Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Безумие Джона Джонса The Insanity of Jones
II

Поскольку Джонс был вынужден работать в обстановке крайне для себя неприятной, у него вошло в привычку в конце дня немедленно выкидывать из головы все дела. В рабочее время он по возможности строжайше себя контролировал, не давая воли своим фантазиям и не допуская, чтобы какой-нибудь внезапный внутренний порыв помешал исполнению служебных обязанностей. Но после работы этот строгий контроль переставал действовать, и он начинал жить в свое удовольствие.

Современных книг по интересующим его предметам он не читал и, как уже говорилось, не занимался никакой специальной практикой, не принадлежал ни к какому обществу, забавляющемуся тем, что до конца не может быть выражено, однако просто и естественно, едва покинув свое рабочее место, вступал в иные сферы, давним обитателем которых являлся, чувствуя себя там, как дома. По сути это, конечно, было явное раздвоение личности: между Джонсом из пожарной страховой компании и Джонсом из царства загадочного существовал тщательно продуманный договор, по условиям которого две его жизни не пересекались, и под угрозой сурового наказания граница между ними не должна была нарушаться в неурочный час.

Как только клерк страховой компании попадал в свою квартиру под самой крышей одного из домов в Блумсбери и менял деловой костюм на домашний, железные двери конторы захлопывались где-то далеко позади, а перед ним распахивались чудесные врата из слоновой кости, и он вступал в обитель цветов, пения и прекрасных скрытых дымкой форм. Иногда он совершенно терял связь с внешним миром, забывая и о еде, и о сне, — лежал в трансе, и его мысли витали где-то в облаках. Или же, не в состоянии отличить формы воплощенные от форм невоплощенных, выходил на воздух и гулял по улицам, на перепутье двух миров, где-то недалеко от тех сфер, в которых всегда живут, мыслят и черпают вдохновение поэты, святые и величайшие из художников. Однако плоть не допускала полного высвобождения, впрочем, случалось и так, что он чувствовал себя абсолютно независимым от телесной оболочки и тогда никаких препон для него не существовало.

Однажды вечером он пришел домой совершенно изможденный тяжелой дневной работой. Менеджер был груб, несправедлив и зол более обычного, и Джонс едва не изменил своей отработанной тактике молчаливого презрения. Все как-то не ладилось, а настроение шефа с течением дня лишь ухудшалось: он стучал своим огромным кулаком по столу, оскорблял, придирался — одним словом, вел себя в соответствии со своим естеством, обычно прикрытым тонким слоем официальной учтивости. Он сделал все, чтобы задеть больные места своего секретаря, и хотя Джонс, к счастью, обитал в сферах, с высоты которых это безобразие воспринималось как буйство дикого животного, все же напряжение давало о себе знать. Дома Джонс впервые задумался о том, что есть, наверное, какие-то пределы, за которыми он не сможет себя больше сдерживать.

Случилось ведь и кое-что необыкновенное. В результате возникшей в их отношениях нервозности, когда нервы секретаря уже были напряжены до предела из-за незаслуженных оскорблений, менеджер вдруг повернулся к нему, сидящему в углу между сейфами, всем телом, и сверкающие, налитые кровью глаза, увеличенные стеклами очков, встретились с глазами Джонса. В то самое мгновение другая личность секретаря, которая неустанно вела наблюдение, быстро возникла из потаенных глубин его существа и поднесла зеркало к лицу менеджера.

Настал миг озарения: на секунду — всего лишь на одну беспощадную секунду ясного видения — Джонс узнал в менеджере высокого темного человека из своих дурных снов, и в его мозгу словно взорвалось знание о том, что в прошлом этот человек причинил ему какое-то страшное зло.

Видение это вспыхнуло и исчезло, бросив его из жара в холод и снова в жар, и он ушел из конторы с четким убеждением, что приближается наконец время свести счеты и подвести неизбежные итоги в делах с этим человеком.

Однако по своей неизменной привычке он смог вместе с рабочим сюртуком отбросить в сторону все эти неприятные воспоминания и немного подремать в кожаном кресте перед камином, после чего отправился, как обычно, пообедать во французский ресторанчик в Сохо, мечты же перенесли его в царство цветов и дивного пения, к Невидимому, которое и было источником его истинной жизни. Ведь именно так было устроено сознание Джона Джонса, а сложившиеся годами привычки лишь способствовали необходимым и обязательным формам поведения.

У дверей ресторанчика он вдруг остановился, так как вспомнил, что едва не забыл об одной назначенной встрече. С кем он договаривался и где, Джонс вспомнить не мог. Кажется, речь шла об обеде или послеобеденном времени, потом он вспомнил, что это было связано с его конторой, но, как ни напрягал память, она отказывала, а обозначенная сегодняшним днем страница в карманном календаре была пуста: очевидно, он по какой-то причине не сделал записи. Постояв немного и безрезультатно попытавшись вспомнить назначенное время и место встречи или по крайней мере того, с кем договорился, он вошел в зал и сел.

Пусть подробности и ускользнули из памяти, однако его подсознание, казалось, об этой встрече знало, так как внезапно у него упало сердце, и он почувствовал, что охвачен ожиданием и, несмотря на усталость, крайне возбужден. Это ощущение назначенной встречи было столь сильным, что рано или поздно обязательно бы заставило всплыть в памяти все конкретные подробности.

В ресторане ощущение не только не исчезло — оно усилилось: кто-то его ждал — кто-то, с кем он явно договаривался о встрече. Итак, некто ожидал его в этот самый вечер и приблизительно в это время. Но кто? И где? Джонс почувствовал странную внутреннюю дрожь и сделал огромное усилие, чтобы держать себя в руках и быть готовым ко всему, что бы ни случилось. И вдруг его неожиданно осенило: местом встречи был этот самый ресторанчик и, более того, человек, с которым он условился, находился уже здесь, ждал его где-то совсем рядом.

Джонс беспокойно огляделся и начал изучать лица окружающих. В основном здесь обедали французы, они громко болтали, смеялись и оживленно жестикулировали; было немало таких же, как и он, клерков — их привлекали низкие цены и хорошая кухня, — но ни одного знакомого лица он не увидел, пока наконец взгляд его не упал на человека, сидящего в углу напротив — на том месте, которое обычно занимал он сам.

«Вот тот, кто меня ждет!» — сразу подумал Джонс.

Он это знал. Человек сидел в самом углу, на нем было толстое, застегнутое на все пуговицы пальто. Лицо очень бледное и заросшее густой черной бородой. Сперва секретарь его не узнал, но, когда тот поднял голову и глаза их встретились, Джонса охватило чувство, что перед ним некто, кого он когда-то давно знал очень близко. Если бы не борода, лицом этот господин напоминал одного пожилого клерка, стол которого стоял рядом со столом Джонса, когда он только начинал работать в страховой компании. Клерк неизменно проявлял по отношению к нему доброту и внимание и немало помогал ему. Однако через секунду наваждение исчезло, так как Джонс вспомнил, что Торп — так звали клерка — уже пять лет как умер. Сходство, очевидно, объяснялось прихотливой игрой памяти.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, затем Джонс, по своему обыкновению, начал действовать интуитивно — пересек зал и сел на свободное место напротив знакомого незнакомца: он почему-то чувствовал, что должен объяснить тому свое опоздание и то, что едва вовсе не забыл о встрече.

Однако, как ни старался, достойного объяснения придумать не смог.

— Да, вы и вправду опоздали, — спокойно сказал неизвестный, едва Джойс успел открыть рот. — Но это неважно. К тому же вы забыли о назначенной встрече, но и это ничего не меняет.

— Я знал, знал, что была какая-то договоренность, — пробормотал Джонс, проведя рукой по лбу, — но как-то…

— Сейчас вы все вспомните, — продолжал визави, мягко улыбаясь. — Мы условились о встрече вчера ночью, когда вы крепко спали, но сегодняшние неприятные события на некоторое время затмили вашу память.

Пока незнакомец говорил, в голове у Джонса действительно забрезжило воспоминание — перед мысленным взором возникла и тут же исчезла какая-то рощица, фигуры прохожих, незнакомец же на мгновение изменился, как бы разросся, и глаза его чудесно просияли.

— О! — смог лишь выдохнуть Джонс. — Это было там — в иных сферах?

— Конечно, — ответил незнакомец, и лицо его озарилось улыбкой. — Вы все сейчас вспомните, всему свое время, пока же вам нет нужды опасаться.

Его голос был замечательно мягок, как шепот ветра, и клерк сразу успокоился. Они еще некоторое время сидели в ресторане, но Джонс не мог припомнить, говорили они о чем-нибудь или просто ели. Позже он вспомнил только, что к нему подходил и что-то шептал на ухо старший официант, что на него странно поглядывали посетители, кое-кто даже смеялся, а потом его собеседник встал и первым вышел из ресторана.

Они быстро и молча шли по улицам. Джонс изо всех сил старался воскресить в памяти все, что произошло во время его глубокого сна, поэтому шел не разбирая дороги. Однако было ясно: он знает, куда лежит их путь, не хуже своего спутника, поскольку часто переходил улицы первым, уверенно нырял в переулки, а неизвестный безропотно следовал за ним, как бы подтверждая правильность избранного им маршрута.

На улицах было очень людно, обычная вечерняя лондонская толпа передвигалась в свете витрин магазинов, но они, подобно дыму, проходили сквозь нее — ничто не замедляло их быстрого шага. Чем дальше они шли, тем реже встречались прохожие и меньше становилось машин; вскоре они миновали дом лорда-мэра, пересекли пустынную площадь перед Королевской биржей и направились вниз по Фенчерч-стрит неподалеку от Тауэра, смутно возвышавшегося в дымных сумерках.

Все это Джонс помнил очень хорошо, ему казалось, что именно ясное ощущение цели так сокращало расстояние. Но только когда Тауэр остался позади и они свернули на север, он начал замечать, что все сильно изменилось и они вдруг оказались в местности, освещаемой только звездами, где было мало домов и начинались луга и поля. По мере того как его глубинное сознание все более брало верх над будничными событиями, исчезало чувство усталости, и он понимал, что передвигается в неких сферах, скрытых за занавесом причинных связей, что не обманывается более своими ощущениями и освободился от нелепой околдованности пространством и временем, а потому не особенно удивился, когда, обернувшись, увидел, что его спутник изменился — сбросив свое пальто и черную шляпу, он теперь передвигался совершенно бесшумно.

На короткое мгновение Джонс увидел его высоким, как дерево, разросшимся в пространстве, подобно огромной тени — туманной, с зыбкими контурами, — сопровождаемой звуком, похожим на шелест крыльев во тьме; но стоило ему остановиться, потому что сердце его сжалось от страха, как тот вновь принял свои обычные формы, и Джонс отчетливо разглядел уже знакомую фигуру на фоне зеленеющих полей.

Затем секретарь увидел, как его спутник ощупывает свое лицо, и вот уже черная борода куда-то пропала…

— Так вы все-таки Торп! — проговорил Джонс, нисколько не удивившись.

Они стояли друг против друга на пустынной аллее, под закрывавшими звезды кронами деревьев, в ветвях которых слышались печальные вздохи.

— Да, я Торп, — ответил голос, звучавший, как шелест ветра. — И я явился из нашего далекого прошлого, чтобы помочь вам, ибо мой долг перед вами огромен и в этой жизни у меня было мало шансов его оплатить.

Джоне тут же вспомнил, как добр был к нему этот человек, и теплая волна любви нахлынула на него при мысли о друге, рядом с которым его душа, возможно, на протяжении многих веков шествовала таинственным путем духовной эволюции.

— Помочь мне? Сейчас?.. — прошептал Джонс.

— Вы поймете меня, как только проникните в свою настоящую память и припомните, какой огромный долг я обязан вам отдать за верность и добро в давно минувшие дни, — тихо, подобно вздоху ветра, ответил его собеседник.

— Между нами не может стоять вопрос о долгах, — услышат Джонс свой собственный голос.

Он запомнил принесенные ему ветром ответ и улыбку, озарившую на мгновенье суровые черты его забытого друга.

— Речь идет не о долгах, конечно, но о большой для меня чести.

Джонс почувствовал, как его сердце рванулось из груди навстречу этому человеку, навстречу испытанному веками и оставшемуся верным другу. Он сделал попытку взять его за руку. Но тот, словно сотканный из тумана, ускользнул, на мгновение у клерка все поплыло перед глазами, как будто зрение ему вдруг изменило.

— Так вы мертвы? — едва слышно вымолвил он с дрожью в голосе.

— Пять лет тому назад я оставил тело, которое вы знали, — ответил Торп. — Раньше я пытался помогать вам интуитивно, не будучи уверенным, что опознал вас. Но теперь я могу сделать для вас гораздо больше.

Ощущая ужас предчувствия и со страхом в душе, секретарь начинал что-то понимать.

— Это имеет отношение к…

— …к вашим прошлым делам с менеджером… — тихо закончил за него Торп, а усилившийся ветер, громко зашелестев в листве, унес конец фразы.

Память Джонса, которая лишь начинала пробуждаться в глубинных пластах сознания, вдруг внезапно, как по мановению волшебной палочки, померкла, и он пошел за своим спутником через поля, по пропитанным ароматами лугам, вдыхая настоянный сладкими запахами прохладный воздух. Так они подошли к большому мрачному дому, одиноко стоящему на краю леса. Дом казался необитаемым, окна были плотно занавешены черным, и клерк, глядя на здание, почувствовал такую ни с чем не сравнимую тоску, что у него защипало в глазах и он готов был разрыдаться.

Ключ повернулся в замке с резким скрежетом, дверь распахнулась в высокую залу, и они услышали беспорядочные шорохи и шепот, как будто навстречу им вышло множество людей. Казалось, пространство было наполнено какими-то туманными формами, которые плавно перетекали одна в другую, Джонс почти видел воздетые руки и смутные очертания полузнакомых лиц, которые необходимо было узнать. В сердце его, задавленном тяжестью нахлынувших воспоминаний, словно раскручивалась какая-то много веков неподвижная пружина.

Они шли по анфиладе, а позади с приглушенным стуком закрывались двери и тени словно отступали в глубь дома и таяли, забирая с собой все эти руки и лица. Снаружи гудел ветер, и его завывания сливались с глубокими вздохами, наполнявшими дом подобно шуму волн; а когда Джонс и его спутник поднялись по широкой лестнице и пошли под сводами комнат с похожими на стволы деревьев колоннами, он понял, что здесь, слой за слоем, копились воспоминания о его собственном далеком прошлом.

— Это обитель прошлого, — прошептал где-то рядом Торп, когда они тихо переходили из комнаты в комнату. — Обитать вашего прошлого. От подвалов до чердака она полна воспоминаний о ваших датах, думах и чувствах, начиная с самых ранних стадий вашей эволюции и до сего дня. Обитель поднимается почти до облаков, а в длину достигает середины леса, который вы видели, однако самые дальние ее помещения населены бесчисленными призраками эпох столь далеких, что, даже если нам и удастся их разбудить, все равно вы их уже не вспомните. И все же настанет день, когда они предъявят вам свои права, и вам придется их узнать и держать перед ними ответ — им не знать покоя, пока они вновь не оживут в вас и не добьются окончательной справедливости. А сейчас следуйте за мной, и вы встретитесь с тем особым воспоминанием, к которому мне дозволено вас сопровождать, ибо вам надлежит узнать, какая огромная сила действует в вашей нынешней жизни; и тогда, в зависимости от степени вашего совершенства, вы либо поднимете меч правосудия, либо возвыситесь до великого всепрощения.

Льдинки возбуждения покалывали содрогающееся сердце клерка, когда, следуя за своим спутником, он слышал доносившиеся и сверху, и снизу, и из самых отдаленных помещений движения и вздохи сонмов спящих. В неподвижном воздухе они звучали, как аккорды натянутых в самом основании дома струн.

Пробравшись крадучись между огромных колонн, поднявшись по изгибам лестницы и пройдя несколько темных коридоров и холлов, Джонс и его спутник остановились наконец перед маленьком дверью под низким сводом, где тени были особенно густыми.

— Не отходите от меня и помните: вы не должны издать ни звука, — прошептал провожатый Джонса; обернувшись, чтобы ответить, клерк увидел, что лицо его посуровело и, став вдруг необычайно бледным, как будто даже слегка светилось во тьме.

Переступив порог, они погрузились в кромешную тьму, но постепенно Джонс стал различать в дальнем углу слабый красноватый свет, ему даже привиделись какие-то фигуры, занятые неведомым действом.

— Теперь смотрите! — прошептал Торп, когда они, прижавшись к стене, стали ждать. — Но не забудьте — надо хранить полное молчание. Это сцена пытки.

Неожиданно Джонса охватил такой страх, что у него задрожали колени, хотелось повернуться и убежать, однако какая-то беспощадная сила держала его, делая побег невозможным. Не сводя глаз с красных отблесков, он осел у стены на пол и стал ждать.

Фигуры, освещенные собственным тусклым мерцанием, не распространявшимся на тьму вокруг, двигались все быстрее, вскоре Джонс услышал негромкое клацанье цепей и чьи-то мучительные стоны. Послышался звук закрывающейся двери, после чего Джонс видел лишь одну фигуру — обнаженного старика, прикованного цепями к какой-то металлической конструкции на полу. Джонс, не отрываясь, смотрел, и вдруг его память встрепенулась от ужаса — лицо старика и его седая борода показались ему знакомыми, как будто он видел их не далее как вчера.

Другие фигуры исчезли, и старик стал центром кошмарной картины. Медленно, с душераздирающими стонами, по мере того как тлеющие угли разгорались в ровное пламя, старческое тело выгибалось, извиваясь от невыносимой муки, и лишь запястья и щиколотки оставались прикованными к железной раме. Крики и всхлипы заполнили комнату, и у Джонса было ясное ощущение, что эти звуки порождает его горло, что это его запястья и щиколотки скованы раскаленными цепями, что это его спину сжигает огонь…

— Испания! — прошептал голос рядом — Четыре века назад.

— За что? — едва мог вымолвить клерк, покрываясь холодным потом, хотя знал ответ, прозвучавший из тьмы:

— Просто необходимо узнать имя одного из ваших друзей, чтобы предать его смерти.

С негромким треском в стене прямо над пыточной жаровней открылось раздвижное окошко, и, озаренное тем же багряным светом, в нем показалось лицо… Джонс едва сумел подавить вопль, поскольку сразу узнал высокого темного человека из своих снов, который сейчас пожирал взглядом извивающуюся внизу старческую плоть; губы палача двигались, будто что-то говорили, но слов не было слышно.

— Он опять выпытывает то имя, — объяснил Торп, а клерк старался одолеть в себе неистовую ненависть и отвращение, которые то и дело грозили перерасти в крик. Щиколоткам и запястьям его было так больно, что он с трудом мог усидеть на месте, но некая беспощадная сила приковывала его к зрелищу.

Он увидел, как старик, издав яростный вопль, поднял голову и плюнул в лицо мучителю; окошко вновь задвинулось, а минутой позже пламя под несчастным вспыхнуло ярче… Старик выгнулся дугой, запахло паленой плотью, седая борода свернулась кольцом и обуглилась; тело безжизненно упало на раскаленное докрасна железо, но тут же вновь забилось в агонии, крики, ужаснее которых нет в мире, разбились о стены камеры… И опять со скрипом открылось окошко, и в нем показалось страшное лицо палача.

И вновь он спросил имя, и вновь не получил ответа; но на этот раз, после того как задвинулось окно, открылась дверь, и в камеру медленно вошел высокий худой человек с порочным лицом, черты которого были искажены бессильной яростью. В кровавых отсветах пламени палач выглядел как сам князь тьмы. В руке он сжимал острый, раскаленный добела железный прут.

— Теперь убийство! — Шепот Торпа донесся, казалось, откуда-то издалека.

Джонс хорошо знал, что ему предстоит увидеть, по не в состоянии был даже закрыть глаза. До этого все ужасающие физические мужи несчастной жертвы он ощущал так, будто это пытали его; но теперь, глядя немигающими глазами на пытку, он почувствовал и нечто иное, а когда высокий человек неспешно подошел к жаровне и проткнул раскаленным железом сначала один глаз, а затем другой, Джонс услышал слабое шипение, от чудовищной боли глаза его готовы были выпрыгнуть из орбит. И тогда, не в силах более сдерживать себя, он издал пронзительный крик и рванулся вперед, чтобы схватить мучителя и разорвать его в клочья.

Тут же — в мгновение ока — все исчезло, поглощенное ворвавшейся в камеру тьмой, и Джонс почувствовал, что его поднимает какая-то исполинская сила, сравнимая с ураганным ветром, и быстро уносит в пространство…

Очнувшись, он обнаружил, что стоит перед тем же большим мрачным домом и рядом с ним полускрытый мраком Торп. Массивные двери как раз закрывались, но, прежде чем они захлопнулись, ему привиделась стоящая на пороге огромная, завернутая в покрывало фигура с горящими глазами и с чем-то сверкающим в руке — похоже, это был огненный меч…

— Теперь идемте! Скорее! Все кончено, — прошептал Торп.

— Кто тот темный человек?.. — задохнулся, быстро двигаясь вслед за своим спутником, клерк.

— В этой, нынешней жизни он менеджер страховой компании.

— А жертва?

— Вы!

— А друг, имя которого он… Я его так и не выдал?

— Тем другом был я, — ответил Торп, и голос его становился все более похожим на плач ветра. — Вы в мучениях расстались со своей жизнью, чтобы сохранить мою.

— И в этой жизни мы опять все втроем были вместе?

— Да. Такие силы стихают не скоро, и справедливость не восстанавливается до тех пор, пока каждый не пожнет то, что посеял.

У Джонса было странное ощущение, будто он соскальзывает в какое-то иное измерение. Торп перестал казаться реальным, скоро он уже не сможет задавать ему вопросы. Клерк вдруг почувствовал себя совершенно разбитым, силы его были на исходе.

— Скажите скорее, — воскликнул он, — в чем смысл явленного мне видения?! Что я должен делать?

Ветер пронесся по полю и ворвался с завыванием в лес, наполнив его голосами и шелестом призрачных крыл.

— Чтобы послужить правосудию, — ответил Торп, и голос его донесся подобно прилетевшему издалека порыву ветра. — Это бывает доверено тем, кто много страдал, но не сдался. Зло нельзя исправить злом, но вы жили столь достойно, что… — голос был уже едва слышен где-то над головой, — …что вам дозволено либо карать, либо… — Джонс окончательно потерял из виду очертания фигуры Торпа, казалось, он исчез, растворился в лесной чаще. Голос его доносился сквозь кроны деревьев очень слабо и поднимался все выше: —…либо вы возвыситесь до великого всепрощения…

Голос окончательно затих, заглушённый плачем налетевшего из-за леса ветра…


Джонс дрожал, озираясь по сторонам. Наконец он заставил себя встряхнуться и протер глаза. В комнате царила тьма, огонь в камине погас; было холодно, тело затекло. Все еще дрожа, он поднялся из кресла и зажег газ. На улице завывал ветер; взглянув на часы, клерк увидел, что уже очень поздно и пора ложиться спать.

Джонс даже не переоделся: должно быть, заснул, сидя в кресле, сразу, как пришел домой. Он явно не обедал, так как чувствовал сильный голод.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть