Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Путешествуя с призраками Traveling with Ghosts: A Memoir
8. Мельбурн, Виктория, АВСТРАЛИЯ. Август 2002 г.

На два месяца мы остались только вдвоем. Путешествовать с рюкзаками по Китаю было нелегко. Но наши общие впечатления и разочарования стали шутками «для двоих», понятными только нам. Тайными прозвищами и словами, которые я шептала в жаркое тепло его шеи.

Даже после смерти Шона мы по-прежнему были только вдвоем. Я и его тело. В храме на острове Пханган, потом в Бангкоке, откуда я, наконец, повезла гроб в Мельбурн.

Австралийка, служащая паспортного контроля, взяла мой паспорт. Я поморщилась, когда она бухнула штамп на самую первую страницу: « Прибытие 16 авг. 2002 г .». Ровно неделя после того вечера на пляже.

Девушка махнула рукой, мол, проходи, и повернулась ко мне аккуратным хвостиком рыжевато-каштановых волос, чтобы пригласить следующего из очереди. Я перевела взгляд с еще влажных чернил штампа на дату выдачи паспорта: 2 авг. 2002 г. Отныне и впредь всякий раз, как я раскрою свой паспорт, в нем будет этот штамп. Я понимала, что буду носить его при себе долго – очень долго.

Двери из зала таможенного контроля разошлись с резким вздохом, словно я прошла через вакуум, и сердце мое сжалось, когда я увидела лица родителей Шона. Все слова, которые приходили мне в голову, исчезли еще в гортани. Я двинулась к ним на непослушных ногах и обняла – вначале его отца, потом мать. Это был первый раз, когда я обнимала их. И я, и мать Шона не могли унять дрожь.

Поначалу я испытала облегчение от возможности разделить свое бремя. Я почти перестала есть и спать и только что с ног не падала. Я была благодарна за то, что его отец занялся организацией похорон.

Но прошло совсем немного времени – и мне стало не хватать этого бремени. Конечно, мне с самого начала не хватало Шона, но я обнаружила, что мне не хватает теперь его мертвого тела, тяжкой ноши ответственности. Тело Шона было моим – моим полностью. Как только дела взяли в руки его родители, мне безумно захотелось – физически – вернуть себе право собственности на его тело.

Всего через пару часов в Мельбурне я уже распаковывала вещи Шона в гостиной дома его родителей, окруженная его родными и друзьями. Отец Шона уже забрал наши отснятые пленки на проявку, и я, как в тумане, объясняла, где были сделаны те или иные фотографии. Снимки с Хадрина я засунула в самый низ стопки и вместо них показывала им квартиру Шона и группы его студентов в Чанше, нас двоих, улыбающихся среди облаков в Чжанцзяцзе.

Вечернее солнце в окне за нашими спинами уже начало меркнуть, когда я расстегнула рюкзак Шона. На самом верху лежали две пары маленьких, ярких шелковых пижамок.

– Это для девочек, – я передала завернутые в пластик розовый и красный свертки его старшему брату. – А это для вас, – вручила контрафакт сумочки Gucci его жене. Никто не произнес ни слова, пока я отдавала пиратские DVD его приятелям, деревянную буддийскую маску его матери. Я выкладывала друг за другом безделушки, корешки билетов и футболки, пока опустевший рюкзак Шона не лег скомканной кучкой на полу.

Потом разные люди стали забирать себе то, что осталось от Шона. Кит сунул в нагрудный карман паспорт сына, его брат взял наши путеводители Lonely Planet по Китаю и Таиланду, его друзья поделили диски и одежду. Я оставила кое-что себе: его серебряное кольцо и очки в проволочной оправе, путевой дневник и шарф футбольного клуба «Барселона», который он купил, когда мы только-только познакомились, и брал с собой на зиму в Китай. Всем нам хотелось оставить себе хоть что-то, что можно было сохранить.


Прежде я не раз бывала в доме родителей Шона по адресу Дикин-стрит, 99. В последний раз я приезжала сюда одна. Шон к тому времени уже уехал в Китай, но хотел, чтобы я приехала в гости, пусть и в его отсутствие. Он говорил, что ему нравится мысль, что люди, которые больше всего для него значат, собрались вместе на другой стороне света. Так что, в очередной раз оказавшись проездом в Мельбурне, я поехала к ним на ужин.

У нас с его отцом Китом была общая любовь к морепродуктам, особенно сырым устрицам, и нам нравилось знакомить друг друга с редкими винами. Я всегда привозила с собой от одной до трех бутылок с острова Кенгуру, потому что, хоть местные виноделы все строили и строили планы развивать экспорт, каждый сезон местные выпивали весь запас досуха. В тот вечер мы сравнивали Admiral’s Reserve с Porky Flat Shiraz, прежде чем перейти к Dudley’s Shearing Shed Red.

Это было австралийской осенью. Когда я снова появилась на Дикин-стрит – и снова одна, – зима была в разгаре.

Перед похоронами весь дом как будто замер. Словно само время застряло где-то между Таиландом и Мельбурном. Его отец никак не мог назначить час церковной панихиды, потому что мы не знали, когда нам отдадут тело Шона. Я прибыла в Австралию вместе с гробом на седьмой день после его смерти, а на десятый была заказана панихида.

Я жила в семье Шона, и мы вместе считали часы до момента, когда он будет похоронен.

Я помогала Киту выбрать музыку для панихиды: Beatles , Бен Харпер, Дэвид Грэй и Crowded House . Друзья Шона приносили бутылки с виски и калуа, и мы посреди дня пили виски с колой и водку.

Я сидела вместе с его старшими братьями, Майклом и Кевином, на заднем дворе у плавательного бассейна. Их глаза были того же оттенка, что и недвижная голубая вода, того же оттенка, что у Шона. В жиденьком зимнем солнечном свете мы складывали и составляли в стопки памятные открытки, которые распечатал его отец.

«С любовью в память о Шоне Патрике Брайане Рейлли, рожденном 26 октября 1976 г. и умершем 9 августа 2002 г. Ему было 25 лет. Да упокоится с миром».

Я складывала открытку за открыткой – фото на лицевой странице напротив стихотворения на обороте:

У могилы моей ты, рыдая, не стой.

Меня нет здесь, я в ней не почию, друг мой!

Стал я тысячей буйных, веселых ветров,

Стал брильянтовым блеском пушистых снегов… —

и представляла, как Шон со стоном закатывает глаза и высмеивает эту элегию: «Не хотите ли черного хлебушка ко всей этой патоке, Мисс?»

Конечно, Шон никогда не сказал бы такого своим родителям. Он родился вскоре после того, как двухлетнему Кевину поставили диагноз – лейкемия. Младенческих фотографий почти не было, поскольку он провел первые несколько лет своей жизни, разъезжая по больницам, где его брат проходил курсы химиотерапии. Эти годы сформировали личность Шона. Он был солнечным и жизнерадостным, располагающим к себе, готовым сотрудничать и помогать. Он никогда не хотел причинять никаких лишних хлопот и неприятностей.

Я спала на старой двуспальной кровати Шона в крохотной спаленке, в которой он вырос, рядом с боковым входом, которым все пользовались вместо парадного. Как последнему из трех сыновей, «младшенькому», Шону досталась самая маленькая спальня в доме. Как-то раз он рассказал мне, что в детстве спал лицом вниз, чтобы не дать своему носу вырасти огромным, – это ему «по секрету» подсказал Майкл. Я лежала без сна ночью в его постели, пытаясь уснуть лицом вниз и представляя, как Шон делал то же самое. Было такое ощущение, что я задыхаюсь.


Мои родители прилетели из Калифорнии на похороны и держались не на виду, стараясь не мешать общей скорби. Они прилетели на два дня позже меня и улетели на пять дней раньше. Останавливались у дяди и тети Шона. Хотя я была благодарна родителям за приезд, в те дни, последовавшие за смертью Шона, я предпочитала компанию людей, которые были к нему ближе всех. Но на самом деле я не принадлежала по-настоящему ни к его семье, ни к кругу друзей.

Я не была уроженкой Эссендона, равно как и любого другого района Мельбурна. Я даже не была австралийкой. Я не росла рядом с ним, не знала его так долго, как знали они. Нам не представился шанс пожениться. И я больше не была беременна.

За пару месяцев до этого мы с Шоном рано утром выехали автобусом из Сианя к Хуашаню. Было без пары минут восемь, но уже душно и жарко, и автобус пропах выхлопными газами и по́том. Мы с Шоном запрыгнули в автобус, думая, как нам повезло успеть на него перед самым отбытием. А потом водитель еще несколько часов кружил вокруг вокзала, надеясь собрать достаточно пассажиров, чтобы заполнить свободный ряд в центре. Я ерзала на сиденье, стараясь уклониться от сломанной распорки и найти такое положение, чтобы уменьшить давление на мочевой пузырь, и вдруг осознала… я забыла принять противозачаточную таблетку! Но ведь это была только одна пропущенная таблетка, и я приняла ее, как только мы добрались до Хуашаня.

К тому времени как Шон умер, у меня была трехнедельная задержка, а у него – три недели сплошных нервов. Шон обожал своих двух племяшек, Иден и Софи, и горел желанием стать отцом. Но не прямо сейчас. Мы были слишком молоды. Он хотел еще многое успеть сделать.

После его смерти на меня навалилось все сразу: тошнота, бессонница, эмоции, головокружение, и боли в животе, казалось, были вызваны скорее шоком и горем. Я была так сосредоточена на том, чтобы добиться выдачи тела Шона, что все время забывала о беременности. А потом перестала быть беременной. Через четыре дня после гибели Шона у меня случился выкидыш – в одиночестве, в номере бангкокского отеля.

Эта беременность была случайной. Первые недели я была напугана и одинока. Но я отчаянно хотела этого ребенка. Потерять его – значило потерять последнее, что осталось от Шона.


С его друзьями мы провели один из моих первых вечеров в Мельбурне в баре «Черри» на улице ACDC -лейн, шумном и темном, одном из любимых мест Шона. Рюмки с Jagermeister стояли перед нами в ряд, и Стиви Ди сказал, что он всем сердцем сочувствует мне. Он сказал, что, должно быть, это очень тяжко – после всех интимных моментов, и при том, что Шон нарисовал такую ясную картину нашего будущего.

Именно это я никак не могла выбросить из головы: мы с Шоном должны были все еще ездить по Таиланду, может быть, побывать в Краби на западном побережье или в северных горах Чиангмая, прежде чем вернуться в Китай, а потом и в Мельбурн, чтобы начать жить вместе. Все, что осталось мне теперь, – это призраки той жизни, которая могла бы у нас быть.

Под конец вечера мы со Стиви сидели рядом на диване, и он держал меня в объятиях, пока я плакала – рваными, задыхающимися рыданиями, которые оставили темное влажное пятно на его футболке. И все же Австралия еще никогда не казалась мне такой чужой, и я никогда еще не чувствовала себя настолько посторонней среди друзей Шона.

Следующим вечером, уже в другом баре, Марти сказал мне, что скоро собирается поехать в Куала-Лумпур. Сказал, что ждет – не дождется добраться туда и «просто повеселиться». А еще рассказал о том вечере, когда узнал о Шоне. Он и его приятель, Дэн, отправились на костюмированную вечеринку в Лондоне. Они мрачно сидели в углу, пока к ним не подошла какая-то девица.

– Так, всё! – сказала девица, стаскивая их со стульев и ведя танцевать. – Хватит! Мы забудем об этом и будем веселиться!

Марти сделал долгий глоток из своей кружки с Victoria Bitter, потом переплел пальцы рук, заложив их за шею. Посмотрел на меня и улыбнулся.

– Это как раз то, что было мне нужно. Понимаешь?

Даже отец Шона, Кит, вел себя с той стойкостью, которую я не могла найти в себе. Он сказал, что заплакал лишь один раз, в ду́ше. Он взял только два отгула и сразу вернулся к работе. Я понимала, как сильно он, должно быть, скорбит. Должно быть, ему легче было справляться с рабочими обязанностями и отвлекающими факторами, чем терпеть пустоту дома. «Выше нос, – то и дело повторял Кит. – Хватит уже этих кислых лиц. Неужто Шон хотел бы видеть нас такими подавленными?»

Я знала, что он прав. Шон не хотел бы видеть нас такими подавленными. Но я все равно постоянно ловила себя на мысли: он умер всего восемь дней назад, родным Шона просто еще придется это понять.


После летней жары Китая и Таиланда в Мельбурне я постоянно мерзла. Накануне похорон в серый мокрый зимний день небольшая группа родственников и друзей собралась, чтобы увидеть тело Шона. Там были мои родители, Кит, Майкл, Кевин и Стиви. Мы вошли в похоронное бюро «Братья Тобин», и стало еще на несколько градусов холоднее. Я дрожала, пока мы ждали, и пыталась не обращать внимания на застоявшуюся химическую вонь, висевшую в воздухе. Поскольку я уже провела столько времени с телом Шона, я подошла к нему последней. Когда, наконец, настала моя очередь, я вошла в комнатку, смежную с фойе, и побрела между рядами пустых стульев к открытому деревянному гробу. Первое, на что я обратила внимание, были его волосы. Наверное, их старательно уложили так, чтобы скрыть надрезы после вскрытия, но выглядели они странно тонкими и рыжими. Шон вечно воевал со своими густыми темными кудрями, стригся коротко и просто, приглаживал их пахнущей карамелью глиной для укладки Fudge Putty . А этот гладкий, воздушный, высушенный феном начес, который они выбрали для последней демонстрации тела, выглядел абсолютно нелепо. Я даже хмыкнула про себя, представляя, в какую ярость пришел бы Шон.

Он был мертв уже девять дней. Его тело провело неделю в тропической жаре, подверглось вскрытию, пролетело в самолете через полсвета – и теперь было слишком опухшим, чтобы поместиться в его собственную одежду. Грудная клетка была так раздута, что на ней туго натягивался даже костюм старшего из братьев.

Я с облегчением увидела, что он хотя бы выглядит презентабельнее, чем когда, бледный и обнаженный, он лежал на металлической каталке для вскрытия в Бангкоке. Одри, мать Шона, решила, что не перенесет вида его тела, и осталась дома. Но именно таким увидел Шона его отец. Я никак не могла решить, плохо это или хорошо, что тело, лежавшее там, было совершенно не похоже на Шона.

Когда я наклонилась, чтобы поцеловать его, от него исходил запах порошка талька. Губы давно сползли, обнажив зубы, и кожа была восковой, жесткой и холодной. А потом я никак не могла уйти, повернуться к нему спиной. Я отступала медленно, опустившись вначале на стул рядом с его гробом и постепенно отодвигаясь назад, по стульям, которые стояли ближе к двери. Это был последний раз, когда я видела его тело, и я фиксировала взгляд на его лице, пока борта гроба постепенно поднимались, заслоняя его от меня. Я успела добраться только до среднего ряда стульев, и тут моя мама пришла забрать меня.

Когда мы уходили, к нам подошел директор похоронного бюро. Он был высокий и худой и одет в соответствующий случаю темный костюм. Протягивая мне руку, он поклонился так низко, что чуть не переломился пополам, и поцеловал в щеку.

– Я слышал, что вы заключили помолвку. Поздравляю.

Я не представляла, что можно было сказать в ответ. Спасибо? или Поздравляете?.. Вы что, шутите? Это был первый из многих эпизодов, когда какой-нибудь благонамеренный человек говорил что-то такое, что вышибало из меня остатки разума, вызывая желание смеяться, и плакать, и ругаться, и вопить – все одновременно.


Позже в тот же день мы с Китом и Стиви Ди тестировали звуковую систему в сложенной из красного кирпича приходской церкви св. Терезы, где должна была проходить панихида. In My Life, Shall Not Walk Alone, Don’t Dream It’s Over, Say Hello Wave Goodbye и Mull of Kintyre . Я стояла одна в задней части темной пустой церкви, слушая музыку и плача. Мимо проходил молодой священник, засунув кисти рук в длинные рукава сутаны.

– Подумываете выйти здесь замуж, милая?

Я покачала головой и обеими ладонями отерла глаза. Мне едва удалось выдавить из себя:

– Это для похоронной службы.

– Ну… – протянул он и подмигнул мне: – Когда-нибудь!


На следующий день я стояла в передних рядах церкви Св. Терезы, одетая в черные брюки, майку и кардиган, которые привезла мне мама из Калифорнии. Когда я прошла вместе с родственниками Шона в первый ряд, Одри тихо всхлипывала, жалуясь, что все на нее смотрят. Но теперь все смотрели на меня. Я обвела взглядом море хорошо знакомых и незнакомых лиц и подумала, что на моих похоронах никогда не будет столько людей. Казалось, здесь собрался весь Эссендон.

Мои руки тряслись, когда я подносила микрофон к подбородку. У меня не было никаких заметок, но я точно знала, что хочу сказать. Я сделала долгий прерывистый вдох – и краем глаза увидела Майкла и Стиви, готовых увести меня. Они оба выступали первыми, а у меня уже ничего не осталось в памяти от их слов. Кажется, один из них пошутил насчет того, что Шон храпел. Я выдохнула и попыталась начать, но подавилась рыданием. Майкл сделал шаг вперед, чтобы взять у меня микрофон, но я только крепче его сжала.

Когда я в первый раз сказала, что хочу сказать надгробное слово, Кит возразил, что Майкл и Стиви Ди уже произнесли речи, и он не думает, что священник позволит еще и третью. Но я настаивала. И теперь не могло быть и речи о том, чтобы ничего не сказать – после того как мне пришлось побороться за свое место здесь. Полностью занятые церковные ряды были недвижны и безмолвствовали; все смотрели и ждали. Я выдохнула из легких весь воздух и начала заново:

– Когда мои друзья и родственники в США спрашивали меня, что я люблю в Шоне, я говорила им, что он спонтанный, нежный, забавный, верный, честный, участливый, очаровательный и дурашливый. И что у него самое великодушное сердце на свете, не важно, о чем идет речь, – о том, чтобы уступить место в переполненном автобусе, или поднять по лестнице тяжелый чемодан незнакомой женщины, или угощать пивом всех своих приятелей, или покупать подарки для родных. Везде, где мы с ним бывали, он думал о других людях. Когда мы путешествовали по Китаю и Таиланду, он раздавал мелочь и подарки всем маленьким детям, которые попадались ему на пути. Он щекотал девушек, занимался реслингом с парнями и заигрывал с их матерями. Не раз и не два женщины в отелях, где мы останавливались, с которыми он флиртовал, говорили мне, какая я счастливица. И хотя почти невозможно чувствовать себя счастливицей сейчас, потеряв человека, с которым я была готова провести остаток своей жизни, завести детей, вместе стареть… я знаю, что мне повезло любить его и еще больше повезло быть любимой им.


После панихиды и похорон Шона на кладбище Фокнер состоялись поминки – в местном ирландском пабе «О’Салливэн Сайбин». Я вцепилась в свою кружку с «Гиннессом», бесцельно блуждая среди его друзей, которые знакомили меня с его знакомыми.

Девушки, которые учились с Шоном в начальной школе, рассказали мне, каким симпатягой его считали в четвертом классе.

Пожилые женщины, которых я никогда прежде не видела, пожимали мне локоток и говорили, что я молода и красива и что мужчины будут бегать за мной толпами. Что я найду другого. Скоро.

Чей-то брат спросил меня, правда ли, что я была в воде вместе с ним, правда ли, что я первой почувствовала медузу, правда ли, что я пыталась проводить реанимацию, но Шон все равно умер на пляже?

Во мне зародилось желание оказаться в какой-нибудь стране, языка которой я не знаю. Такое ощущение, будто я оказалась там, где меня никто не понимает, уже было, но здесь этот общий словарный запас мне все время мешал.

По-прежнему сжимая в руке кружку с пивом, я рано ушла с поминок вместе с Сэмми, который, по всеобщему мнению, был лучшим другом Шона. Я пронесла эту кружку через пару оживленных улиц и через железнодорожные пути по дороге к квартире Сэмми на Роуз-стрит.

Я знала Сэмми год с лишним. Не так давно он пережил рак и теперь страдал из-за смерти Шона так же сильно, как я. В день похорон Кит отвел меня в сторону и попросил присмотреть за Сэмми, а позднее я узнала, что он так же отвел в сторонку Сэмми и попросил позаботиться обо мне.

Та ночь была ужасна. Мы с Сэмми спали вполглаза, вцепившись друг в друга. Просыпались среди ночи в поту – таком, что простыни промокли насквозь. От слез у нас была так заложена носоглотка, что дыхание получалось затрудненным, и мы будили друг друга громкими свистевшими в носу вдохами и выдохами. Но следующий день обещал быть еще тяжелее.

С тех пор как умер Шон, у меня все время находились какие-то дела: разбираться с тайской полицией, страховой компанией Шона и австралийским консульством, забирать его тело с Пхангана и везти в Бангкок, а потом в Мельбурн, помогать его родителям с похоронами и решать, что сказать в своем надгробном слове.

А этот следующий день был тем днем, когда я должна была решить, что делать дальше.


Я полагала, что у меня сложится какая-то жизнь с семейством Рейлли. У меня были непринужденные отношения с Китом, подкрепленные морепродуктами и ширазом. И Шон говорил, что я нравлюсь его матери, Одри, и что она всегда решала, что ей нравятся его прежние подружки, только после того, как он с ними расставался. Со своими родителями я гораздо более открыто говорила о личной жизни, но Шон сказал, что Одри поймет, насколько у нас все серьезно, когда мы в октябре станем жить вместе.

Я ехала вместе с Рейлли на похороны Шона, мы сидели вместе в первом ряду на панихиде, и это я вышла вперед, чтобы забрать розы из гроба Шона, перед тем как его опустили в землю. После того как я покинула Мельбурн – после того как я обняла и расцеловала его родителей на прощанье и Кит отвез меня в аэропорт, но еще до того, как трава пустила корни на могиле Шона, его родители перестали отвечать на мои звонки, электронные и обычные письма. Во время моего последнего приезда к ним на Дикин-стрит, больше чем через полтора года после похорон, Одри не вышла из своей комнаты.

Может быть, я была для них ужасным напоминанием. Может быть, они думали, что я могла его спасти, может быть, винили меня еще в чем-то. Может быть, они не могли отделаться от желания, чтобы на его месте оказалась я. Может быть, хоть я и считала их своей семьей, они, глядя на меня, видели только своего мертвого сына. В итоге я лишилась и Шона, и единственных других людей на Земле, которые относились к нему так же, как я.

Памятная фотография Шона была сделана в доме его родителей годом раньше, в Рождество. Я провела тот день, качая на коленке младшую племянницу Шона, Софи, разговаривая по телефону со своими родителями, а потом читала другой его племяннице, Иден, сидя на диване в гостиной. Иден хотела, чтобы родители съездили домой за ее красными солнечными очками, чтобы очки у нас с ней были одинаковыми.

На этом фото Шон легко улыбается в камеру – его темные волосы коротко пострижены и торчат, на щеке – ямочка, от уголков глаз разбегаются морщинки за края квадратной оправы очков. Когда нас снимали, я сидела рядом с ним, мое бедро было прижато к его бедру, а рукой он обнимал меня за талию. Но потом, чтобы вставить фотографию в рамку, меня тщательно вырезали. Однако я улыбалась. Я думала тогда, что проведу еще не одно Рождество так же, как это.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть