...

Сигара в зубах Вудрафа закачалась.

— Мисс Бретт? Слушайте, Квин, а это идея. Конечно! Ей же все известно о делах Халкиса. Я, пожалуй, подкину но Ноксу. Думаю, мне будет...

Посеяв семена, Эллери очень скоро распрощался и, чрезвычайно довольный собой, бодро зашагал по Бродвею.


* * *


А адвокат Вудраф — не прошло и двух минут, как за широкой спиной Эллери закрылась дверь, — уже названивал по телефону мистеру Джеймсу Дж. Ноксу.

— Я тут подумал, что поскольку мисс Джоан Бретт теперь больше нечего делать в доме Халкиса...

— Вудраф! Превосходная мысль!

В результате мистер Джеймс Дж. Нокс с глубоким вздохом облегчения поблагодарил адвоката Вудрафа за его блестящую вдохновляющую идею и, едва положив трубку, тут же велел соединить его с домом Халкиса.

А заслышав голос мисс Бретт, он изложил ей эту идею совсем как свою. Мистер Джеймс Дж. Нокс попросил мисс Бретт прямо с завтрашнего дня перейти к нему на службу и поработать над документом о передаче имущества. Кроме того, зная, что мисс Бретт британская подданная и не имеет постоянного местожительства в Нью-Йорке, мистер Нокс предложил ей пожить в его, Нокса, доме, тем более что неизвестно, сколько это времени займет...

Мисс Бретт приняла предложение сдержанно — за вознаграждение, нужно отметить, значительно более приличное, чем она получала от прежнего нанимателя, американца греческого происхождения, чьи кости мирно упокоились в склепе предков. Разговаривая с Ноксом, она не переставала удивляться, как это мистер Эллери Квин изловчился так быстро все устроить.


Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий