Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги В нужное время The Right Time
Глава 4

Алекс всегда была очень близка с отцом, особенно после того, как они остались одни, но смерть Кармен сблизила их еще больше. Со временем Алекс оправилась от потрясения, вызванного смертью матери. Жизнь ее вошла в прежнюю колею, пожалуй, стала даже спокойнее, поскольку теперь девочку не мучили напрасные надежды и тщетные ожидания того, что однажды мама приедет или позвонит.

Еще больше прежнего Алекс пристрастилась к книгам. Серию про Нэнси Дрю они с отцом закончили пару месяцев назад, и Эрик решил, что пора уже ей потихоньку переходить на взрослые книги. Начать можно, пожалуй, с «дамских» детективов, спокойных и не страшных, вроде Агаты Кристи. Так он и сделал – и новыми героями Алекс стали Эркюль Пуаро и мисс Марпл: вместе с ними, шаг за шагом, она распутывала изощренные преступления и приходила в восторг, когда удавалось самой найти разгадку раньше, чем сыщик объявлял ее изумленным читателям.

Алекс не только читала, но и сочиняла. Преподаватель литературы в четвертом классе отмечал, что у нее явный поэтический дар. В пятом классе Алекс получила первый приз за душераздирающий рассказ о девочке, у которой убили маму. А через два года после смерти Кармен, когда Алекс училась в шестом классе, учитель литературы мистер Фарбер позвонил Эрику на работу и попросил завтра зайти в школу. Голос его звучал серьезно, даже мрачно, будто Алекс что-то натворила. Эрик недоумевал: до сих пор у его дочери не возникало проблем в школе! Самой Алекс он решил ничего не говорить, пока не выяснит у учителя, в чем дело.

В школу Эрик отправился с некоторым трепетом – и волнение его только усилилось, когда учитель с хмурой гримасой протянул ему шесть тетрадных листочков, исписанных старательным детским почерком.

– По-моему, вам следует это прочесть, мистер Уинслоу, – сообщил он похоронным тоном. – Мы с коллегами не знаем, что и думать!

«Что же она такое написала?!» – размышлял Эрик, принимая листочки. Объяснилась в ненависти кому-то из учителей? Пригрозила покончить с собой? Физиономия мистера Фарбера заставляла предполагать самое худшее.

Но ничего подобного: дочь написала рассказ, и, начав читать ее сочинение, Эрик скоро обнаружил, что всерьез увлечен чтением.

Алекс писала смело и уверенно, с мастерством, не характерным для одиннадцатилетнего ребенка. На первой странице она описала место действия и представила читателю персонажей. Вторую посвятила завязке сюжета, причем весьма умелой, заставляющей заинтересоваться и гадать, что произойдет дальше. Все шло хорошо до третьей страницы, но там случилось убийство: жестокое, кровавое, в лучших традициях любимых триллеров Эрика. На четвертой на сцене появился детектив, обаятельный и циничный, готовый даже над свежим трупом отпускать сомнительные шуточки. Сюжет развивался стремительно: на пятой странице действие совершило несколько неожиданных поворотов, а на шестой детектив разоблачил убийцу, человека, которого никто (и даже сам Эрик) не подозревал!

«Отличная работа! – думал Эрик. – Такой рассказ сделал бы честь и взрослому писателю! Похоже, не зря я приучал Алекс к детективам!»

Гордо улыбаясь, он вернул сочинение учителю. Но тот почему-то не разделял его радости.

– Вы понимаете, – проговорил он, сверля отца суровым обвиняющим взглядом, – что для одиннадцатилетней девочки ненормально писать подобное? Фантазии о насилии у ребенка – повод как минимум для консультации у психолога! Вы знали, что она страдает такими фантазиями?

– Нет, не знал, но, честно, я впечатлен, – ответил Эрик, не совсем понимая, чем озабочен учитель.

– Мистер Уинслоу, улыбаться здесь нечему! Рассказ вашей дочери свидетельствует о том, что у нее серьезные психологические проблемы!

– А по-моему, – возразил Эрик, оскорбленный в лучших чувствах, – он свидетельствует о том, что у моей дочери несомненный талант. Это рассказ уже сложившегося писателя. Построение сюжета безупречно, а развязка удивила даже меня. Я постоянно читаю детективы и триллеры, это мое хобби, и мы с Алекс часто их обсуждаем. Она многому научилась у моих любимых авторов.

– Понимаете ли вы, насколько нездорово для ребенка в столь юном возрасте фантазировать о жестоких убийствах? Да дети не должны даже знать о таких вещах! Взгляните еще раз на рассказ – он как будто сочинен взрослым человеком!

– По-моему, это комплимент ее писательскому мастерству. Моя Алекс сумела написать рассказ, который всерьез вас напугал, – чего же лучше?

– Это не повод для шуток, мистер Уинслоу! – воскликнул учитель. – Отнеситесь к этому серьезно!

– Куда уж серьезнее! – возразил Эрик. – Несколько лет назад дочь призналась мне, что, когда вырастет, хочет писать детективы. Тогда я не принял это всерьез – и, видимо, напрасно. У нее талант, его нужно развивать. Полагаю, курсы писательского мастерства ей очень пригодятся. – Он поднялся с места. – Я горжусь своей дочерью, – добавил он. – Вы отдадите мне рассказ? Хочу сегодня обсудить его с Алекс.

Учитель протянул Эрику листочки, а затем пожал ему руку с такой гримасой на лице, словно дотронулся до гремучей змеи.

– Имейте в виду, вы нанесете ей серьезный психологический ущерб, если будете поощрять подобное!

«Поощрять»? Да, черт возьми, именно этим Эрик и собирался заняться! Домой он летел как на крыльях, переполненный радостью и отцовской гордостью.

За ужином из энчиладас и риса по-испански, приготовленных Еленой, и салата, нарезанного самим Эриком, он заговорил с Алекс о ее рассказе.

– Сегодня я был в школе, – сообщил Эрик, отложив в сторону аппетитный пирожок – любимое его блюдо, не считая домашних тортильяс . – Меня вызвал твой учитель литературы.

– Мистер Фарбер? – удивилась Алекс. Она явно не предполагала, что ее рассказ мог вызвать в школе такое волнение умов. – А что случилось?

– Ты описала убийство, которое чертовски напугало его. Он решил, будто у нас в доме нездоровая атмосфера или что-то в таком роде. Рассказ действительно потрясающий. Как ты до такого додумалась?

Дочь просияла, довольная похвалой отца.

– Ну… я вспомнила ту книгу, которую ты мне читал на прошлой неделе, и взяла ее за образец, однако детали придумала сама. А когда сочиняла убийство, постаралась сделать его как можно страшнее, но все-таки не слишком, иначе читатели поймут, что на самом деле такого не бывает, и получится не страшно, а смешно. Еще я старалась писать как можно короче, но так, чтобы все было ясно. И конец сделать совсем неожиданным, чтобы всех удивить!

– Что ж, милая, это тебе удалось! Я читал с интересом с первой же страницы, а в конце прямо рот раскрыл от удивления. Похоже, у тебя настоящий талант!

«И пишешь ты, как мужчина», – мысленно добавил он. В рассказе Алекс совсем не было тех «соплей», что обычно отталкивали Эрика в «дамских» детективах: она не смягчила ситуацию, не навязывала героям примирение или счастливый конец, не пускалась в сентиментальные рассуждения об их чувствах – напротив, писала сжато и жестко, не щадя ни персонажей, ни читателя.

– Это замечательно, – добавил он. – Я впечатлен! Если будешь над этим работать, то станешь хорошим писателем!

Творчество Алекс они обсуждали до конца ужина. Дочь рассказала об идее для следующего рассказа, а отец посоветовал ей больше не показывать свои детективные истории мистеру Фарберу.

– Лучше пиши такие рассказы дома, для себя, – сказал он. – Мистер Фарбер их явно не оценит. – И со смехом добавил: – А ему сдавай сочинения про птичек и бабочек, чтобы он не посадил меня в тюрьму!

Конечно, папа шутил, и все же Алекс не понимала, почему ее рассказ испугал и возмутил учителя. Чувствовалось нечто странное, неправильное в том, что ее любимое увлечение приходится скрывать. Но это была мелочь в сравнении с главным: папе понравилось! Папа ею гордится! Он говорит, что она может стать настоящим писателем!

С тех пор Алекс начала сочинять детективные рассказы дома, по вечерам. Написанное показывала отцу, он обсуждал с дочерью ее труды, порой что-то критиковал или подсказывал, что можно было бы улучшить. Алекс следовала его советам – и мастерство ее росло день ото дня.

Рассказы Алекс Эрик складывал в папку, а когда папка наполнялась, прошивал ее. К концу года у них накопилось более пятидесяти рассказов: одни очень хорошие, другие похуже, но все – вполне «взрослые», без следа детской неумелости и неопытности, с ярким узнаваемым стилем. И сюжет в них развивался столь стремительно и непредсказуемо, что развязка чаще всего оказывалась для Эрика неожиданной.

Да, у дочери определенно открылся писательский дар! Теперь Эрик поощрял ее читать взрослые детективы и триллеры – книги своих любимых авторов: Дэшила Хэммета, Дэвида Моррела, Майкла Крайтона, Жоржа Сименона.

Выходные дни Алекс проводила за чтением детективов и многому училась у мэтров.

На двенадцатый день рождения дочери Эрик преподнес ей необычный подарок: портативную пишущую машинку «Смит-Корона», подержанную, но в отличном состоянии, и научил с ней обращаться. Через две недели Алекс уже печатала всеми десятью пальцами. Машинку она очень полюбила.

– Многие знаменитые детективщики работают на старых пишущих машинках, – объяснил отец. – Говорят, в них есть особое волшебство.

Лучась от гордости, Алекс продемонстрировала пишущую машинку подруге Бекки, пришедшей к ней в гости. Но та машинку не оценила.

– Что ты с ней делаешь? – спросила она.

– Ну… играю по выходным, – уклончиво ответила Алекс. Их с папой секрет она выдавать не собиралась.

– Старье какое-то, – наморщила носик Бекки.

К тринадцатому дню рождения у Алекс скопились уже три толстые папки рассказов. Вместо подарка отец на сей раз повез ее на Букер-кон – ежегодный съезд писателей-детективщиков. Алекс была в восторге, слушала выступления как завороженная, побывала на нескольких мастер-классах, а вернувшись домой, написала еще один великолепный рассказ.

Пожалуй, пора ей начать печататься, решил Эрик. И они как раз обсуждали, в какой детективный журнал лучше послать свой рассказ и с какого рассказа начать… как вдруг произошло что-то странное. Неожиданно отец растерянно оглянулся вокруг. Потер лоб. Взглянул на Алекс так, словно не узнавал ее.

– А ты кто такая? – спросил он странным тоном. – Соседская девочка? Что ты здесь делаешь?

Алекс не знала, что ответить, и в изумлении смотрела на него. Через мгновение все прошло, перед ней снова сидел ее папа – только вид у него был такой, словно он только что проснулся.

– Папа, что с тобой? – с испугом спросила она.

Он запнулся, а затем махнул рукой:

– Все в порядке, милая. Все хорошо. Просто решил над тобой подшутить. Можешь вставить это в следующий рассказ!

– Папа, не шути так больше! Я испугалась! – попросила Алекс.

Но через несколько недель это повторилось снова. На бейсбольном матче. День был очень жаркий. Играли «Ред Сокс» и «Янкис» – «Ред Сокс» вели шесть к трем. Посередине игры Эрик вдруг обернулся к Алекс, и она заметила у него все тот же растерянный, непонимающий взгляд.

– Кто это играет? – произнес он. – «Янкис» с «Ориолс»?

– Что ты, папа! Это «Янкис» и «Ред Сокс»!

– Ах, да… – пробормотал Эрик, и, казалось, снова стал самим собой. Однако Алекс ясно видела: полминуты, а может, и целую минуту папа не понимал очевидных вещей, не знал того, что точно должен был знать. Она спросила его об этом, и он ответил: ничего страшного, вероятно, от жары в голове помутилось.

В следующий раз это случилось на работе. Со странным, растерянным видом Эрик выглянул из кабинета и спросил секретаршу, что она тут делает, ведь сегодня выходной. Секретарша не знала, что ответить. Но дальше – и в этот день, и в следующие – Эрик вел себя как обычно, об этом не вспоминал, и секретарша решила, что он просто пошутил.

Это повторялось снова и снова. За несколько месяцев – десяток раз. И однажды – после того, как, вернувшись домой с работы, он спросил Елену, кто она такая и что здесь делает, – Эрик ясно понял: с ним творится что-то неладное. Возможно, опухоль в мозгу или нечто подобное. Отмахиваться от этого больше нельзя.

Он записался к врачу и рассказал на приеме о своих симптомах. Время от времени в мозгу словно случается короткое замыкание: он перестает узнавать знакомых и близких, понимать, что происходит вокруг. Порой даже не понимает, где он, или забывает собственное имя. Это длится недолго, однако повторяется все чаще и чаще.

Врач отнесся к его словам серьезно, направил к невропатологу, а тот назначил различные анализы и исследования. Дочери Эрик пока ничего не рассказывал.

Через несколько недель он отправился к невропатологу узнать результаты анализов – и по дороге в кабинет врача, в лифте, у него снова случилось помрачение. На сей раз оно длилось дольше обычного: почти десять минут Эрик бесцельно ездил в лифте вверх-вниз, нажимая кнопки, не в силах сообразить, где находится и как отсюда выбраться. Вскоре в голове у него прояснилось, он нажал кнопку нужного этажа – и вышел потрясенный, дрожа от пережитого испытания. Ощущение полной растерянности и беспомощности, чувство, что рассудок ему отказывает, вселило в него неведомый прежде страх.

В кабинете врача Эрик сообщил: у него только что был очередной приступ. Не умолчал и о том, что приступы стали чаще: теперь они случаются примерно раз в неделю и длятся дольше, по несколько минут. Что же с ним происходит?

– Доктор, у меня опухоль мозга? – с тревогой спросил он, отчаянно надеясь услышать: нет, ничего такого, это просто напряжение и стресс.

Тем более что для стресса имелись причины: в последнее время на работе у Эрика тоже не ладилось. Он не понимал, в чем дело: работал, как всегда, вдумчиво и добросовестно, презентациям уделял даже больше времени и внимания, чем обычно, но почему-то его презентации перестали впечатлять клиентов, и фирма упустила уже несколько выгодных контрактов.

– Нет, опухоли у вас нет, – ответил врач. – Но, боюсь, мне нечем вас порадовать. Исследование вашего мозга показало некоторые отклонения в его функционировании.

– Что же там такое? Может, я перенес инсульт на ногах?

Врач покачал головой:

– Данные указывают на то, что у вас ранняя форма болезни Альцгеймера, или деменции. К сожалению, эта болезнь неизлечима. Я могу выписать вам лекарства, замедляющие ход дегенеративного процесса, но ни повернуть его вспять, ни даже остановить болезнь нам не удастся. Трудно сказать, с какой скоростью пойдет процесс, однако я обязан вас предупредить: рано или поздно вы станете инвалидом.

– Мой отец заболел деменцией в шестьдесят лет, – растерянно пробормотал Эрик, и на его глаза навернулись слезы. – И мне сейчас шестьдесят четыре… Но как же так? Моей дочери всего тринадцать! И вы говорите, что я стану слабоумным? Кто же о ней позаботится?

– Об этом, мистер Уинслоу, вам необходимо подумать, не откладывая, – мягко произнес врач. – Простите, что пришлось сообщить вам дурную весть. Насколько я могу судить, сейчас вы в хорошем состоянии и еще какое-то время останетесь на этом уровне. Но если мой диагноз верен, рано или поздно ваше состояние начнет ухудшаться. Вам следует привести в порядок свои дела.

Он выписал Эрику рецепты на лекарства и предложил прийти через месяц, а если состояние заметно ухудшится, то и раньше.

Эрик вышел от врача как в тумане. Было лишь четверть третьего, он собирался вернуться на работу, но понял, что работать сегодня не сможет. Позвонил на фирму, сказался больным и отправился домой. Дома в кухне хлопотала Елена, и полминуты он мучительно вспоминал, что это за женщина и как ее зовут.

– Мистер Уинслоу, вы не заболели? – с беспокойством спросила она, заметив его странный вид.

Эрик ответил, что, кажется, подхватил грипп, и поспешно скрылся в своей комнате. Там он скинул пиджак, ослабил узел галстука и бросился ничком на постель. Множество мыслей крутилось у него в голове, одна другой страшнее и безнадежнее; и тяжелее всего было думать об Алекс. Что с ней станет? В целом свете у нее нет никого, кроме отца! Положим, кое-что он ей оставит, да и страховки хватит на несколько лет безбедной жизни, но что толку с этого, если еще пять лет она не сможет жить самостоятельно?

Эрик набрал номер своего адвоката, договорился о встрече на следующий день и снова рухнул на кровать.

Пришла из школы Алекс. Елена сказала ей, что отец приболел, лег вздремнуть и просил его не беспокоить. Дверь в свою комнату Эрик запер, чтобы дочь не слышала доносившихся оттуда сдавленных рыданий.


На следующий день Эрик отправился к Биллу Бьюкенену, своему адвокату. Тот выслушал дурную весть с ужасом и глубоким сочувствием. Они с Эриком не были особенно близки, но как адвокат с клиентом общались много лет. Прежде всего Эрик с помощью Билла составил опись своего имущества и активов. Денег было достаточно, чтобы Алекс могла безбедно жить на них несколько лет и получить хорошее образование. Однако оставался главный вопрос: где и с кем она будет жить? Еще много лет назад Эрик назначил Билла своим душеприказчиком и опекуном Алекс в случае своей внезапной смерти, но тогда это казалось простой формальностью. Он был уверен, что проживет лет двадцать, не менее, а если повезет, то и тридцать. Теперь все изменилось. Уже через год-другой он станет беспомощным инвалидом. Забота и уход – и средства на это – понадобятся ему самому. Кто же позаботится об Алекс? Они обсуждали разные варианты, но Эрик ясно понимал, что дочери не подходит ни один.

Адвокат подтвердил готовность стать опекуном Алекс и распоряжаться семейным имуществом в случае, если (точнее, уже не «если», а «когда») Эрик утратит дееспособность. Он согласился с тем, что Алекс заслуживает качественного образования. Сейчас она учится в хорошей частной школе Бостона, в следующем году перейдет в старшие классы, делает большие успехи – так же должно продолжаться и дальше. Но девочке нужно не только образование, продолжил Билл, кто-то должен за ней присматривать, когда это не сможет делать отец.

Жить в отцовском доме одной, без родственников или опекунов, девочка-подросток не может. Нет, и с экономкой тоже. Это запрещено законом. Пожалуй, лучший выход – школа-интернат. Там Алекс будет проводить учебный год, а на каникулы пусть ездит домой к друзьям.

Но Эрик сознавал, что это не выход. Алекс – домашняя девочка, в интернате она будет чувствовать себя как в клетке. И вряд ли близко сойдется с кем-либо из сверстников, чтобы с радостью проводить с ними весь год: она больше привыкла общаться со взрослыми, а постоянные разговоры с отцом сделали ее не по годам серьезной и вдумчивой. Ей будет трудно влиться в обычную подростковую компанию.

– И все же иного выхода я не вижу, – покачав головой, заметил адвокат.

А выход нужно было искать немедленно. Прописанные врачом лекарства поначалу, казалось, улучшили состояние Эрика, но вскоре приступы возобновились. Теперь они случались уже каждый день, иногда по несколько раз. Работать становилось сложнее, и через два месяца после постановки диагноза Эрика вызвал к себе начальник отдела кадров и попросил объяснить, что с ним происходит. Эрик пробормотал что-то про плохое самочувствие, начал уверять, будто скоро придет в норму, однако кадровик заявил сочувственно, но твердо: у вас, мол, через год наступает пенсионный возраст, так, может, не ждать и выйти на пенсию уже сейчас?

– Почему бы вам не отдохнуть, не насладиться жизнью? – сказал он. Эрик ясно сознавал реальность, стоявшую за этими сладкими словами: фирма хочет от него избавиться.

Через несколько недель его проводили на пенсию. Проводили торжественно, вручили памятный подарок. Но, перестав работать, Эрик словно оказался в пустоте. Целыми днями он бродил по дому, не понимая, чем себя занять. Даже любимые детективы перестали приносить радость, теперь они казались слишком запутанными и скучными. Эрик уходил из дома, часами гулял по городу, думая обо всем и ни о чем, и порой не сразу понимал, как вернуться обратно. Обычно он находил дорогу домой, но однажды заблудился. Какая-то женщина, проезжавшая мимо на машине, заметила растерянного пожилого человека, остановилась и спросила, не нужна ли ему помощь. Эрик смущенно ответил, что не может найти свой дом. Она усадила его в автомобиль и повезла на поиски; в какой-то момент он начал узнавать знакомые места – и поразился тому, как далеко забрел.

Когда они приехали, Алекс была уже дома и увидела, что отец выходит из машины и благодарит какую-то женщину, молодую и симпатичную.

– Папа, кто тебя подвез? – поинтересовалась она.

«Может, отец завел роман? – думала Алекс. – Вот хорошо бы: ведь он места себе не находит с тех пор, как вышел на пенсию!»

– Да так, ничего особенного… встретил старую знакомую, – торопливо ответил Эрик и поспешил к себе в комнату. Ни за что не признался бы он дочери, что заблудился в родном городе, а чужая добрая женщина привезла его, словно ребенка, домой.

Все чаще и чаще Эрик, взрослый и сильный мужчина, ощущал себя беспомощным… Это выводило его из себя, и порой он делал то, чего желал меньше всего на свете, – срывался на Алекс. Эрик начал кричать на дочь – подобного никогда прежде не случалось, но изумление и обида в ее глазах останавливали его и наполняли жгучим стыдом.

Постепенно Алекс стала подозревать, что с папой что-то неладно. Выглядел он совсем не так безупречно, как раньше, сделался раздражительным и забывчивым, и хуже того – перестал читать. По-прежнему покупал новые детективы своих любимых авторов, однако теперь бросал их, едва прочитав несколько страниц.

– Папа, ты не заболел? – с тревогой спрашивала Алекс.

– Что ты, милая, со мной все в порядке! – с улыбкой отвечал он, но сам понимал: дела его идут хуже и хуже.

В августе, перед новым учебным годом Алекс с отцом отправились на три недели отдохнуть в Мэн, и на третий же день Эрик заблудился в лесу. Пришлось высылать за ним поисковую группу. Нашли его в двух шагах от отеля. Эрик смущенно и сбивчиво объяснял, что у него сломался компас и он не смог сориентироваться на новом месте. Он был пристыжен. Остаток поездки прошел без происшествий, если не считать того, что несколько раз Эрик растерянно смотрел на дочь и обращался к ней: «Э-э-э…», словно пытался вспомнить, как ее зовут.

Теперь Алекс все яснее понимала: с папой что-то не так. Она по-прежнему сочиняла рассказы и складывала в папку, но Эрик больше не читал их и не обсуждал с ней. А первого сентября не повез ее на машине в школу. Много перемен, мелких, однако каждую из них Алекс замечала. Может, у него депрессия? – думала она. Или его что-нибудь беспокоит? Отец постоянно выглядел рассеянным, когда они вместе выходили на улицу, уже не шагал уверенно вперед, а предоставлял дочери выбирать дорогу. Несколько раз Алекс видела, что он как будто не может сориентироваться в квартале, где прожил всю жизнь. Однажды, вернувшись из школы, она застала отца в гостиной в одних трусах – никогда прежде такого не бывало. Елена сказала, что перед этим он целый день проспал. Поведение Эрика менялось понемногу, но неуклонно, день за днем, словно какое-то невидимое чудовище откусывало по кусочку от папы, которого Алекс так любила.

К октябрю она уже не могла скрывать от себя правду: было очевидно, что отец теряет рассудок.

Утром, когда он отказался вставать, не понимал, где он, и не мог вспомнить, как ее зовут, Алекс вызвала семейного врача. Тот объяснил ей, что́ происходит, не умолчал и о том, что состояние Эрика будет ухудшаться, и, похоже, уже скоро придется отправить его в специальный пансионат. Алекс выслушала врача спокойно и собранно, с самообладанием, удивительным для четырнадцатилетней девочки, и ответила, что никуда «сдавать» папу не собирается. Пока это возможно, он останется дома, и она будет ухаживать за ним сама.

Врач помог ей нанять медбрата, чтобы ухаживать и приглядывать за отцом в рабочие дни; по выходным, сказала Алекс, она будет все делать сама.

Впрочем, тщательно следить за Эриком не требовалось. Он быстро терял силы, интерес к жизни и хотел теперь только спать. Сидя у его постели, Алекс читала отцу отрывки из любимых книг, но он, кажется, вовсе их не узнавал и не понимал. Отец превратился в беспомощного ребенка, и это разрывало ей сердце; но она разговаривала с ним так, словно он по-прежнему все понимает, и прилагала все силы, чтобы сохранять его достоинство и обращаться с ним с уважением.

Болезнь быстро прогрессировала: к Рождеству Эрик уже никого, кроме дочери, не узнавал. Алекс больше не справлялась с уходом за ним, и пришлось нанять еще одного медбрата. Разум Эрика был полностью помрачен: он уже почти не говорил, несколько раз в пижаме убегал на улицу, а однажды вышел в кухню, где находилась Елена, и с идиотской ухмылкой скинул с себя всю одежду. Елена ахнула, прижав руку ко рту, зарыдала и выбежала вон.

Алекс бросила писать, времени сейчас едва хватало на то, чтобы кое-как делать домашние задания. Все силы, физические и душевные, уходили на заботу об отце.

В рождественские каникулы Эрик перестал есть и вставать с постели. Неделю его кормили внутривенно, а затем отвезли в больницу, чтобы поставить желудочный зонд. Глядя, как отца увозят на «скорой помощи», Алекс горько плакала, а Елена и Пэтти тщетно старались утешить ее.

Остаток каникул Алекс провела в больнице, у его постели. К Новому году отец перестал узнавать и ее. Разум превратился в чистый лист, сам он – в младенца. Теперь Эрик только спал, когда его что-то беспокоило – плакал. Порой смеялся без причины и махал руками. Зонд свой постоянно выдергивал, так что в конце концов пришлось связать ему руки.

Всю оставшуюся неделю каникул Алекс почти не выходила из больницы – даже ночевала на кушетке рядом с кроватью отца, хотя он ее не узнавал. В первый день отправилась из больницы в школу, а затем снова вернулась к отцу и увидела, что палата пуста. Она подумала, что его куда-то перевели – или, может, отвезли на осмотр. Заметив, что Алекс стоит посреди палаты и растерянно озирается, вошла старшая медсестра – и по ее лицу Алекс поняла все.

– У меня печальные новости, – сказала медсестра и обняла ее. Как и все в отделении, за эту неделю она успела хорошо узнать и полюбить девочку, тихую, не по годам серьезную, безупречно воспитанную и преданную отцу.

Алекс замерла. Слова медсестры о том, что отец скончался тихо и мирно, во сне, доносились словно откуда-то издалека. «Зачем я пошла сегодня в школу? – думала она. – Я ведь так и не попрощалась с ним… даже не попрощалась». И при мысли, что прощаться, в общем, было уже не с кем, что Эрик Уинслоу, ее обожаемый папа, покинул этот мир, становилось еще горше.

Из больницы ее забрала Елена. Билл Бьюкенен организовал заупокойную службу и похороны. Церковь была полна – пришли старые друзья и сослуживцы Эрика, все, кто знал и уважал его при жизни. На кладбище Алекс поразилась, увидев могилу матери. Эрик не говорил ей, что Кармен тоже похоронена здесь, на семейном участке. Теперь они снова вместе, думала Алекс.

Поминок не было – лишь несколько ближайших друзей Эрика заехали после похорон к нему домой, чтобы выразить дочери соболезнования. Всю ночь Алекс просидела без сна в кабинете отца, в его любимом кресле, представляя, что он сейчас с ней.

На следующий день к ней пришел Билл Бьюкенен. Сообщил, что, согласно воле отца, теперь он ее опекун. Опекунство предстоит утвердить в суде, но это чистая формальность. Рассказал, что финансово Алекс вполне обеспечена, у нее есть возможность получить образование и жить безбедно, пока она не начнет работать. Однако есть серьезная проблема, которую отец при жизни решить не сумел. Где и с кем ей теперь жить?

– Разве я не смогу остаться тут с Еленой? – прошептала Алекс.

Мягко и сочувственно Билл объяснил, что это невозможно. Закон запрещает детям до восемнадцати лет жить без надзора взрослых. И Елена здесь не помощница: у нее свой дом и семья, по вечерам она уходит домой, по выходным не работает, значит, Алекс будет находиться одна. Нет, это не выход. Дом останется за ней, однако Эрик сам предложил Биллу на эти несколько лет сдавать его внаем, чтобы подзаработать денег и сохранить дом в хорошем состоянии. А Алекс эти несколько лет придется прожить где-то еще.

– Я не хочу в интернат! – решительно заявила девочка, словно прочитав его мысли.

Билл лишь пожал плечами. Он и сам понимал, что это не лучший вариант, но иного выхода не видел. Родных у нее нет. А жить четыре года под присмотром экономки и добрых соседок – невозможно.

– Давай вместе об этом поразмыслим, – предложил он. – Вероятно, что-нибудь придумаем. А пока поживи тут.

Он попросил Елену пожить несколько дней в доме, присмотреть за Алекс, и та согласилась.

«Ума не приложу, что делать!» – сокрушался Билл по дороге домой. Дочь Эрика, не по годам разумная, серьезная и ответственная, запала ему в душу, и хотелось как-то устроить ее судьбу. Но что тут можно предложить, он не представлял.

Мысли об Алекс Уинслоу не давали ему покоя и дома, и Билл решил посоветоваться с женой.

– Ее отец тоже не хотел, чтобы она отправилась в интернат, – рассказывал он. – Понимал, что девочке там будет плохо. Она необычная – не из таких детей, что легко вливаются в компанию сверстников. А на каникулах ей будет и вовсе некуда податься. Но, с другой стороны, куда же еще ее девать?

– Билл, – произнесла Джейн Бьюкенен, – у меня есть идея. Конечно, совершенно безумная, но… дай-ка я позвоню!

Она встала из-за стола и набрала номер своей кузины.

Кузина Джейн, Мэри-Маргарет – или Мэри-Мэг, как звали ее в семье, – была энергичной женщиной. Вот уже много лет она возглавляла женский доминиканский монастырь в пригороде Бостона. Сиротского приюта или пансиона для девочек там не было, в монастыре жили взрослые женщины, по большей части полные сил и работающие где-то в городе. По вечерам в монастыре действовала школа для взрослых: монахини читали лекции и вели семинары для женщин по соседству. Атмосфера монастыря, когда Джейн бывала в гостях у кузины, напоминала ей студенческое общежитие, правда, с весьма суровыми порядками, но с живой, творческой обстановкой, полное интеллектуальных разговоров обо всем на свете и интересных проектов. Сама матушка Мэри-Мэг, хотя годы ее приближались к шестидесяти, была энергична и полна идей. Она шла в ногу со временем, и ее «вечерняя школа» собирала вокруг себя множество людей – не только католиков, но и тех, кто хотел духовно расти и развиваться. «Это хороший способ привлекать людей к Богу», – говорила матушка Мэри-Мэг. Не обходилось без проблем с вышестоящим церковным начальством. Порой ей напоминали, что монастырь не должен превращаться в развлекательный центр, но она упирала на то, что заботится о духовном здравии местной католической общины, и епископ закрывал глаза на нарушения монастырского устава.

Как обычно, Мэри-Маргарет не сразу подошла к телефону.

– Извини, – произнесла она, запыхавшись, – я занималась пилатесом. Мы только что открыли у себя секцию пилатеса для сестер и прихожанок – так увлекательно!

Еще, как помнила Джейн, Мэри-Маргарет посещала в собственном монастыре кружки фотографии и кулинарии. В своем почтенном возрасте она сохранила интерес к жизни, и монашеские обеты не мешали ей постоянно учиться чему-то новому.

– Что случилось?

– Мне нужен твой совет. У Билла проблема, связанная с недавно умершим клиентом.

– Дорогая, но ведь я не адвокат и не похоронный агент! – По профессии Мэри-Маргарет была медсестрой.

– Зато ты в нашей семье самая умная!

И Джейн поведала кузине печальную историю Алекс: в четырнадцать лет она осталась круглой сиротой, без единого близкого человека на свете.

– Наверное, денег у нее немало, раз ее отец был клиентом Билла, – практично заметила Мэри-Мэг.

– Да, денег хватает. Он не был баснословно богат, но оставил дом, кое-какие сбережения и приличную страховку. Проблема в том, что девочке некуда податься и негде жить, пока она не подрастет.

– Бедный ребенок, – сочувственно пробормотала Мэри-Маргарет. – А как насчет школы-интерната?

– Она не хочет в интернат. Похоже, там ей действительно будет плохо. Билл говорит, девочка необычная. Много лет жила с отцом: мать их бросила, а потом умерла, когда малышке было девять лет. Билл говорит, она очень умная, начитанная, по уму и развитию определенно старше своего возраста, однако застенчивая и не слишком хорошо сходится с другими детьми. Всегда больше общалась со взрослыми и ладила с ними лучше, чем со сверстниками. Интернат для нее станет тюрьмой.

– А где она учится сейчас?

Джейн назвала школу, и это впечатлило Мэри-Маргарет.

– Жаль, если придется забрать ее оттуда. Но Билл прав, одной в четырнадцать лет жить нельзя. Я бы взяла ее к себе, но у нас здесь нет ни приюта, ни чего-либо подобного. И в государственный приют отправлять ее нельзя ни в коем случае – там будет хуже, чем в интернате… Чего же ты от меня хочешь?

– Придумай что-нибудь! – попросила Джейн. – Не знаю человека, который решал бы проблемы лучше тебя! Может, ты знаешь, куда ее можно пристроить? В детском коллективе ей точно делать нечего, она уже не ребенок.

– Но и не взрослая. А наши монахини – не няньки. Днем все работают, вечером у нас занятия в вечерней школе. – Мать настоятельница помолчала. – Хотя с другой стороны… знаешь, идея, конечно, безумная… У начальства моего, естественно, будет припадок, но, может, мне удастся получить разрешение? Однако, если она не хочет в интернат, то вряд ли придет в восторг от идеи жить в монастыре.

– Ну, особенно выбирать ей не приходится.

– Вот что: давай я подумаю об этом сама и спрошу остальных. Помимо всего прочего, у нас ведь сейчас и места нет. Монастырь полон – двадцать шесть сестер! Правда, есть одна свободная комната наверху… Послушай, но сама-то она будет готова жить с монашками?

– А может, посмотрит на вас и решит посвятить жизнь Богу? – поддразнила ее Джейн.

– Нет, молодежь мы давно не постригаем. Я сама, как ты знаешь, только в тридцать лет приняла обет, хотя готовилась к этому с молодости. Сейчас у нас самой молодой монахине под тридцать, а большинству уже за сорок. Если я начну затаскивать к себе совсем юных, меня с позором выгонят из ордена! – рассмеялась она. – А ты встречалась с этой девочкой? Какая она?

– Билл говорит, очень милая.

– Что ж, давай я обсужу проблему с сестрами и завтра перезвоню тебе.

Мэри-Маргарет управляла своим монастырем демократично, хотя последнее слово всегда оставалось за ней, а на любые необычные шаги, разумеется, требовалось разрешение епископа или даже архиепископа.

– Спасибо! Я просто не знала, к кому еще идти!

Ночью мать Мэри-Мэг все хорошенько обдумала, помолилась, прося Бога подсказать ей верное решение, а утром, за завтраком после шестичасовой мессы, изложила проблему другим монахиням. Завтрак был временем, когда они собирались вместе; дальше почти все разъезжались по своим рабочим местам, и в монастыре оставались лишь две престарелые монахини.

– Итак, сестры, что скажете? – спросила настоятельница, пока монахини передавали друг другу блюдо с поджаренным хлебом. Пища в монастыре была самой простой, и готовили ее все по очереди.

– Мы готовы взять на себя ответственность за четырнадцатилетнюю девочку? – скептически протянула сестра Томас. Одна из самых старших монахинь, она вырастила шестерых детей и приняла священный обет после того, как скончался ее муж и достигла совершеннолетия младшая дочь. – Это же ужасный возраст, – добавила она, поморщившись, и присутствующие рассмеялись.

– Тебе лучше знать!

– Точно вам говорю! Секс, наркотики, рок-н-ролл – ни о чем другом они не думают. И постоянно огрызаются. Даже мои дочери в четырнадцать лет были невыносимы!

– Но ей совсем некуда идти, – напомнила мать Мэри-Мэг. Сама она уже все решила, но не хотела давить на остальных или принуждать их. Нет, пусть сами примут правильное решение. – Давайте попробуем. Посмотрим, сможем ли мы с ней справиться. А если ничего не получится или с ней будет слишком сложно, пусть отправляется в интернат, хочет она того или нет. Что скажете?

– А где она станет учиться? – спросила сестра Регина, самая молодая монахиня. Ей было двадцать семь лет, а в монастырь она поступила в пятнадцать, к большому неодобрению матери Мэри-Мэг. У себя в монастыре Мэри-Мэг подобного не допустила бы, она придерживалась мнения, что монашеский путь должны избирать люди взрослые, хорошо понимающие, что делают, – но это произошло в Чикаго.

– Будет ходить в нашу приходскую школу, – ответила Мэри-Мэг. – К сожалению, возить ее через весь город в нынешнюю школу мы не сможем. Но и наша приходская школа дает вполне приличное образование. Если эта девочка действительно так умна и способна, как рассказывает моя кузина, то проблем у нее не возникнет. Давайте для начала с ней познакомимся. Может случиться и так, что ни мы ей не понравимся, ни она нам.

С этим все согласились, и, торопливо вымыв за собой посуду, разошлись по своим делам. Мать Мэри-Мэг проверила почту, заказала для монастыря продукты на неделю на оптовой базе, чтобы вышло дешевле, а затем позвонила Джейн:

– На общем собрании мы решили, что для начала надо с ней познакомиться. По-моему, вполне разумно. Может, девочка не захочет жить среди монашек в монастыре. Решит, что лучше уж в интернат.

– Но вы с сестрами готовы ее принять? – с надеждой спросила Джейн.

– Пусть поживет у нас несколько месяцев.

– Я сообщу Биллу. Спасибо, ты просто святая! – воскликнула Джейн, и ее кузина рассмеялась.

– Вовсе нет! До того как попала сюда, знаешь ли, я вела далеко не святую жизнь! Просто хочу помочь сиротке. Билл сможет привезти ее сюда сегодня вечером?

– Мы постараемся.

– Завтра вечером у нас занятия в вечерней школе, а на выходных здесь всегда слишком шумно. Так что лучше всего познакомиться сегодня.

– Я скажу Биллу.

– Пусть приезжают к ужину, к шести часам.

Тепло попрощавшись с кузиной, Джейн позвонила мужу на работу, рассказала об их плане и попросила: если Алекс не откажется от жизни в монастыре, привезти ее туда сегодня к шести часам.

Билл заехал к Алекс домой после школы и сообщил об этом. Не умолчал и о том, что это единственная альтернатива интернату, какую они с женой смогли придумать.

– В монастыре? С монахинями? – в изумлении переспросила Алекс. Они с отцом порой ходили в церковь, но особенно религиозными не были. – Они захотят, чтобы я тоже стала монахиней?

Билл невольно рассмеялся, хотя понял ее опасения:

– Вряд ли! Сколько я знаю кузину своей жены, навязывать тебе веру или тем более монашеские обеты она точно не станет. Она предложила это, чтобы помочь тебе. Монахини вообще не будут особенно тебя трогать: дел у них по горло, все работают, кто в католических школах, кто в больницах, а по вечерам у них занятия. Полагаю, они захотят, чтобы ты ходила в местную приходскую школу, хорошо училась и помогала по хозяйству – и хватит с тебя.

Итак, в любом случае ей придется перейти в другую школу. Вся жизнь Алекс перевернулась со смертью отца. Когда Билл ушел, она направилась в кабинет Эрика, села в любимое отцовское кресло и долго смотрела на шкаф, полный книг, которые они читали вместе. Теперь они отправятся на склад, на несколько лет, пока Алекс не повзрослеет настолько, чтобы вернуться сюда. Дорогие, любимые вещи, хранящие память об отце, среди которых прошло ее детство, – все они, упакованные в коробки и ящики, исчезнут с глаз долой. И ее саму отошлют, словно на склад, то ли в интернат, то ли в монастырь; Алекс не могла решить, что хуже. Со слезами на глазах она вышла из отцовского кабинета, заглянула в кухню и увидела там плачущую Елену. Они бросились друг другу в объятия и зарыдали; Алекс сама не знала, об отце она плачет или о себе.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть