Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Все кроме правды Everything But The Truth
Глава 7

Сейчас


Я решила узнать у Джека про то письмо для порядка. Мне просто хотелось убедиться, что это ерунда. Как повторный анализ крови для подтверждения, что проблема решена.

Я не стала спрашивать его вечером в кровати. Комнаты были холодные и гулкие, было слышно даже тиканье часов из комнаты его родителей, усиленное каменными стенами и пустотой.

И на следующий день, когда мы гуляли с огромными собаками его родителей, с Моцартом и Себастьяном, я его не спросила. Все нас обогнали, оставив под дождем, и наконец мы были одни, как никогда до этого в Обане.

Все выходные я боролась с желанием задать свой вопрос. Сама себя терзала, подмечая каждую возможность, и в животе сворачивался ком, – но не спросила. Точно так же было с Беном, когда я не сомневалась, что он меня обманывает. Всегда искала подтверждения. Рылась в его спортивной сумке, гадая, не найду ли распечатанную упаковку презервативов. Краем глаза заглядывала в его телефон, пытаясь разобрать сообщения. «Безумие», – говорил он, и так оно и было. «Неумение доверять, – сочувственно назвала это Одри. – Может быть, это как-то связано с твоей мамой?» И я тогда отвернулась, не в силах встретиться с ней взглядами. Дело было в том, что мама умерла. И оказалась не той, за кого себя выдавала. Вот так.

Дом у Россов был просторный, стоял среди гор Шотландии. Глядя на него снаружи, я ожидала каминов и покрывал на уютных диванах, но внутри дом выглядел иначе. Уютным он не был, но и современным тоже – оказался холодным, обветшалым и старым, с розовой ванной комнатой из восьмидесятых и коричневым диваном с продавленной спинкой. Тонкий слой пыли лежал почти повсюду, на полках стояли грязные стаканы. Дело было не в недостатке денег, а в чем-то еще, в каком-то снобизме. Как мне казалось, они хотели, чтобы дом выглядел неухоженным. Чтобы возникало ощущение правильной старины.

Так что, в конце концов, я решилась в тот момент, пока на огромной кухне Джек поздно вечером поджаривал тосты. Заняло это три минуты.

Его мама ходила туда-сюда: носила свежее выстиранное белье, хлопала дверью на улицу и наводила порядок в обувном шкафу. Вся семья Джека были совами.

– Мне тебя не хватало, – заметил Джек, когда я вошла в кухню.

Я только вышла из душа, настраиваясь на разговор.

Джек сидел в джинсах и в мягкой серой футболке. Босые ноги слегка шлепали по полу, когда он ходил по кухне.

– До чего же это смешно, – сказал он. Затем, обернувшись ко мне, добавил: – Ближе не подходи.

– Приветливо…

Я уже готовилась спросить его о письме, но остановилась. Сверху послышались шаги.

Это был Дэйви, младший брат Джека. У него были проблемы с учебой. Режим его дня был необычный, и часто он поднимался только после полудня. Любил космос и играл в World of Warcraft. Ко мне он относился хорошо, хотя мы редко пересекались. Иногда он спрашивал у меня, как дела, хотя, кажется, это его нервировало. О себе он тоже не любил рассказывать. Когда говорил, то слова будто сыпались: запутанно, нелогично, хаотично.

– Я серьезно, – добавил Джек. – Стой, где стоишь.

Вот тут я их увидела – дощечки с пружинками, выстроенные аккуратным рядом на оранжевом кафельном полу кухни. Выжженное клеймо V на каждой, в центре буквы крысиная морда.

Крысоловки.

– Эм…

Я не знала, что делать. У папы была ловушка, с помощью которой он спасал попавших в дом пауков и иногда шмелей, осторожно выпуская их потом на улицу.

– У нас тут проблема.

– С чем? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– Крысы. Большие деревенские крысы. – Джек улыбнулся, изобразив волчий оскал. – Прости. Понимаю, это очень неприятно.

На первом курсе у Одри был бойфренд, который у себя в коридоре общежития держал клетку с двумя крысами. Когда она с ним порвала, мы его прозвали Роландом[12]Крыса Роланд – кукольный персонаж британской телепрограммы.. И каждый раз, когда он проходил мимо, мы смеялись. Счастливые времена, когда мы ели спагетти, жаловались на учебу и вместе красили ногти. Как будто это было в другой жизни.

– Началось все с мух.

– С мух?

– Ага. Сперва здесь летали мухи, штук двадцать. Потом за холодильником обнаружилась дохлая крыса, и мы достали с чердака крысоловки. Так бывает в конце каждого лета. Каждую осень они появляются, и мы ничего поделать не можем – слишком много укромных уголков: один загороди, другой найдут.

Я никогда не жила в сельской местности. Подростком слушала стук поездов метро и гул автобусов. А тут – жутковатая и туманная окраина Обана. Страдания издохшей за холодильником крысы. Ловушки. Чужой каменный дом.

– Мама с папой ждали, чтобы я приехал и поставил крысоловки, сами боятся.

– А ты боишься подергивания собственных грудных мышц, но крысы тебя не пугают?

– Верно.

Джек вытащил пятую ловушку, открыл, развернул ее, как книжку, и поставил на пол у моих ног.

– Они ночные твари, – пояснил он.

– А как они… – Я показала на крысоловку.

– Разбивает череп.

Он стоял, прислонившись к столу, и оглядывал крысоловки. Одну подвинул ногой. На каждой была какая-то капля.

– Арахисовое масло. – Джек заметил мой взгляд. – Они его любят.

– Боже мой, – произнесла я, глядя на пол и представляя себе, что тут будет утром. – Нельзя ли просто…

Джек не стал заканчивать мою фразу, не протянул мне руку, не стал утешать. Он только смотрел на меня с любопытством.

– Я хотела сказать… ты же их убьешь.

Мне не хотелось отвлекаться, уходить от темы письма, но я ничего не могла поделать.

– Рейч, у нас нет выбора. Иначе они будут всюду.

– Хм…

Я не могла оторвать взгляда от крысоловок, представляя себе утреннюю картину сломанных крысиных шей. Они умирают сразу или мучаются? Видят ли они смерть других крыс? Понимают ли они, что это такое – ловушки и что на них охотятся и убивают?

– Это, наверное… наверное, гормоны беременности, – промямлила я.

Ком застрял в горле. Со мной часто бывало, что эмоции одолевали. Ощущение странное.

– Ой, нет, только не плачь. – Джек одной рукой обнял меня за талию, другой погладил по голове. И я припала к его груди, мое дыхание тут же стало спокойнее. – Сельская жизнь, да? – шепнул он мне.

– Суровая, – кивнула я. – Особенно если тебя переполняют гормоны.

Интересно, мелькнула мысль, бывало ли так с моей матерью? Думаю, нет. Она никогда не хотела до меня дотронуться, обнять. Всегда держалась прямо и жестко. Никогда не забуду момент, когда она, умирая, потянулась к моей руке. Ее ладонь была холодной и костлявой, но мне понравилось это ощущение – касание материнской руки.

Джек издал невнятное сочувствующее мычание. И целый век мы стояли в полутемной кухне среди ловушек.

– Хочешь, я не буду этим заниматься? – спросил он. – Перестану, если ты против.

– Не надо, – ответила я.

– В последний раз, когда я делал это прошлой осенью, я еще был одинок.

– А сейчас вот-вот заведешь семью.

– Ага, – сказал он радостно, и по лицу его расползлась широкая улыбка. – Сам своему дурацкому счастью не верю.

Он сунул в тостер хлеб и сыр.

– Грубиян, – буркнула я, хотя в душе была довольна. – Разве не слышал, что надо держаться хладнокровно?

– Не могу. Рядом с тобой не получается.

В этот момент мама Джека, Синтия, крикнула, что надо покормить собак. Тогда я заговорила. Он стоял спиной ко мне, с пакетом корма в руках, и собаки нетерпеливо бежали к нему. Кажется, они знали, что надо избегать крысоловок. Джек завел с ними неторопливый разговор: «Сегодня вечером, господа, у нас в меню консоме из восстановленной говядины с гарниром из картонных сухарей. Не желают ли господа вина?» Собаки смотрели на него. Он повернулся ко мне с улыбкой, но я не могла достаточно сосредоточиться, чтобы поддержать шутку.

– Я кое-что видела у тебя на айпаде, – начала я. – Когда мы с тобой лежали в постели, в прошлые выходные. Письмо… от Чарли Мастерса.

Выдавить из себя слова «зверское преступление» я не могла.

Теперь собаки смотрели на меня и молчали. Внимательно. Джек смотрел на собак.

– Всегда хотел кошек. Собаки – они такие…

Я молчала.

– …такие примитивные. Посмотри на них, – он весело улыбался, глядя, как они следят за всеми его жестами. – Их только еда интересует. А котов – философия.

Я не могла не засмеяться. И он тоже смеялся, проигнорировав мой вопрос.

Я попробовала снова:

– Так что с письмом?

Я внимательно смотрела на Джека, но ничего: он не покраснел, не запнулся, рука его не задрожала и не остановилась, он не выронил корм и не отвернулся от меня.

– Что с ним?

Джек нагнулся и стал насыпать корм в миски. Моцарт лизнул ему руку, оставив на пальце влажное пятно. Джек цыкнул на него, потом погладил Себастьяна по спине. Моцарт сунул морду в пакет, и Джек рассмеялся.

Потом взгляд его черных глаз остановился на мне.

– Все никак не могу перестать о нем думать, – продолжала я. Мысли в голове выскакивали в беспорядке, налезая друг на друга, как лемминги, падающие с обрыва. – Я все гадала… там ведь было про Дугласа, который что-то сделал?

– Мэтт Дуглас – наш старый друг, – ответил Джек. – Он напал на одного типа, отлупил его возле бара.

– Вот как? – Я переспросила, но уже почувствовала, как уходит напряжение из шеи и плеч.

– Угу. Это было, конечно, странно.

Он выпрямился и убрал пакет с кормом.

На меня пахнуло маслом «Олбас» – у Джека была осенняя простуда, – и сладковатый аромат напомнил мне, как в детстве родители капали масло на мою подушку. У меня всегда глаза слезились от его запаха. И сестра его не любила, когда мы спали в одной комнате.

– Там было что-то про «зверское преступление», в том письме. Звучит серьезно, – я не могла остановиться. Про себя еще вспомнила, как Чарли извинялся, что вытащил эту историю.

– Ну, можно сказать, драка была зверская. – Джек нахмурился и пожал плечами. – И началась внезапно. Тот парень ударил Мэтта бутылкой, и Мэтт слишком сильно дал ему в зубы, так, что череп треснул.

– И зачем Чарли писать тебе об этом?

– Не знаю. Видимо, наткнулся на какую-то статью.

– Он же там извинялся, что снова ворошит эту историю.

– Да, это неприятно было. Для каждого из нас.

Конечно, извинения адресату, это не значит, что история о нем. Но ведь там было именно: «твою историю».

Я старалась не слишком пристально наблюдать за Джеком, но это было увлекательно. Кажется, ему было все равно, словно ничего необычного или он превосходный лжец. Лицо его было совершенно бесстрастно. И все же я не могла забыть, как его лицо изменилось, когда он только прочел письмо. Или мне это показалось?

Он погладил Моцарта, поднял на меня глаза и улыбнулся. Тост как раз был готов, и запах плавленого сыра вызвал у меня тошноту – привет от первого триместра. Разговор продолжился. Мне казалось, что наш диалог – это отплывающая лодка. Веревки быстро скользили из рук по мере того, как мы удалялись от берега, и скоро будет уже слишком поздно, чтобы притянуть лодку обратно. Это и заставило меня бросить якорь, остановить лодку:

– Так это не имеет к тебе отношения? – я натужно засмеялась. – Ты не был замешан?

Я не могла не спросить.

Джек медленно обернулся. Тост обжигал ему пальцы, и Джек бросил его на поднос. Я раскрыла все свои карты этим вопросом, но он не обратил внимания.

– Спать пойдем? – поинтересовался он.

Он не собирался отвечать. Ни слова. Да мне и не нужен был ответ, правда же? Риторический вопрос, неудачная шутка.

Пауза затянулась. Хотя он мог утверждать, что неловкости не было, но это не так. Я это чувствовала точно так же, как точное время, даже если только проснулась, или что у пациента случится остановка сердца. Просто была глубоко уверена. Джек продолжал возиться, стараясь не смотреть на меня. Я попыталась заполнить паузу.

– Не знаю, но я…

– Джек! – окликнула его мать, входя в кухню со стопкой книг. – Когда переедешь обратно, не мог бы забрать их в свою комнату? А то валяются тут.

Я повернулась к Синтии. Она почти всегда носила блузку и кардиган. Я никогда ни на ком не видела настоящую двойку, кроме как в американских фильмах пятидесятых годов.

Когда она вошла, я, как всегда, замолчала. Синтия меня в упор не видела, тоже, как всегда. Посмотрела снимок УЗИ, и на этом все, никогда не интересовалась, есть ли у меня братья и сестры, в каком университете я училась. Она постоянно использовала помаду одного и того же розового оттенка. Однажды утром я увидела ее ненакрашенной – она казалась привидением.

– Ну, мы еще не знаем, какие наши планы, – ответил Джек матери.

– Мы оба живем в Ньюкасле, – добавила я, не сдержавшись.

Его мать вздрогнула от моего произношения: они говорили название города с ударением на первый слог, но все местные знали, что правильно на второй.

– Ну, решим, – сказала она.

Я снова посмотрела на Джека. Он безмятежно резал тост, взгляд устремлен на стол. Я, конечно, мало его знала, но была уверена, что его мысли лихорадочно крутятся вокруг просьбы матери.

Три дня после нашего первого свидания я искала информацию о нем в Интернете. А кто бы так не делал? Я просмотрела его Фейсбук, потом поискала в Гугле – единственное, что удалось найти, его статьи и что-то про благотворительность. Я искала новости и фотографии мужчины, чьи губы впервые целовали меня на мосту Тайн два дня назад.

Фейсбук Джека был почти полностью скрытым, а проситься в друзья было еще рано, но я могла посмотреть его друзей. В результате я тщательно изучила профиль его матери, абсолютно завороженная этим процессом. Наверное, потому что моя мама умерла совсем недавно. Вот в тот момент у меня и сложилось мнение о ней.

Джек посмотрел на мать.

– Не думаю, что Рейч всерьез хочет переезжать сюда.

– Ну а ты?

– Нет, если она не захочет.

Он быстро оглянулся на меня. Мою маму он не упомянул, и я была рада этому.

Когда Синтия вышла, я повернулась к Джеку с выражением ожидания на лице. Но он на меня не смотрел, и в конце концов, пришлось спросить:

– Мы закончили? Про Дугласа?

– А что ты хочешь знать? Спрашивай.

Выражение лица Джека и его готовность говорить уняли мою тревогу, будто свечу задули. Письмо было о его друге. И это было настолько неважно, что он даже мне не ответил, когда я спросила. Значит, это была ерунда.

Но, как всегда бывает, на месте одной тревоги возникла другая – Обан.

– Твоя мама сказала… почему она думает?.. Я не могу переезжать. Отец, и вообще. Все так недавно случилось.

– Я знаю.

Он потянулся и открыл окно.

Потянуло туманным сельским воздухом, паутина на окне, подсвеченная уличными фонарями была покрыта каплями вечернего дождя. Настоящая осень.

Я вспомнила, как впервые рассказала Джеку о маме. Я выдавала ему информацию частями, понемногу: сначала про Бена, потом про маму. Мне не хотелось, чтобы он решил, что у меня проблемы – нерешенные и застарелые. Слушал он внимательно, не сводя с меня глаз.

Второй раз, когда мы говорили о маме, я плакала, рассказывая ему всю правду: я не всегда ее любила. Однажды она накричала на Кейт за проигранный теннисный матч, когда та пыталась перейти в большой спорт. И мне она говорила, что не надо идти в педиатрию, потому что это не престижно. Она постоянно цеплялась к отцу, и нас это смущало. После ее смерти он узнал, что у нее был роман с их общим другом. Это переменило все – их прошлое, наше будущее. Одна выплывшая наружу правда – и все сломалось.

– Это все запутанно, – сказал Джек. – Это твоя мама, она умерла, и ты ее любила. Хотя она и была неверной женой, и не всегда хорошо с тобой обращалась.

Он поднял ладони, как чаши весов. Тут я впервые поняла: обе стороны могут быть правы, а истина – сложная штука. Я могла любить ее, и мне могло не хватать ее, и я могла тосковать по ней – все одновременно.

Сейчас, у себя на кухне в Обане, Джек слегка мне улыбнулся:

– Пусть Уолли выбирает. Здесь чертовски пахнет горелым хлебом.

Он откусил большой кусок и протянул тост мне. Я тоже откусила, чувствуя зверский аппетит, хотя минуту назад так ужасно пахло подгоревшим. Джек осторожно снял у меня с подбородка ниточку сыра и облизнул палец. Потом спросил как ни в чем не бывало:

– А как получилось, что ты видела мою почту?

Я запнулась, не зная, что ответить, и он оставил тему.


Письмо Мэтта Дугласа было забыто. Я лежала в постели, живот чесался. Он был еще крошечным, но уже начинал ощущаться, кожа растягивалась. Спала я плохо.

И думала об Обане. Я совершенно не знала, как это – быть шотландцем. Не знала, за что выступает шотландская национальная партия, никогда не была на эдинбургском «Фриндже[13]Фриндж – крупнейший в мире фестиваль искусств. Ежегодно проходит в Эдинбурге начиная с 1947 года.», любила ясные весенние дни в Ньюкасле, закат над мостом Тайн. Мне нравилось звучание родного акцента.

Но, слушая обанскую ночь, я думала, что могу полюбить и это: постоянное ощущение осени, уют, клетчатые сувенирные лавки и смешные синие пятифунтовые бумажки[14]Банк Шотландии печатает собственные пятифунтовые банкноты голубого цвета.. Я прислушалась к тишине Обана: ни машин, ни самолетов, иногда ухнет сова.

И тут я услышала щелчок, как выстрел строительного пистолета, как звук ножа на точильном камне. От испуга я села в кровати, и Джек, не просыпаясь, взял меня за руку.

Я сидела, прислушиваясь. Одеяло упало. Услышала еще один выстрел.

Крысоловки.

Внизу погибали крысы.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть