Драгоценные письма

Онлайн чтение книги Январские ночи
Драгоценные письма

Объехав провинцию, Землячка вернулась в Петербург. Надо было достать для партии денег — об этом ей не раз напоминали из-за границы, проследить за транспортировкой литературы в Россию и, наконец, организовать отъезд делегатов на Третий съезд.

В Петербурге Землячка жила на птичьих правах. Фамилия не своя, имя-отчество тоже, но она к этому привыкла и даже не слишком волновалась — паспорт у нее был хороший.

На квартиру тоже нельзя жаловаться, квартира вне подозрений. Ее рекомендовала сама Мария Петровна Голубева, а уж Мария Петровна по части конспирации считалась великим докой.

Уже полгода как Землячка поселилась у Савичевых. Сам Петр Евгеньевич Савичев служил в частном банке помощником бухгалтера, жена его Нина Васильевна вела домашнее хозяйство, двое детей учились в гимназии — Леночка в пятом классе, Вася во втором.

Савичевы снимали квартиру в одном из доходных домов по Садовой, однако плата за обучение детей в гимназии пробивала в семейном бюджете такую брешь, что одну из комнат приходилось сдавать.

И хотя себя Савичев в революционерах не числил, но среди его знакомых было два или три большевика, он знал об этом и при случае сказал одному из них:

— На баррикады я уже едва ли пойду, однако понимаю, что происходит в России, и если понадобится моя скромная помощь…

Вот его и попросили приютить работника партии — не безвозмездно, за квартиру будут платить, но квартирант должен быть уверен, что не только никто в семье Савичевых не станет им интересоваться, но что его будут даже оберегать от чужого любопытства, если оно вдруг обнаружится.

— У Савичевых вам будет спокойно и безопасно, — сказала Мария Петровна. — На бесчестный поступок эти люди не пойдут.

И в самом деле полгода Землячка жила у них спокойно, делами ее они не интересовались, а когда она внезапно исчезала на неделю-другую из Петербурга, вопросов ей никто не задавал.

Для всех, кто спросил бы о квартирантке Савичевых, имелась вполне убедительная версия: Надежда Яковлевна — так она теперь звалась — работает секретарем у адвоката Малянтовича и нередко сопровождает его в поездках по провинции. Видный присяжный поверенный Малянтович, известный своими либеральными воззрениями, согласился в случае чего подтвердить, что Надежда Яковлевна — да, действительно, служит у него в секретарях.

А ведь за одну только осень Землячка объездила множество городов. Рига, Тверь, Москва, Тула, Ярославль, Вятка, Пермь, Екатеринбург, Баку, Тифлис, Кутаис, Батум.

Десятки поездок, сотни встреч. Непонятно, как только она справляется со всей своей работой!

И все время идет как бы по лезвию ножа…

Вчера дома Землячка зашла в столовую Савичевых, взять из буфета чашку, видит — у окна Леночка с книгой, так зачиталась, что даже не заметила квартирантку.

Землячка поинтересовалась:

— Чем это вы так увлеклись, Леночка?

Девушка с трудом оторвалась от книги:

— Читаю «Квентина Дорварда» и завидую, в какое интересное время жили люди. Приключения, опасности, тайны…

— А сейчас, думаете, жизнь скучнее?

— Какое может быть сравнение!

Землячка покачала головой, взяла чашку, ушла к себе.

Что она могла сказать Леночке? Что жизнь в двадцатом веке такая же беспокойная, как в пятнадцатом?

Во владениях Людовика Одиннадцатого смельчаков подстерегали ловушки, западни, капканы; малейшая неосторожность — и не уйти от ножа или секача.

Во владениях Николая Второго людей подстерегают не меньшие опасности. Утрать бдительность на мгновение и сразу очутишься в тюрьме или на каторге.

А ведь просто невозможно все время находиться в нервном напряжении — сдают иногда нервы, любой человек нуждается в отдыхе, тишине и покое.

Впрочем, что касается тишины, тишиной она на сегодняшний вечер обеспечена. Сидит она за столом, перед ней чашка чаю, сборник «Знания» с новой повестью Горького…

Ей и вправду надо отдохнуть. Всего два дня как она отправила в Женеву отчет о своих поездках и резолюции нескольких комитетов — все они высказались за съезд. Скольких же трудов стоило разгромить сторонников ЦК, захваченного меньшевиками!

Вечер. Тишина. Чай давно остыл. И к книге не прикоснулась. Все мысли ее — о предстоящем съезде.

В передней звонок.

— Надежда Яковлевна, — слышит она голос Нины Васильевны. — Вас тут спрашивают.

Кто бы это мог быть?

В голосе Нины Васильевны не заметно волнения. Землячка тоже не позволит себе его обнаружить.

— Вас просят сюда…

— Заходите.

Возле вешалки — девчушка лет шестнадцати, в драповом пальто, в шерстяном рыжем платке, завязанном на спине узлом.

Девчушка вскидывает на Землячку ясные голубые глаза.

— Надежда Яковлевна?

— А ты откуда знаешь меня?

— Да уж знаю, — говорит девчушка. — Я от Марии Петровны, наказывала она вам завтра к ней чай пить, день ангела у ихней племянницы, часам к пяти, беспременно.

Землячка улыбается.

— Буду.

Ночью Землячке не спится.

Что заставило Голубеву вызвать ее к себе? Чей-нибудь провал? Новые козни меньшевиков?…

Она рада бы пойти к Голубевой с утра, но у конспирации свои непреложные законы, и точность — один из главных. Пять часов — это не четыре и не шесть, а именно пять — ни поторопиться нельзя, ни опоздать.

Днем у Землячки две встречи: с рабочими на Обуховском заводе, надо получить от них корреспонденцию о положении дел на заводе для новой газеты, которая должна вот-вот выйти в Женеве под редакцией Ленина, и с товарищами из Баку, поделиться с ними своим опытом транспортировки литературы из-за границы.

Спокойно, не торопясь, сделала все, что наметила, и отправилась на Монетную. К пяти.

Малая Монетная, девять-а, квартира Голубевой.

Одна из самых засекреченных и самых верных большевистских квартир, не квартира — крепость, старательно оберегаемая Петербургским комитетом от всех случайных и недостаточно проверенных посетителей.

Мария Петровна заметный человек в Петербургской организации.

Квартира ее — заповедное место, только самые проверенные большевики знают этот адрес, — забегая вперед, скажем, что она пользовалась таким доверием партии, что именно у нее находилась в 1906 году штаб-квартира Ленина.

Поэтому Землячка не сомневалась, что только дело чрезвычайной важности могло заставить Марию Петровну вызвать ее к себе.

Как требовала предосторожность, Землячка прошлась вдоль всей Монетной, сперва по одной, а потом по другой стороне улицы. Как будто все спокойно.

Но вот и пять… Землячка вошла в подъезд, позвонила. Дверь открыла сама Мария Петровна.

— Заходите, Розалия Самойловна. Раздевайтесь.

— Ко мне вчера приходила девушка от вас, — начала было Землячка. — Где это вы нашли такую?

Голубева ответила неопределенно:

— Знакомая.

— А не опасно?

— Если посылаю, значит, не опасно, — уверенно произнесла Голубева. — Наши будущие кадры.

Землячка вошла в столовую. Стол накрыт, кипит самовар. На скатерти — вазочки с вареньем, с печеньем. Все, как следует быть.

— Зачем я вам, Мария Петровна?

— Чай пить.

— А все-таки?

— Важное дело, конечно.

Однако в голосе Голубевой Землячка не уловила тревоги, наоборот, в голосе ее звучала улыбка.

— Не томите же…

— Еще не все собрались.

— А вы еще кого-нибудь ждете?

— Сейчас появятся — Рахметов и Папаша.

Рахметов — это Александр Александрович Богданов, а Папаша — Максим Максимович Литвинов. В эти дни их с Землячкой объединяет подготовка к съезду, все трое — убежденные сторонники Ленина.

Но если все трое приглашены на этот час к Голубевой…

— Что все-таки случилось?

А вот и Богданов с Литвиновым.

До чего же разные люди! Богданов врывается в комнату, точно ждут его здесь враги, и он собрался их сокрушить, а Литвинов входит небрежно, не спеша, будто случайно сюда попал и, если что не так, извинится и тут же уйдет обратно.

Оба, как и Землячка, видимо, удивлены приглашением Голубевой.

— Чаю? — не без лукавства предлагает хозяйка.

Литвинов вежливо наклоняет голову.

— С удовольствием.

А Богданов, наоборот, еле сдерживается.

— При чем тут чай? Говорите: в чем дело?

Однако Голубева медлит — гости вынуждены усесться — потом разливает чай, придвигает чашки.

Все трое вопросительно смотрят на хозяйку.

— Письмо, — произносит наконец Голубева. — Из Парижа. Сейчас принесу.

Выходит из комнаты и тотчас возвращается, в руке конверт.

Негромко и чуть торжественно читает:

— "От Ленина личное Рахметову, Землячке, папаше".

Она отдает конверт Богданову, тот нетерпеливо достает письмо, развертывает, и так же нетерпеливо встают со своих мест Землячка и Литвинов, подходят к Богданову и втроем склоняются над письмом.

Письмо от Ленина!

Как важно, как важно знать его мнение, познакомиться с его оценкой текущих событий…

"3.XII.04.

Дорогой друг! Я получил известия о приезде М.Н. (сам не видал его) и заключил из них, что дела у нас совсем неладны. Получается опять какой-то разброд между русскими и заграничными большевиками. А я по опыту 3-х лет знаю, что такой разброд чреват дьявольским вредом для дела. Разброд этот я усматриваю вот в чем: 1) затягивают приезд Рахметова; 2) переносят центр тяжести с здешнего органа на другое, на съезд русский OK etc.; 3) попустительствуют или даже поддерживают какие-то сделки ЦК с литературной группой большинства и чуть ли не идиотские предприятия русского органа. Если мои сведения об этом разброде верны, то я должен сказать, что злейший враг большинства не придумал бы ничего худшего. Задерживать отъезд Рахметова прямо непростительная глупость, доходящая до предательства, ибо болтовня страшно растет, и мы рискуем потерять необходимую здесь величину из-за ребячески глупых планов чего-то сейчас же смастерить в России. Оттягивать заграничный орган большинства (для которого недостает только денег) еще более непростительно. В этом органе теперь вся суть, без него мы идем к верной, бесславной смерти. Во что бы то ни стало, ценой чего угодно надо достать деньжонок, хоть пару тысяч что ли, и начать немедленно, иначе мы режем сами себя. Возлагать все надежды на съезд могут только безнадежные глупцы, ибо ясно, что Совет сорвет всякий съезд, сорвет еще до созыва. Поймите меня хорошенько, ради бога: я не предлагаю бросить агитации за съезд, отказаться от этого лозунга, но только ребята могут ограничиваться теперь этим, не видя, что суть в силе. Пусть резолюции о съезде сыпятся по-прежнему (почему-то объезд М.Н. не дал ни одного повторения резолюции, это очень и очень жаль), но не в этом гвоздь, неужели можно не видеть этого? ОК или бюро большинства необходимо, но без органа это будет жалкий нуль, одна комедия, мыльный пузырь, который лопнет с 1-ым провалом. Во что бы то ни стало орган и деньги, деньги сюда, зарежьте кого хотите, но давайте денег. Организационный комитет или бюро большинства должно дать нам полномочия на орган (поскорее, поскорее) и объезжать комитеты, но если бы ОК вздумал сначала поднять «положительную работу» и отложить пока орган, то нас зарезал бы именно такой идиотский Организационный комитет. Наконец, издавать что-либо в России, входить хоть в какие ни на есть сделки с поганой сволочью из ЦК значит уже прямо предательствовать. Что ЦК хочет разделить и раздробить русских и заграничных большевиков, это ясно, это его давний план, и только самые желторотые глупцы могли бы попасться на эту удочку. Затевать орган в России при помощи ЦК — безумие, прямое безумие или предательство, так выходит и так выйдет по объективной логике событий, потому что устроители органа или популярного органа окажутся неминуемо одураченными всякой паскудной гнидой вроде Центрального Комитета. Я это прямо предсказываю и заранее махаю рукой совершенно на таких людей.

Повторяю: в первую голову должен идти орган, орган и орган, деньги на орган; расход денег на иное есть верх неразумия теперь. Рахметова надо немедленно вытащить сюда, немедля. Объезжать комитеты надо прежде всего для корреспонденции (это непростительно и позорно, что до сих пор мы не имеем корреспонденции!! это прямо позор и зарез дела!!), а вся агитация на съезд должна быть лишь попутным делом. С ЦК все комитеты большинства должны немедленно порвать фактически, перенося все сношения на ОК или бюро большинства; этот ОК должен немедленно выпустить печатное извещение о своем образовании, немедленно и обязательно опубликовать это.

Если мы не устраним этого начинающегося разброда большинства, если мы не столкуемся об этом и письменно и (главное) свидание с Рахметовым, тогда мы все здесь прямо махнем рукой и бросим все дело. Если хотите работать вместе, то надо идти в ногу и сговариваться, действовать по сговору (а не вопреки сговора и не без сговора), а это прямо позор и безобразие: поехали за деньгами для органа, а занялись черт знает какими говенными делами.

Я выступаю на днях печатно против ЦК еще решительнее. Если мы не порвем с ЦК и с Советом, то мы будем достойны лишь того, чтобы нам все плевали в рожу.

Жду ответа и приезда Рахметова".

В три пары глаз прочитывают они письмо и снова возвращаются к нему. Ленин сердится, да какой там сердится — ругается!

Литвинов испытующе смотрит на Богданова:

— Так как же, Александр Александрович?

Богданов краснеет от волнения.

— Надо ехать.

— Вот то-то!

Письмо мало радует, Ленин упрекает всех троих в том, что они отвлеклись от основной поставленной перед ними задачи.

Литвинов опять смотрит на Богданова.

— А вообще?

— Надо подумать, — сумрачно отвечает Богданов. — Пусть каждый все обдумает, а завтра соберемся и посоветуемся.

Землячка смотрит на своих товарищей… И на них и на себя она смотрит как бы со стороны. Состоят они в одной партии, объединены одним делом, стремятся к одной цели, а какие же они разные люди…

По возрасту они все — сверстники. Только Голубева старше, четыре с половиной десятка у нее уже за плечами и тридцать лет из них посвящены опасной конспиративной работе. Убеждения у нее твердые, она стойкая большевичка, техник великолепный. Вот и сегодня — получила письмо, собрала всех, кого оно касается, и все сделает, чтобы выполнить полученные указания…

Самой Землячке столько же лет, сколько Литвинову — двадцать восемь, Богданову тридцать один, да и Ленину всего тридцать четыре…

Но вот поди ж ты! Насколько Ленин мудрее. Его партийная кличка говорит о многом: «Старик». Он старше всех их. Не по возрасту, а по силе авторитета… Учитель! Для Землячки Ленин — учитель, и поэтому его упреки и замечания она воспринимает особенно болезненно.

Землячка пытливо вглядывается в своих собеседников: как они приняли письмо Ленина?

Богданов размышляет и готов вступить в спор, Литвинов сразу же прикидывает, какие практические выводы надо сделать.

— До завтра? — спрашивает Богданов.

Землячка согласно кивает.

— Пожалуй, утро вечера мудренее.

Первым уходит Литвинов.

Богданов останавливается возле Землячки.

— Пошли?

Голубева придерживает Землячку за локоть.

— Я еще побуду немного.

Ушел и Богданов.

Голубева ласково улыбается.

— У меня для вас есть еще… Письмо. Лично вам.

Землячка умеет себя сдерживать, но тут почувствовала, что волнуется, а ей очень не хочется, чтобы Голубева это заметила.

— Давайте, — сказала она и спрятала письмо в рукав кофточки. — Прочту дома.

Ей не хотелось читать письмо даже в присутствии Голубевой — лично ей, значит, и читать его она будет лично.

Ночью, одна у себя в комнате, читает она и перечитывает ленинское письмо.

"Землячке от Старика

10.XII.04.

Только что вернулся с рефератной поездки и получил Ваше письмо No 1. С Русалкой говорил. Получили ли мое ругательное письмо (посланное и папаше и Сысойке)? Что касается состава ОК, то я, конечно, принимаю общее решение. По-моему, необходимо не тянуть в дело Рядового, а немедленно выслать его сюда. Затем обязательно организовать особую группу (или дополнить ОК) для хронического объезда комитетов и поддержки всех сношений между ними. Сношения у нас с комитетами и с Россией вообще крайне еще недостаточны, и надо все усилия приложить для развития корреспондентской и простой товарищеской переписки. Почему не связываете нас с Северным комитетом? с московскими типографщиками (очень важно!)? с Ряховским? с Тулой? с Нижним? сделайте это немедленно. Далее, почему комитеты не посылают нам повторительных резолюций о съезде? это необходимо. Я побаиваюсь сильно, что Вы слишком оптимистичны насчет съезда и насчет ЦК: из брошюры «Совет против партии» (вышла уже) вы увидите, что они идут на все и вся, на проделки черт знает какие из желания сорвать съезд. По-моему, это прямая ошибка, что ОК не выпускает печатного извещения. Во-1-х, извещение необходимо, чтобы противопоставить наш открытый способ действия тайной организации меньшинства. Иначе ЦК непременно поймает вас, воспользуется ультиматумами Сысойки и заявит о вашей «тайной» организации: это будет позор для большинства, и всецело виноваты будете в этом позоре вы. Во-2-х, печатное извещение необходимо, чтобы известить массу партийных работников о новом центре. Никакими письмами никогда вы не достигнете этого даже приблизительно. В-3-х, заявление о сплочении комитетов большинства будет иметь громадное нравственное значение для успокоения и ободрения унывающего (особенно здесь за границей) большинства. Этим неглижировать было бы величайшей политической ошибкой. И поэтому паки и паки настаиваю, чтобы тотчас после северной конференции бюро большинства (или ОК большинства комитетов) выпустило печатное заявление с ссылкой на согласие и прямое поручение комитетов Одесского, Екатеринославского, Николаевского, 4 кавказских, Рижского, СПБ., Московского, Тверского, Северного и т.д. (может быть, Тульского + Нижегородского), т.е. 12— 14 комитетов. Делу борьбы за съезд это не только не повредит, а громадно поможет. Ответьте мне немедленно, согласны ли или нет. Насчет земской кампании усиленно рекомендую издать в России немедленно и открыто (без глупого заголовка «для членов партии») и мою брошюру и письмо редакции «Искры». Может быть, напишу и еще брошюрку, но полемику с «Искрой» обязательно переиздать. Наконец, особенно важное и спешное: могу ли я подписать здешний манифест о новом органе именем организационного комитета комитетов большинства (или лучше Бюро Комитетов Большинства)? Могу ли я здесь выступать от имени бюро? назвать бюро издателем нового органа и устроителем редакционной группы? Это крайне и крайне необходимо и спешно. Отвечайте немедленно, повидавшись с Рядовым, которому скажите и повторите, что он должен ехать тотчас, немедленно, без отлагательства, если не хочет провалить себя и страшно повредить делу. Болтают невероятно везде за границей: я сам слышал, будучи на рефератах в Париже, Цюрихе и т.д. Последнее предостережение: либо удирать сюда тотчас, либо губить себя и на год отбрасывать назад все наше дело. Я здесь никаких ультиматумов о съезде никому предъявлять не берусь и не буду, ибо это вызовет лишь насмешки и издевки; ломать комедии незачем. Вдесятеро чище и лучше будет наша позиция, если мы открыто выступаем с бюро большинства и открыто выступаем за съезд, а не с какими-то закулисными глупенькими переговорами, которые в лучшем случае послужат только для проволочки дела и для новых интриг со стороны Глебовых, Конягиных, Никитичей и прочих гадов. Здесь все большинство мечется, мучается и жаждет органа, требует его повсюду. Издавать нельзя без прямого поручения бюро, а издавать надо. С деньгами принимаем все меры и надеемся достать: доставайте и вы. Ради бога, давайте скорее полномочие издавать от имени бюро и печатайте листок о нем в России".

Рахметов, Рядовой, Сысойка — это все псевдонимы Богданова, постороннему не понять, о ком идет речь.

Ленин высказывает недовольство, сердится, упрекает, но его откровенность нельзя не ценить.

Следует хорошо обо всем подумать.

Спустя четыре дня, 13 декабря, Землячка пишет ему пространный ответ:

"Ваше письмо от 3.XII и 10.XII я получила…

Разброд, который вы констатируете, сильно преувеличен. Мы расходимся в деталях.

Вы говорите: «поехали в Россию за деньгами и занялись черт знает чем…» Я не отношу эту фразу к себе. Неужели завоевание 15 комитетов — это черт знает что? Я спросила бы тогда, что вы сделали бы. без этих 15 комитетов? Повторяю, я не отношу эту фразу к себе. С первой минуты по приезде в Россию и до последней минуты (на конференции) северных комитетов я указывала на необходимость идейной подготовки к съезду, при развитии плана действий бюро и литературной группы на первый план выдвигая необходимость создать орган к съезду. К съезду я не стану относиться оптимистически до того момента, как нам удастся соединить действительно партию под одним идейным руководством. При объезде я очень энергично связывала с вами комитеты и частных лиц, всячески поясняя им необходимость посылки вам корреспонденции и возможно большего ознакомления вас с положением дел. Отсутствие живой переписки между вами и ими для меня необъяснимо. Чтобы закончить с этим, скажу вот что: 1) вопрос об органе являлся и является для меня вопросом наибольшей важности; 2) но предполагаю, что разделение труда необходимо (за 4 мес. мне пришлось почти одной вынести колоссальную работу, и естественно предположить, что одно физическое лицо не может разорваться на 10 частей), я взяла на себя ту часть работы по устройству органа, которую следовало выполнить при объезде комитетов: я готовила комитеты для поддержки органа (я просила бы вас просмотреть резолюции о литературной группе Ленина). Все остальное, я полагала, делалось вами. Больших денежных связей у меня сейчас нет. Всякие поступления по мелочам, денежные взносы я направляла к вам, о чем вам своевременно сообщала. Что касается комитетов, то они с ЦК порывают.

За исключением папаши, все мы, близкие друзья ваши, так смотрим на этот вопрос.

…Вы знаете, что я всегда отстаивала влияние заграницы на Россию (и в этом я солидарна со всеми близкими друзьями, в России сейчас живущими, за исключением папаши, с которым у нас вообще обнаружились некоторые разногласия). Но для проведения ваших планов (всегда ваших — моих), я буду всегда с вами, в этом пора уже перестать сомневаться. Но я прошу только об одном: посчитаться несколько с моим знанием русских комитетов…

Конференция северных комитетов предлагает кооптировать Алексея. Я считаю его одним из лучших кандидатов. Насколько успела узнать его (знаю его с марта), он вполне надежный человек. Но все же мало проверенный. Это меня несколько смущает, но я считаю необходимым на кооптацию его согласиться. Авдей, по всей видимости, провалился. Проверить это окончательно не удалось. Но мы мало сомневаемся в этом. Большая потеря! Освобождена Лиза, она совсем не в курсе дела и совсем одичала, но, несомненно, встанет на нашу позицию. Где Аркадий? Агитационную работу необходимо устроить (необходимо немедленно отправить в Саратов, Тулу, Урал — всюду просят). Могу только сама поехать, послать некого. Из кого устроить группу? Из имеющихся никто не подходит. Я умоляю всем святым для нас, чтобы Л-ов и Г-ов выезжали немедленно.

Тогда разделим работу, иначе я окончательно свалюсь. Теперь мне приходится выносить такую колоссальную работу, для которой не хватит никаких физических сил, несмотря ни на какой подъем нервов. Если Л-ов и Г-ов не выедут немедленно, вы рискуете очень многим. Я жду их во что бы то ни стало. Пусть займут денег: я верну немедленно. За границей им делать, на мой взгляд, нечего.

Уже несколько позднее из разных источников узнала, что сюда приехала для сбора денег на орган девица. Мне казалось невероятным, чтобы вы, прежде всего, не направили ее к нам. Вчера Мышь случайно узнала от Н.И., что ею получено письмо от вас, в котором вы уведомляете о выпуске первого No «Вперед». Письмо это она отказалась нам показать, заявив, что оно «лично» ей. Кроме того, она рассказала, что сюда приехало лицо для сбора денег на орган, что она его видала, познакомила его кое с кем. На вопрос Мыши, не свела ли она его с Землячкой, она ответила, что «они, верно, где-нибудь столкнутся». Я хотела бы избежать таких случайных столкновений. Я считаю этот факт присылки без уведомления нас бестактным. Вы не понимаете, в какое нелепое положение нас ставите. Если это желание действовать помимо нас явилось результатом вашего предположения о нашем неверном образе действий (вы думаете, что я и друзья агитировали здесь против органа), то я на это скажу, что считаю такую тактику в высшей степени вредной для дела. С другой стороны, заявляю вам, что при первом же требовании (как только пришлете Л. и Г.) я устраняюсь. Это тем более просто, что мне необходим хоть одномесячный отдых. Не дробите и так малые силы. Что касается Н.И., то о ней следующее: на днях ей был в комитете поставлен вопрос, пойдет ли она с нами на раскол, который является сейчас неизбежным, она ответила, что считает раскол вредным, и поэтому из комитета вышла. Поведение ее сейчас таково, что для нас стал несомненным ее переход к ЦК. Я нахожу в высшей степени бессмысленным адресование писем «лично» к ней. Я вошла неофициально в комитет, дела здесь крайне скверны".

Прямота и откровенность Ленина обязывают Землячку отвечать с такой же откровенностью и прямотой, она разговаривает с Лениным, как на духу, со всей искренностью высказывает свои обиды, свое негодование.

И в тот же день Ленин тоже отправляет Землячке письмо:

"13.XII.

Получили 2-ое письмо. 1-ое не дошло. Поздравляем с успешным началом похода на Букву и просим довести до конца. Орган налажен, думаем выпустить в январе. (Деньги нужны страшно. Примите немедленно все меры, чтобы выслать хоть 1-2 тысячи рублей, иначе мы висим в воздухе и действуем совсем на авось). Ответьте немедленно: 1) когда увидите Букву и когда надеетесь окончательно выяснить дело, 2) сколько именно в месяц обещал давать Буква? 3) говорили ли Вы Букве про Сысойку и что именно? 4) какой характер должно было иметь свидание Буквы с Чарушниковым (разговор ли с Сысойкой? общее знакомство? или передача суммы?)? состоялось ли это свидание и когда Вы узнаете про результаты?"

Не проходит недели, как Землячка посылает Ленину еще одно письмо, где лаконично сообщает о самых насущных делах.

"19.XII. Дорогие друзья! Мои письма вы получили. На днях виделась с Рахметовым. Оба мы требуем, чтобы Лядов и Гусев немедленно ехали сюда: они совершенно необходимы здесь. Я прошу их немедленно по получении этого письма выехать. Вы не представляете себе, каким -критическим является сейчас положение в России. Меньшинства наехало в Россию видимо-невидимо. ЦК-у удалось восстановить против нас многих. Нет сил для борьбы и закрепления позиций. Отовсюду требуют людей. Необходимо немедленно поехать по комитетам. Ехать некому. Я забросила бюро и ушла в местную работу, здесь дела из рук вон плохи… Нужны люди. Повсюду просят. Работать не с кем. Все переутомлены и разъехались на отдых: Мышь, Ирина, Бур (он едет к вам и все подробно расскажет вам).

Если немедленно не выедут Лядов и Гусев, мы потеряем, если не все, то многое. Всего лучшего. Пишите".

И спустя неделю посылает еще одно письмо, посвященное только делам, только делам…

Она вся под впечатлением встреч с Горьким — с Беллетристом, как называет она его в письме. Землячка ездила к нему в Сестрорецк. Не очень-то приятно просить денег, даже когда просишь не для себя, а для партии. Поэтому ехала она без большой охоты.

Зимою Сестрорецк мало оживлен — приморский курортный городок на берегу Финского залива. Широкие аллеи. Заснеженные сосны. Редкие прохожие. Зимняя тишина.

Она разыскала дом, еще из сада увидела в окне высокую сутуловатую фигуру Горького — он был предупрежден о приезде Землячки и, вероятно, ждал ее у окна.

Как только она вошла, от ее скованности не осталось следа.

В просторной комнате светло, солнечно, за стеклами искрятся сугробы, и сам Горький на редкость прост и как-то удивительно изнутри светел. Пряча под усами мягкую улыбку, он с интересом рассматривает свою гостью, о которой много и хорошо наслышан.

Серьезно и с полным доверием посвящает он Землячку в свои дела, передает деньги — и немалые деньги, потом принимается убеждать ее в том, что съезд партии нужно созывать в России, что Ленину необходимо вернуться на родину…

Обратно в Питер Землячка возвращалась в чудесном настроении, которое всегда остается после встречи с хорошим и умным человеком.

С таким же хорошим настроением писала она и свое письмо.

"26.XII. Дорогие друзья! Очень много беседовала в эти дни с нашим беллетристом, от которого получала деньги. Он окончательно перешел к нам и очень заботится о нашем благополучии. Он просит осведомить вас о следующем: 1) в прошлом году он вошел в соглашение с Парвусом, который взял на себя через посредство издательской фирмы Мархлевского издавать на немецком языке его произведения и ставить на берлинской сцене его пьесы. В течение года он должен был прислать беллетристу 50 000 марок. Денег этих беллетрист не получал, и когда потребовал отчет, то получил в высшей степени нелепые превратные отчеты. Объясняет он «отсутствием воли» и всякими другими глупостями. Беллетрист начинает против него процесс, просит осведомить об этом вас и через вас Германскую социал-демократию. В свою очередь, он напишет об этом Бебелю; 2) он настойчиво просит Старика переехать в Россию, берется самолично этим заняться. Просим ответить ему немедленно. Я нахожу очень важным, чтобы Старик ответил ему в форме личного письма; 3) он считает необходимым устроить съезд в России и берется устроить. Нужно, чтобы Старик завязал с ним личную переписку. Он заявил мне, что относится к нему как к единственному политическому вождю и это отношение я стараюсь здесь использовать. Укрепите это настроение личной перепиской с ним.

Ваши последние письма я получила и страшно обрадовалась им. Наконец-то радостное настроение и у вас наступило.

Дела у нас идут хорошо, побольше бы только людей для активной работы. Лучшие литературные силы и материальные средства мы оттянули у ЦК. Здесь дела в таком положении: меньшинство с разрешения ЦК устраивает собрание, и энергично, стараясь отобрать у нас связи. Сразу это удалось им, теперь связи возвращаются к нам. ЦК через организованное меньшинство передает литературу отколовшимся от нас районам. Сейчас здесь сил мало для взятия районов. Лучшие литературные силы Петербурга сосредоточены сейчас у нас. Техника крепко в наших руках. Наводним листками СПБург На днях удалось сманить к себе старого транспортера ЦК. Он многое внес нам по части транспорта и техники. Деньги тоже будут. Дайте встать на ноги. Скорее только людей! Здесь они необходимы. Вчера позвала Валентина в комитетское собрание для вручения ему резолюции о недоверии. Прижали его окончательно к стене. Плел по обыкновению чушь и разводил ее водой. По комитетам необходимо снова поехать, сделаем это по приезде Лядова и Гусева. Саратов, Тула и Урал просят приехать с документами. На Урал едет теперь один человек, с которым посылаю документы. Необходимо устроить поскорее конференцию восточных комитетов; сделаем это сейчас по приезде сюда людей. Всем вам мой горячий привет. М-цу мой привет. Ждем сюда подкрепления: из Нижнего, Северного и Риги приедут на днях лишние там люди. Освобождена Абсолют, со дня на день ждем освобождения Рубена".

В тот же день, 26 декабря, когда Землячка сообщала Ленину о встрече с Беллетристом, Ленин, в свою очередь, посылает Землячке хоть и деловое, но, можно сказать даже, ликующее письмо — со дня на день должен появиться на свет первый номер новой газеты большевиков.

"26.XII.04.

Дорогой друг! Получил Ваше полномочие. На днях выступаю печатно по Вашему делу. На днях получил также протоколы северной конференции. Ура! Вы работали великолепно, и Вас (вместе с папашей, мышью и другими) можно поздравить с громадным успехом. Такая конференция — труднейшее дело при русских условиях, удалась она, видимо, отлично. Значение ее громадно; как раз кстати приходится с нашим анонсом о нашей газете («Вперед»). Анонс вышел уже. Первый No выйдет в начале января нового стиля. Теперь задача такова: 1) как можно скорее выступить в России с печатным листком о Бюро Комитетов Большинства. Ради бога не откладывайте этого ни на неделю. Это важно черт знает как.

2) Объехать еще раз комитеты юга (и Волги) и усиленно преподать важность всякой поддержки «Впереда».

Транспорт будет, пока есть папаша. Пусть он примет энергичнейшие меры к передаче своего наследства на случай провала.

Рахметова высылайте скорее из опасных мест на место его назначения. Скорее!

Когда будут деньги, пошлем много людей.

О питерском позоре (срыв демонстрации меньшинством) печатаем в No 1 «Вперед».

Скорее извещение публичное о бюро и непременно с перечнем всех 13-ти комитетов. Скорее и скорее и скорее! Тогда и деньги будут.

Жму крепко руку всем друзьям.

Ваш Ленин"

Наступает 1905 год, насыщенный многими историческими событиями: падение Порт-Артура, окончание русско-японской войны, начало революции в России, расстрел рабочей демонстрации Девятого января, Третий съезд партии, нарастание революционного движения, возвращение в Россию Ленина…

Но все это — впереди, а пока что повседневная кропотливая работа по сплочению партии.

Землячка переутомилась, она чувствует, что ее покидают последние силы…

Новогодняя ночь. В квартире Савичевых оживление. Нина Васильевна и Леночка накрывают на стол. В передней раздеваются гости.

А Землячка лежит с мигренью, голова раскалывается; ей нет еще тридцати, а ощущение такое, будто она совсем уже состарилась.

До нее доносится смех. Леночка приоткрывает дверь.

— Надежда Яковлевна, мама и папа просят вас к столу.

— Не могу, Леночка, я что-то совсем расклеилась.

За ней приходит Нина Васильевна.

— Надежда Яковлевна, вы нас обижаете: новогодняя ночь, а вы одна.

— Право, нет сил.

Тогда приходит сам Петр Евгеньевич.

— Как хотите, хоть через силу…

Приходится идти, нельзя обидеть хозяев, чего доброго еще подумают, что капризничает.

К ней хорошо относятся в этой семье — приветливо встречают, усаживают рядом с хозяином, и усилием воли она пытается скрыть головную боль.

Петр Евгеньевич придвигает к ней бокал.

— Нет, нет, — решительно отказывается Землячка. — Ланинской воды, как детям.

Весь вечер она не подает вида, как ей трудно, разговаривает с соседями по столу, пытается даже шутить, расплачиваться придется после.

Утром она просит вызвать врача.

— Нервное истощение, — констатирует тот. — Полный покой, отказ от всякой работы…

В третий день нового года Землячка пишет Ленину короткое сообщение о делах, жалуется на плохое состояние здоровья и требует приезда Лядова.

Пишет она о себе в третьем лице — революционеры часто прибегали к такой форме в деловых письмах да и легче взывать к жалости, говоря о себе как бы со стороны.

"Дорогие друзья! Землячка просит сообщить вам, что резолюции конференции северных комитетов могут быть вам напечатаны, все, за исключением той, в которой говорится относительно бюро и реорганизации его в организационный комитет. Эта последняя резолюция по желанию конференции может быть опубликована (во «Вперед») только после печатного открытого выступления бюро, т.е. после 9-го января. Об этом выступлении будет вам в свое время сообщено. Далее Землячка настоятельно просит Русалку во что бы то ни стало и немедленно ехать в Петербург.

Пишущая это письмо прибавляет лично от себя, что здоровье Землячки внушает самые серьезные опасения, со дня на день можно ожидать, что она окончательно и надолго сляжет. Поймите же наконец, что вы совершаете преступление, рискуя не только ее здоровьем, но и жизнью, и это совсем не слова. Если Русалка сейчас же не приедет сюда и не снимет с Землячки большую часть ее работы, то это будет самой возмутительной и ничем не оправдываемой жестокостью. Из местных этой работы некому передать. Убедительно прошу отнестись к этому самым серьезным образом".

Ей становится все хуже.

Нарушая конспирацию, товарищи из Петербургского комитета приходят к ней на дом.

Землячка — член Бюро комитетов большинства и принадлежит к числу немногих работников партии, кто во всех подробностях осведомлен о ходе подготовки к съезду.

Сведения поступают тревожные, меньшевики укрепляют позиции, надо усилить борьбу…

Через три дня Землячка отправляет Ленину еще одно письмо. Она не скрывает своего отчаяния, жалуется, зовет, просит…

«Дорогие мои! Не могу не поделиться с вами своим ужасным настроением. Давно уже не переживала такого отчаяния. Мы рискуем потерять один город за другим благодаря отсутствию людей. Получаю ежедневно кучу писем из разных мест, умоляют прислать людей большевиков. Сейчас получила нелепое письмо из Екатеринослава, они пишут, что если не вышлем сейчас людей и денег, мы потеряем Екатеринослав. А людей нет: один за другим уходят на отдых, а новых не прибывает. Меньшевики между тем повсюду укрепили свои позиции. Их ничего не стоит согнать с их мест, были бы только люди. Бюро из себя представляет фикцию, поскольку все мы заняты местными делами (здесь их по горло и работа налаживается. Питер останется за нами). А тут еще хворость моя Уже третий день не могу подняться. Непосильная работа сказалась на этот раз, кажется, уже окончательно, и я навряд ли встану. Ради бога людей скорее. Русалку умоляю немедленно выехать. Она должна немедленно меня заменить. Мне приходится лежа и в полубессознательном состоянии отдавать распоряжения. Это, конечно, не работа. Да и этому каждую минуту может наступить конец. Горячий привет. Обнимаю вас всех».

Силы Землячки на пределе, со дня на день она может окончательно выйти из строя…

Ее знобит с утра.

Осторожный стук в дверь.

Леночка вернулась из гимназии и спешит узнать, не нужно ли ей чего.

— Спасибо, Леночка, мне ничего не нужно.

— Вам тут цветы принесли, Надежда Яковлевна!

— Какие цветы?

— Не знаю. Посыльный из магазина. С букетом.

— Хорошо, я сейчас встану.

Землячка накидывает халатик, выходит в переднюю.

Там полутемно, и, действительно, кто-то протягивает ей букет.

— От кого?

— Из магазина.

Боже мой, да это же Коля… Коля Андреев! Отличный паренек. Рабочий, сирота. Его отец работал на Путиловском заводе, а теперь он кормит мать. Он еще не состоит в партии, но это только дело времени. Выполняет он множество партийных поручений. Тщательно и осторожно. Его давно уже можно принять, но сам он застенчив, а те, кто его знает, не торопятся с оформлением.

Придется разобраться, что это за цветы.

— Зайдите ко мне…

Она пропускает посыльного к себе в комнату, кладет на стол цветы — золотистые и желтые хризантемы — и плотно закрывает дверь.

— Что это за цветы, Коля?

Она уже не чувствует недомогания, появление Коли означает какую-то опасность, и внутренне она сразу мобилизовалась.

— Что-нибудь случилось?

— Не знаю. — Коля пожал плечами — он и в самом деле ничего не знает. — Послали меня. Из комитета. Человек приехал. У него к вам поручение.

— А цветы при чем?

— Сказали — иди, да так, чтобы комар носа не подточил. Я посоветовался — под каким предлогом? Кто-то сказал: будто посыльный, купи цветов и дуй.

— А деньги откуда?

Коля даже обиделся:

— Я же зарабатываю!

Землячка улыбнулась цветам.

— Ну спасибо. Так кому я нужна?

— Приехал из Швейцарии и говорит, что у него к вам поручение.

Упоминание Швейцарии взволновало Землячку.

— Что за поручение?

— Говорит, скажет вам лично.

Из расспросов выяснилось, что человек этот социал-демократ, рижанин, в комитет явился, соблюдая все правила конспирации, пароль ему известен, лишних вопросов не задает; он назначил Землячке свидание завтра, в двенадцать.

— Где?

— У Казанского собора. Будет ждать у ограды.

— Не хватает только пойти в собор!

— А он так и сказал — в соборе всего безопаснее.

— А он что, знает меня?

— Должно быть, нет, велел сказать, что будет на нем картуз из серого каракуля, а через плечо бинокль.

— А как же он меня узнает?

— Вы подойдете к нему и спросите: «Это вы привезли мне духи из Парижа?», он ответит: «А какие духи вы ждете?», а вы скажете… — Коля запнулся. — Извините, названия не запомнил. — Он извлек из кармана клочок бумаги. — Я тут записал. «Виолет де парм», — четко прочел он. — Извините, не мог наизусть.

Удивительное дело: чувствовала она себя совсем больной, да не то что чувствовала, она действительно больна, но вот возникла необходимость встретиться с кем-то, и сразу она взяла себя в руки.

Она пришла на условленное место за полчаса — никогда она не пренебрегала мерами предосторожности. Прошлась, осмотрелась…

Господин в каракулевом картузе с биноклем появился ровно в двенадцать.

Землячка еще раз посмотрела во все стороны — как будто нигде никаких лишних глаз.

Подошла.

— Вы привезли мне духи из Парижа?

— А какие духи вы ждете?

— "Violette de Parme".

Он протягивает ей руку.

— Товарищ Землячка?

О том, что она Землячка, он не должен бы знать.

— Я вас слушаю, — уклончиво отвечает она.

— Биркманис, — представляется он и еще раз настойчиво спрашивает: — Товарищ Землячка?

— Допустим…

— Я бы хотел в этом убедиться.

А как убедить? Паспорт у нее на другое имя.

— Я затрудняюсь…

— Вам должны быть известны имена латвийских социал-демократов.

— Да, — соглашается она. — Егер. Берзиньш…

— Этого достаточно. — На губах Биркманиса вежливая улыбка. — Пройдемтесь.

Они медленно идут вдоль великолепной ограды, созданной знаменитым архитектором Воронихиным.

Биркманис сворачивает к собору, поднимается по ступенькам, снимает картуз, входит в храм.

Землячка вынуждена следовать за ним.

Пока все, что он сказал, вполне убедительно.

— Извините, что я вас задерживаю, — вежливо произносит Биркманис, — но подарок, который мне поручено вам передать, очень дорог…

И он подает Землячке… Да, духи, те самые духи, о которых она его только что спрашивала, — блещущий лаком футляр лиловой кожи, внутри на лиловом атласе лежит флакон дорогих парижских духов.

— Это очень хорошие духи, — говорит Биркманис. — Когда вы будете приходить домой, я вам советую немножко поднимать подкладку, там вы будете находить еще один сюрприз. А теперь я пойду, я сегодня же возвращаюсь в Ригу. Желаю успеха.

Он слегка кланяется и не спеша удаляется, будто они совсем незнакомы.

Землячка смотрит ему вслед.

Вроде бы никто не видел, как он передал ей этот парижский подарок.

И тоже не спеша — так надо, так полагается — возвращается к себе домой.

— Куда это вы ходили, Надежда Яковлевна, ведь вы больны? — с упреком спрашивает ее в передней Леночка.

— К врачу.

Она запирается у себя в комнате, кладет на стол коробочку, отставляет в сторону флакон, осматривает футляр. Атлас нигде не поврежден, все в полном порядке.

Однако у нее опыт по этой части. С помощью небольших ножничек для ногтей отдирает обтянутый атласом картон. А если содрать шелк с картона? И вот он — листок! Тот единственный листок, который — и настроение, и выздоровление, и вдохновение…

"Получил Ваше сердитое письмо и спешу ответить. Напрасно Вы обиделись. Если я ругался, то, ей-богу, любя и притом с оговоркой: если верны сведения Лядова. Вашу громадную работу по завоеванию 15 комитетов и организации трех конференций мы ценим чрезвычайно, как Вы видели из предыдущего письма по поводу северной конференции. Без Вас мы не делали и не делаем ни шагу. Поехавшая в Питер девица обещала использовать ее личные связи для добычи денег, а Н.И. мы писали для Вас, а вовсе не помимо Вас (надпись: «личное» делалась исключительно против врагов). Недоразумение насчет писем к Н.И. разъясним ей тотчас же. Н.И., конечно, к черту.

За присылку адресов комитетам большущее спасибо. Присылайте, пожалуйста, еще. Гусева отправили, Лядов едет, когда будут деньги.

Лядов немного неверно изложил дело об органе в России, и я прошу извинить меня, если погорячился и обидел Вас.

Насчет открытого выступления бюро не стану больше спорить. Две недели, конечно, пустяки. Поверьте, что считаться с мнением России я намерен вполне и во всем безусловно и прошу Вас об одном серьезно: извещайте меня, христа ради, почаще об этом мнении. Если я виноват, что поддаюсь настроению заграничных большевиков, то виноват без вины, ибо Россия дьявольски мало и редко пишет. Выбору северной конференции подчиняюсь вполне и, ей-богу, охотно. Старайтесь достать денег и напишите, что не сердитесь.

Весь ваш Ленин".

История сохранила пять писем Ленина, адресованных Землячке.

Все эти письма написаны в течение месяца и они — лучшее свидетельство тому, что Землячка находилась в самом центре борьбы за единство партии и созыв Третьего съезда.

Но помимо советов и указаний по работе в этих письмах проявилось и личное отношение Ленина к адресату. Как всегда, он все понял и все извинил — к товарищам по партии он относился с величайшим вниманием и добротой — он точно почувствовал, как нуждается в его поддержке Землячка.

Драгоценны все письма Ленина, но это — последнее — ей дороже всех остальных, тепло этого письма будет согревать Землячку в течение всей ее жизни.

Она снова ощущает прилив сил, она в строю, впереди борьба, не время поддаваться унынию.


Читать далее

Драгоценные письма

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления

закрыть