Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Леонардо да Винчи
Глава 3. Сам по себе

lamore masculino

В апреле 1476 года, за неделю до того, как Леонардо исполнилось 24 года, его обвинили в содомской связи с мужчиной, занимавшимся проституцией. Это произошло примерно в ту пору, когда у его отца наконец-то родился второй ребенок – законный сын, который станет его наследником. Анонимный донос на Леонардо положили в tamburo – один из барабанов для писем, которые расставили по городу специально для сбора сведений об аморальных поступках. Еще там упоминалось имя 17-летнего Якопо Сальтарелли, работавшего неподалеку в ювелирной мастерской. Он “одевается в черное”, писал обвинитель о Сальтарелли, “замешан во многие неблаговидные дела и соглашается угождать желаниям тех людей, кто подступается к нему с таковыми злостными намерениями”. В сексуальных связях с этим человеком обвинялись четверо молодых людей, в том числе и “Леонардо ди сер Пьеро да Винчи, живущий с Андреа де Верроккьо”.

Блюстители нравственности ( ufficiali di notte – “ночные должностные лица”), рассматривавшие такие донесения, начали расследование и, быть может, даже заключили Леонардо и других обвиняемых под стражу на день или на два. Обвинение могло бы повлечь за собой серьезное уголовное наказание, если бы пожелали объявиться свидетели. По счастью, один из трех других юношей оказался из знатнейшего семейства, породнившегося с самими Медичи. Поэтому дело закрыли “при условии, что не последует новых обвинений”. Но спустя несколько недель поступил новый донос – на сей раз написанный на латыни. В нем говорилось, что те четверо молодых людей неоднократно вступали в половую связь с Сальтарелли. Поскольку это письмо тоже было анонимным и ни один свидетель не явился подтвердить его, обвинение снова сняли – с тем же условием. На том, по-видимому, дело и кончилось1.

Тридцать лет спустя Леонардо оставил горькую запись в своей книжке: “Когда я сделал Христа-дитя, ты вверг меня в тюрьму, а теперь, если я покажу его взрослым, ты поступишь со мной еще хуже”. Тут скрыта какая-то загадка. Быть может, Сальтарелли позировал для одного из изображений юного Христа? В ту пору Леонардо чувствовал себя покинутым. “Как я уже говорил тебе, я остался без друзей”, – записал он. На оборотной стороне написано: “Если нет любви, что же тогда есть?”2

___

Леонардо испытывал романтическое и сексуальное влечение к мужчинам и, в отличие от Микеланджело, не видел в этом ничего дурного. Он не старался ни скрывать, ни афишировать это, но, возможно, такая особенность усиливала его ощущение собственной непохожести на остальных. Он прекрасно понимал, что родился не таким, какими были его предки-нотариусы.

В разные годы у него в мастерской и дома жило немало красивых юношей. Через два года после происшествий с Сальтарелли на странице с изображением взрослого мужчины и красивого юноши, нарисованных в профиль лицом друг к другу (подобные парные портреты часто встречаются среди зарисовок в его записных книжках), он записал: “Фьораванте ди Доменико из Флоренции – мой самый любимый друг, он мне как…”3 Предложение не дописано, но создается впечатление, что Леонардо нашел себе товарища, ответившего ему взаимностью. Вскоре после того, как была сделана эта запись, правитель Болоньи в письме к Лоренцо Медичи упоминал о другом молодом человеке, который работал вместе с Леонардо и даже принял его имя, назвав себя Пауло де Леонардо де Винчи да Фиренце[7]Такое изменение имен было обычным делом среди подмастерьев. Например, современник Леонардо, флорентийский живописец Пьеро ди Козимо, взял себе такое имя от учителя – Козимо Росселли. Что характерно, сам Леонардо не стал так поступать и всегда использовал отцовское имя как часть собственного полного имени: Леонардо ди сер Пьеро да Винчи. ( Прим. авт .). Пауло выслали из Флоренции из-за “беспутной жизни, которую он там вел”4.

Одним из первых спутников жизни Леонардо во Флоренции был юный музыкант по имени Аталанте Мильоротти, которого Леонардо научил играть на лире. В 1480 году Аталанте было 13 лет, и примерно в ту пору Леонардо нарисовал, по его собственным словам, “портрет Аталанте с запрокинутым лицом”, а еще набросок нагого мальчика в полный рост, со спины, играющего на лире5. Через два года Аталанте поедет вместе с ним в Милан и в итоге добьется успеха на музыкальном поприще. В 1491 году он прославится благодаря одной оперной постановке в Мантуе, а потом изготовит для семьи мантуанского правителя двенадцатиструнную лиру “необычной формы”6.

Самыми серьезными и долговременными были отношения Леонардо с юношей, который поселился у него в 1490 году, имел ангельский вид, но дьявольский нрав, а потому заслужил прозвище Салаи – Дьяволенок. По словам Вазари, Салаи отличался “необыкновенной грациею и красотою” и имел “прекрасные, курчавые и вьющиеся волосы, которыми Леонардо очень восхищался”. Как мы еще увидим, он не раз становился предметом намеков и замечаний сексуального характера.

Не сохранилось ни одного указания на какие-либо любовные связи Леонардо с женщинами, а иногда он делал записи, которые ясно говорят о его отвращении к самой идее совокупления между мужчиной и женщиной. В одной из книжек есть такая запись: “Акт соития и все, что стоит с ним в связи, так отвратительны, что люди скоро бы вымерли, если бы это не был освященный стариной обычай и если бы не оставалось еще красивых лиц и чувственного влечения”7.

___

Гомосексуальность не являлась чем-то из ряда вон выходящим ни среди флорентийских художников, ни в кругу Верроккьо. Кстати, сам Верроккьо никогда не был женат, как и Боттичелли, которому тоже предъявляли обвинения в содомии. В числе других художников-геев были Донателло, Микеланджело и Бенвенуто Челлини (дважды осуждавшийся за содомию). В самом деле, l’amore masculino , “мужская любовь” – как, по словам Ломаццо, выражался Леонардо, – была во Флоренции явлением настолько распространенным, что в Германии слово Florenzer (“флорентиец”) сделалось эвфемизмом, обозначавшим мужеложца. Когда Леонардо работал на Верроккьо, среди флорентийских гуманистов как раз расцветал культ Платона и платонизма, что подразумевало идеализированное представление об эротической любви к прекрасным юношам. Гомосексуальная любовь прославлялась и в высокой поэзии, и в площадных песнях.

Тем не менее содомия считалась преступлением (о чем на собственном неприятном опыте узнал Леонардо), и иногда за нее преследовали. За семьдесят лет, последовавшие за учреждением в 1432 году совета блюстителей нравственности (ufficiali di notte), каждый год в содомии обвинялось около четырехсот человек, из них каждый год около шестидесяти осуждалось и приговаривалось к тюрьме, изгнанию или даже смерти8. Церковь видела в гомосексуальных связях грех. Папская булла, выпущенная в 1484 году, уподобляла содомию “плотскому общению с бесами”, и проповедники регулярно обрушивали на нее свой гнев. Данте, чью “Божественную комедию” Леонардо очень любил, а Боттичелли иллюстрировал, поместил содомитов в седьмой круг ада – наряду с богохульниками и ростовщиками. Впрочем, Данте выказал свойственное флорентийцам неоднозначное отношение к гомосексуалам: в поэме он восхвалял одного из соотечественников, которого сам же поместил в тот самый круг, – своего собственного наставника Брунетто Латини.

Некоторые авторы – вслед за Фрейдом, голословно заявлявшим, что “пассивные гомосексуальные” желания Леонардо “сублимировались”, – высказывали предположения, что его влечение подавлялось и находило выход лишь в творчестве. Возможно, спекуляции о том, что Леонардо предпочитал держать в узде свои сексуальные порывы, восходят к его собственному афоризму: “Кто не может обуздать похотливые желания, ставит себя на один уровень с животными”9. Однако у нас нет никаких оснований полагать, что сам он хранил целомудрие. “Те, кто во имя нравственности желает выставить Леонардо – этот неистощимый источник творческой мощи – неким бесстрастным или бесполым существом, явно рвутся обелить его репутацию, но имеют весьма сомнительные представления о том, как это лучше сделать”, – писал Кеннет Кларк10.

Напротив, и в жизни, и в заметках Леонардо очень многое указывает на то, что он нисколько не стыдился своих сексуальных желаний. Они скорее забавляли его. В разделе записей, озаглавленном “О члене”, он с юмором писал, что пенис, похоже, наделен собственным разумением и порой рвется действовать, не считаясь с волей своего хозяина: “Связан он с разумом человеческим и имеет иногда разум сам по себе, и хотя бы воля человека хотела его возбудить, оказывается он упрямым и делает по-своему, иногда двигаясь самовольно, без дозволения или помышления человека; как спящий, так и бодрствующий делает, что хочет, и часто человек спит, а он бодрствует, во многих же случаях человек бодрствует, а он спит; во многих случаях человек хочет его применить, а он не хочет, во многих случаях он хочет, а человек ему запрещает. Поэтому кажется, что это живое существо часто имеет душу и отдельный от человека разум”. Ему казалось нелепым, что член зачастую является предметом стыда и люди стесняются говорить о нем вслух. “Напрасно человек стыдится называть его, не говоря уже о том, чтобы его показывать, а наоборот, всегда его закрывает и прячет, его, который должен бы быть украшаем и торжественно показываем, как правитель”11.

Как же это отражалось в его искусстве? В рисунках и набросках из записных книжек он выказывал гораздо больший интерес к мужскому телу, нежели к женскому. Рисуя обнаженных мужчин, он наделял их нежной красотой, и многие фигуры изображены в полный рост. А вот почти все женщины, которых он писал – за исключением ныне утраченной “Леды и лебедя”, – одеты, причем показана только верхняя часть тела выше талии[8]Еще одним возможным исключением, в придачу к вероятной “Леде и лебедю”, был полуобнаженный вариант “Моны Лизы”, который не сохранился в оригинале, но существует в копиях, сделанных другими художниками круга Леонардо. Есть еще серия анатомических зарисовок женского тела и, в частности, грубое и недостоверное изображение женских гениталий, которые похожи на какую-то пугающую темную пещеру. Это как раз тот случай, когда художник изменил своему правилу и не пожелал довериться главному учителю – опыту. ( Прим. авт .).

Несмотря на это, Леонардо, в отличие от Микеланджело, мастерски изображал женщин. Его женские портреты, начиная с “Джиневры Бенчи” и заканчивая “Моной Лизой”, выполнены с глубоким пониманием и психологической прозорливостью. “Джиневра” стала новаторским произведением (по крайней мере в Италии), потому что в ней художник показал лицо модели в три четверти, отказавшись от традиционного для женских изображений уплощенного вида сбоку. Это позволяет зрителю взглянуть в глаза женщины, а глаз, как заявлял сам Леонардо, – это “окно души”. После “Джиневры” женщин перестали изображать безучастными манекенами, а начали показывать живыми людьми с собственными мыслями и чувствами12.

Если же смотреть глубже, то гомосексуальность Леонардо, скорее всего, проявлялась в его осознании себя как непохожего на других, как чужака, не вполне вписывающегося в обычные рамки. Когда Леонардо достиг тридцатилетия, его отец, с годами добивавшийся все большего успеха, стал вхож в высшие слои общества и выступал советником по правовым вопросам для семьи Медичи, главных городских гильдий и церквей. А еще он являл собой образец традиционного мужского поведения: на его счету была как минимум одна любовница, три жены и пятеро детей. Леонардо же, напротив, во всем был сам по себе, оставаясь чужаком для всех. Рождение сводных братьев подчеркивало его статус незаконнорожденного. Будучи художником, геем и бастардом, дважды обвиненным в содомии, он прекрасно понимал, каково это – считаться и считать себя особенным, не таким, как все. Но, как это бывало со многими художниками, для него эта непохожесть стала не столько помехой, сколько преимуществом.

Святой Себастьян

Примерно в ту пору, когда на Леонардо поступили доносы в связи с делом Сальтарелли, он работал над молитвенным образом святого Себастьяна – мученика, который жил в III веке, при римском императоре Диоклетиане, гонителе христиан. По преданию, Себастьяна привязали к дереву, расстреляли из луков, а потом забили до смерти дубинками. Согласно перечню имущества, принадлежавшего Леонардо и составленного им самим, он создал восемь подготовительных рисунков к этой картине – которую, судя по всему, так и не написал.

По поверью, образ святого Себастьяна оберегал от чумы, но у некоторых итальянских художников кватроченто сквозь его изображения явно проступает гомоэротический подтекст. Вазари писал, что святой Себастьян, написанный Бартоломео Бандинелли, получился до того соблазнительным, что прихожанки часто признавались на исповеди, что этот прекрасный нагой юноша внушает им нечистые помыслы13.

Дошедшие до нас рисунки Леонардо, изображающие Себастьяна, как раз относятся к этой категории: телесная красота, слегка заряженная эротикой. Совсем юный святой, почти мальчик, показан обнаженным. Заведенная за спину рука привязана к дереву, лицо пронизано чувством. На одном из этих рисунков, в настоящее время хранящемся в Гамбурге, можно увидеть, что Леонардо не сразу справился с движениями, поворотами и изгибом тела Себастьяна: он изобразил его ноги в разных положениях14.

Один из пропавших рисунков Леонардо со святым Себастьяном чудесным образом нашелся в конце 2016 года, когда некий французский врач, вышедший на пенсию, принес в аукционный дом для оценки папку со старинными рисунками из коллекции, собранной его отцом. Тадде Прат, директор аукционного дома, предположил, что одно из произведений, возможно, принадлежит Леонардо, а позже его мнение подтвердила Кармен Бамбах, хранитель фондов нью-йоркского музея Метрополитен. “У меня глаза чуть не вылезли из орбит, – признается Бамбах. – Ошибки в атрибуции быть не могло. Стоит мне вспомнить об этом рисунке, как сердце начинает колотиться”. На новонайденном рисунке торс и грудь Себастьяна для придания им рельефности обозначены штриховкой, характерной для левши, а еще здесь, как и в гамбургском варианте, видно, что Леонардо все еще пробовал по-разному расположить ноги и ступни святого. “Здесь бурлит сразу столько идей, столько энергии! Он продолжает искать решение для этой фигуры, – говорит Бамбах. – Какая неистовая непосредственность! Кажется, будто заглядываешь ему через плечо”15. Эта находка не только позволила увидеть, как энергично Леонардо ищет новые решения на бумаге, но и показала, что даже сегодня можно узнать о Леонардо кое-что новое.

“Поклонение волхвов”

В доносах на Леонардо упоминалось, что он живет при мастерской Верроккьо. Ему исполнилось 24 года, и большинство бывших подмастерьев, достигнув такого возраста, уже покидало учительское гнездо. А Леонардо не только оставался при бывшем учителе, но и писал мадонн, настолько лишенных печати индивидуальности, что трудно точно определить, кто именно их автор – он или какой-то другой художник круга Верроккьо.

Возможно, история с Сальтарелли как-то подстегнула Леонардо, и в 1477 году он наконец ушел от Верроккьо и открыл собственную мастерскую. В коммерческом смысле его ждал провал. За следующие пять лет – до отъезда в Милан, – насколько известно, ему поступит только три заказа, причем за один из них он так и не возьмется, а два других оставит незаконченными. Однако даже двух этих незаконченных картин окажется достаточно, чтобы укрепить его репутацию и повлиять на историю живописи.

Первый заказ Леонардо получил в 1478 году: его попросили написать алтарный образ для часовни во дворце Синьории. Его отец был нотариусом при Синьории – правительственном совете Флорентийской республики – и благодаря своей должности раздобыл для сына этот заказ. Некоторые подготовительные рисунки, сделанные Леонардо, указывают на то, что он собирался изобразить сцену с пастухами, явившимися поклониться младенцу Иисусу в Вифлееме16.



Нет никаких свидетельств того, что он приступил к работе. Однако некоторые из эскизов послужили источником вдохновения для другой картины на сходную тему, над которой он вскоре начал работать, – для “Поклонения волхвов” (илл. 15). Ей суждено было остаться незаконченной, но при этом она стала самой влиятельной во всей истории искусства незаконченной картиной и, по словам Кеннета Кларка, “самой революционной и антиклассической картиной XV века”17. Таким образом, в “Поклонении волхвов”, как в капсуле, заключен раздражающий гений Леонардо: вначале он с поразительным блеском прорубает новый путь в искусстве, а затем, найдя искомое решение, просто бросает начатую работу.

“Поклонение” заказали в марте 1481 года, когда Леонардо было 19 лет. Заказ поступил от монастыря Сан-Донато, находившегося вблизи Флоренции, у самых городских стен. И снова здесь помог отец. Монахи пользовались нотариальными услугами Пьеро да Винчи, а он покупал у них дрова. В тот год ему выдали двух кур в качестве платы за выполненную работу, в которую, в числе прочего, входило и составление сложного договора для сына, который брался написать “Поклонение”, а также украсить циферблат монастырских часов18.

Отца Леонардо явно тревожили – наверное, как и многих отцов молодых людей, которым перевалило за двадцать, во все эпохи, – рабочие привычки талантливого сына. Монахи разделяли его беспокойство. Сложный контракт специально был составлен так, чтобы заставить Леонардо, уже прославившегося обыкновением бросать картины недописанными, поднапрячься и все-таки довести работу до конца. Договор предусматривал особое условие: он на собственные деньги покупает “краски и позолоту и оплачивает иные расходы, какие понадобятся”. Картина должна быть готова “самое позднее через тридцать месяцев”, в противном случае у Леонардо конфискуется то, что он успеет сделать, и он не получит никакой компенсации. Даже форма оплаты была необычная: Леонардо предстояло получить участок земли под Флоренцией, переданный в дар монастырю, с правом снова продать ее монастырю за 300 флоринов, но при этом он должен был выплатить некой молодой женщине 150 флоринов в счет приданого (именно с таким условием земля передавалась монастырю по завещанию).

Уже через три месяца стало ясно, что этот хитро задуманный план идет наперекосяк. Леонардо не удалось внести первый взнос в счет приданого, а потому он занял нужную сумму у монастыря. Кроме того, ему пришлось одалживать деньги на покупку красок. За украшение циферблата часов ему заплатили вязанкой хвороста и дровами, но с него причиталось за “одну бочку багряного вина”, полученную в кредит19. Итак, один из самых изобретательных художников в мировой истории украшал часы, работая за дрова, покупал краску в долг и клянчил вино.

___

Сцена, которую Леонардо собирался изобразить в “Поклонении волхвов”, была одной из самых популярных в ренессансной Флоренции: три мудреца (или царя), которых путеводная звезда привела в Вифлеем, приносят новорожденному Иисусу дары – золото, ладан и мирру. Праздник Богоявления, который напоминает об обнаружении божественной природы Иисуса Христа и о поклонении ему волхвов, в январе каждого года отмечался во Флоренции костюмированными шествиями и представлениями, разыгрывавшими то памятное событие. Особенно пышными эти празднества выдались в 1468 году, когда Леонардо был 15-летним подмастерьем и участвовал в подготовке к феериям, которые устраивали Медичи. Весь город превратился в сплошную сцену, и в карнавальной процессии участвовало около семисот всадников, причем на юных участниках красовались резные маски, изображавшие лица их отцов20.

За сюжет поклонения волхвов брались многие другие художники – в том числе Боттичелли, который создал не менее семи вариаций на эту тему. Самая известная из этих картин – написанная в 1475 году для церкви, поблизости от которой жил Леонардо. Как и большинство изображений этой сцены, сделанных до Леонардо, картины Боттичелли отличались величавостью: чинные цари и их разряженная свита держались с важным и спокойным достоинством.

Боттичелли, чья мастерская производила молитвенные образа мадонн еще быстрее, чем мастерская Верроккьо, был на семь лет старше Леонардо и удостоился покровительства Медичи. Он знал, чем добиться милостей от правителей. В свое самое большое “Поклонение” Боттичелли включил портреты Козимо Медичи, его сыновей Пьеро и Джованни и его внуков Лоренцо и Джулиано.

Леонардо нередко критиковал Боттичелли. По-видимому, именно его картина на сюжет Благовещения, написанная в 1481 году, побудила Леонардо написать: “Я видел на днях ангела, который, казалось, намеревался своим благовещением выгнать Богоматерь из ее комнаты движением, выражавшим такое оскорбление, которое можно нанести только презреннейшему врагу, а Богоматерь, казалось, хочет в отчаянии выброситься в окно”21. Позднее Леонардо справедливо замечал, что Боттичелли “делал чрезвычайно жалкие пейзажи” и что, оставаясь слепым к воздушной перспективе, придавал дальним и ближним деревьям одинаковый оттенок зеленого22.

Несмотря на презрительные высказывания, Леонардо внимательно изучал разные варианты “Поклонения волхвов” Боттичелли и даже перенял некоторые его идеи23. Но затем он решил отойти от принципов Боттичелли и написать такую картину, чтобы в ней ощущались мощная сила, чувство, волнение, потрясение и даже сумятица. Его замысел, на который явно повлияли праздничные шествия и уличные представления, состоял в том, чтобы закрутить вихрь – в форме столь любимой Леонардо спирали, – который вертелся бы вокруг младенца Иисуса. В этом бешеном круговороте насчитывалось не менее шестидесяти фигур людей и животных, которые кружились вокруг Иисуса и словно утягивали его в воронку. Ведь, как-никак, эта сцена задумывалась как рассказ о Богоявлении, и Леонардо хотел передать всю мощь того мига, когда волхвы и сопровождающая их толпа с изумлением и благоговением осознают, что младенец Иисус – это Христос, то есть воплотившийся в человека Бог.

Леонардо сделал множество эскизов, вначале пользуясь гравировальной иглой, а затем прочерчивая линии пером и чернилами. В этих подготовительных набросках он отработал различные жесты, повороты тел и выражения лиц, передающие ту волну чувств, которая, по его замыслу, должна пробегать по всей картине. На его эскизах все фигуры изображены нагими: он следовал совету Альберти, который писал, что художнику следует выстраивать человеческое тело изнутри: вначале создавать ему скелет, затем наращивать кожу и только потом изображать одежду24.



Самый известный подготовительный эскиз – это лист, показывающий первоначальный композиционный замысел всей будущей картины (илл. 16). Здесь Леонардо прочертил линии перспективы, следуя методам, которыми пользовались Брунеллески и Альберти. Сходясь к воображаемой исчезающей точке на заднем плане, проведенные по линейке горизонтальные линии передают перспективное сокращение с невероятной точностью, несколько избыточной даже для законченной картины.

На эту старательно прочерченную решетку наложены быстро набросанные призрачные фигуры перекрученных и карабкающихся человеческих тел, встающих на дыбы и взбешенных лошадей, и, наконец, самое удивительное порождение фантазии Леонардо – отдыхающий верблюд, поворотивший шею назад и с какой-то дикой подозрительностью взирающий на скопление тел вокруг него. Намеченные с математической точностью прямые, четкие линии гармонично взаимодействуют с этим бешеным кружением и волнением. Это великолепное сочетание оптической науки с художественным воображением наглядно показывает, как Леонардо возводил для своего искусства строительные леса науки25.

Закончив этот эскиз, Леонардо поручил своим помощникам собрать большую (около 0,74 м2) панель из десяти тополевых досок. Леонардо не стал прибегать к традиционной технике, то есть накалывать на доски подготовительный этюд и постепенно переносить изображение на панель. Вместо этого он внес множество изменений в изначальный замысел, а затем набросал новый вариант композиции прямо на доску, уже обработанную белой меловой грунтовкой. Он и стал подмалевком26.

В 2002 году специалист по анализу произведений искусства Маурицио Серачини провел для музея Уффици техническое исследование этой работы, в ходе которого применил сканирование с высоким разрешением, а также методы воспроизведения изображения при помощи ультразвука и в ультрафиолетовых и инфракрасных лучах27. Полученные такими способами изображения позволяют оценить превосходный подмалевок и проследить за теми шагами, которые предпринимал Леонардо, создавая эту драматичную сцену.

Вначале он вогнал гвоздь примерно в центр доски – прямо туда, где потом вырос ствол дерева, – и прикрепил к гвоздю бечевку, чтобы с ее помощью тонкой гравировальной иглой прочертить линии перспективы по белому грунтовочному слою. Затем он нарисовал архитектурный фон, в том числе лестницу, ведущую к полуразвалившемуся древнеримскому дворцу, который символизирует крах классического языческого мира. Научный анализ показывает, что когда-то на заднем плане Леонардо нарисовал рабочих, заново отстраивающих руины28. Этот маленький эпизод стал метафорическим изображением разрушенного Дома Давида, который предстояло восстановить Христу, а также последующего возрождения античности.

Закончив работу над фоном, Леонардо приступил к человеческим фигурам. Рисуя их графитовым карандашом с остро заточенным кончиком, он имел возможность переделывать и ретушировать фигуры, что позволяло доводить до совершенства жесты, пока Леонардо не убеждался, что они верно передают соответствующие чувства.

Опять-таки, нам повезло, что Леонардо изложил в записных книжках художественные принципы, которым следовал. В данном случае речь идет о пользе легких прорисовок и проработке различных поз, позволяющих уловить и запечатлеть разные душевные состояния. Эти записи помогают нам еще лучше понять его творчество, как и стоящие за ним мысли. Леонардо советовал воображаемому живописцу: “Не расчленяй резко ограниченными очертаниями отдельных членений данного сюжета, иначе с тобою случится то, что обыкновенно случается со многими и различными живописцами, которые хотят, чтобы каждый малейший след угля был действителен”. Живописцы, прорисовывающие четкие, твердые линии, не достойны похвалы, ибо часто изображают фигуры “с движениями, не соответствующими душевному движению”. Если ты хочешь стать хорошим живописцем, продолжал он свои поучения, “грубо компонуй члены тела своих фигур и прежде обращай внимание на движения, соответствующие душевным состояниям живых существ, составляющих данный сюжет”29.

Когда Леонардо оставался доволен карандашными зарисовками, он обводил их, нанося тонкой кисточкой тушь, а затем, где нужно, накладывал тени голубоватой акварелью. Таким образом, он отказался от коричневой акварели, которую традиционно использовали другие художники и которой раньше пользовался он сам. Изучая оптику, он узнал, что пыль и туман придают теням голубоватый оттенок. Закончив предварительный рисунок на доске, он покрыл его тонким слоем белой грунтовки, так что изображения стали едва заметны. А потом, очень медленно, принялся писать красками.

___

В центре “Поклонения волхвов” Леонардо поместил Деву Марию с непоседливым младенцем Иисусом на коленях. Он тянет руку в сторону, и вокруг этого места композиция разворачивается по спирали, закрученной по часовой стрелке. Взгляд зрителя движется, следуя этому неистовому круговороту, и картина из запечатленного мгновенья перерастает в драматичный сюжет. Иисус принимает дар от одного из царей-волхвов, а другой волхв, уже поднесший свой дар, почтительно склоняет голову до самой земли.

Леонардо редко показывал на своих картинах – включая даже те, что изображали Святое семейство, – мужа Марии Иосифа, и, разглядывая “Поклонение волхвов”, мы далеко не сразу понимаем, присутствует ли он среди этого множества фигур, и если да, то где он. Зато Иосиф точно фигурирует в одном из подготовительных эскизов, и мне кажется, что здесь тоже есть похожий персонаж – лысый и бородатый мужчина за плечом Марии, который держит крышку и всматривается в ларец с первым даром30.

Почти все персонажи картины, включая младенца Иисуса, показаны в момент движения, которые (как это будет и в “Тайной вечере”) связаны с их чувствами: один вручает дар, другой открывает ларец, третий кланяется до земли, четвертый в изумлении хлопает себя по лбу, пятый указывает куда-то вверх. Какие-то молодые путники опираются на скалу и оживленно беседуют, а прямо перед ними прохожий, охваченный благоговением, воздевает ладонь к небесам. Мы присутствуем при физическом и душевном отклике всех этих людей на Богоявление, и они выражают разные чувства – от изумления и почтительного трепета до простого любопытства. Одна лишь Дева Мария выглядит безмятежной: это точка покоя в центре водоворота.

Изобразить вихрь клубящихся тел – очень непростая, пожалуй, даже неподступная задача. Каждой фигуре нужно было придать лишь ей свойственную позу и соответствующие эмоции. Позднее Леонардо писал: “Величайший недостаток живописцев – это повторять те же самые движения, те же самые лица и покрои одежд в одной и той же исторической композиции”31. Среди персонажей, которых он первоначально задумал изобразить, была группа конных воинов в верхней части картины. Они появляются в эскизе и в предварительном рисунке, где Леонардо придал им объемность, старательно наложив тени. Но потом ему не удалось встроить эти фигуры в общий круговорот тел. На незавершенной картине они так и остались недоделанными, хотя в них уже можно угадать тех коней, которые еще пригодятся Леонардо для “Битвы при Ангиари” (тоже незаконченной).

В итоге у него получился настоящий смерч из сильных человеческих чувств. Леонардо не только отобразил каждый душевный порыв людей, первыми лицезревших младенца Христа, но и представил Богоявление в виде неистового вихря, в котором каждого участника действа захлестывают чужие эмоции, а потом в эту воронку засасывает и самого зрителя.

Работа брошена

Леонардо принялся писать в “Поклонении волхвов” небо, коснулся кистью некоторых человеческих фигур, мазнул кое-где по руинам дворца. А потом прекратил работу.

Почему? Отчасти, возможно, потому, что стоявшая перед ним задача оказалась неподъемной для перфекциониста. Как писал Вазари, Леонардо начинал много произведений и не заканчивал их: “в самых замыслах его возникали такие тонкие и удивительные ухищрения”, что ему “казалось, что рука не может достигнуть совершенства в изображении задуманных им вещей”. По словам Ломаццо, другого раннего биографа Леонардо, тот “никогда не заканчивал начатые работы, потому что питал столь возвышенные представления об искусстве, что находил изъяны даже там, где другие видели чудо”32.

Должно быть, доводить “Поклонение волхвов” до совершенства было очень нелегко. Изначально в композиции предварительного рисунка насчитывалось не менее шестидесяти персонажей. В процессе работы Леонардо сократил их количество, переиначив некоторые группы воинов или строителей на заднем плане, так что фигур стало меньше, зато сами они сделались крупнее. Но даже после отбраковки их оставалось больше тридцати. Леонардо добивался поставленной цели: каждый из персонажей должен эмоционально откликаться на присутствие остальных, чтобы картина в целом производила впечатление связного рассказа, а не казалась произвольным нагромождением обособленных фигур.

Еще сложнее оказались проблемы передачи света, которые усугубляла одержимость Леонардо оптикой. Внизу того листа из записных книжек, относящихся примерно к 1480 году, где изображены механизмы подъемного крана, при помощи которого Брунеллески воздвигал купол флорентийского собора, Леонардо сделал набросок, показывающий, как лучи света падают на поверхность человеческого глаза и фокусируются внутри глазного яблока33. В картине “Поклонение волхвов” Леонардо хотел передать всю мощь света, пролившегося с небес в миг Богоявления, и показать, как разные отблески отраженного света по-разному окрашивают и сгущают тени. “Возможно, он встал в тупик, когда задумался о том, как уравновесить эти отражения, переходящие с одной фигуры на другую, и справиться с несметным множеством оттенков света, тени и чувств, мелькающих среди стольких фигур, – предположила искусствовед Франческа Фьорани. – В отличие от любого другого художника, он не мог просто обойти вниманием сложную оптическую задачу”34.

Это был целый ряд повторяющихся задач, и от них, наверное, опускались руки. Каждый из тридцати персонажей должен был по-своему отражать свет и отбрасывать тень, а им следовало особым образом влиять на свет и тень от соседних фигур и, в свою очередь, испытывать их влияние. А еще эти персонажи должны были выражать и отражать чувства, которые воздействовали на чувства окружающих и, в свою очередь, испытывали их воздействие.

Была и другая, еще более глубокая причина, почему Леонардо не закончил картину: замысел он предпочитал исполнению. Как уже знали его отец и другие люди, когда составляли контракт на выполнение этого заказа, 29-летнему Леонардо легче было отвлечься на будущее, чем сосредоточиться на настоящем. Это был гений, которого лишало дисциплины собственное усердие.



Возможно, он даже проиллюстрировал эту свою черту (осознанно или нет), нарисовав явный автопортрет у правого края картины (илл. 2 и 15). Юноша, который указывает на Христа, а сам смотрит в сторону, изображен именно там, где художники эпохи Возрождения часто помещали собственные портреты. (Например, ровно в таком же месте изобразил себя Боттичелли в своем “Поклонении” 1475 года.) Нос и кудри этого юноши и другие приметы во многом согласуются с дошедшими до нас описаниями внешности и предполагаемыми изображениями Леонардо35.

Этот юноша – “толкователь”, по определению Альберти, то есть персонаж, который изображен на картине, но как бы находится вне ее. Он не участвует в действии, а лишь связывает его с миром по другую сторону рамы. Его туловище обращено к Иисусу, на него же указывает рука, и правая нога тоже показана в таком положении, как будто он направляется туда, в центр. Но голова резко повернута влево, он смотрит в противоположную сторону, словно отвлекся на что-то другое. Он замер, так и не примкнув к общему действию. Его глаза устремлены вдаль. Он – часть этой сцены, но явно отстранен от нее, он скорее наблюдатель и толкователь, погруженный в событие, но стоящий особняком. Как и Леонардо, он принадлежит этому миру, но существует сам по себе.

___

Через семь месяцев после того, как Леонардо получил заказ на картину, выплаты закончились. Он забросил работу. Вскоре, уезжая из Флоренции в Милан, он оставил незаконченную картину у своего друга Джованни Бенчи, брата Джиневры.

Позднее монахи из Сан-Донато, оставшиеся ни с чем, заказали картину на тот же сюжет Филиппино Липпи, протеже Боттичелли. Молодой Липпи перенял у своего учителя Боттичелли тонкое мастерство лести: как и в более раннем “Поклонении волхвов” самого Боттичелли, в варианте Липпи тоже появились портреты членов семьи Медичи. Леонардо, лишенный инстинкта угождать в живописи потенциальным покровителям, не воздавал подобных почестей роду Медичи ни в незаконченном “Поклонении”, ни в каких-либо других произведениях. Потому-то, наверное, и Боттичелли, и Филиппино Липпи, и его отец Филиппо Липпи пользовались щедрыми милостями Медичи, а Леонардо не удостоился внимания правителей.

Филиппино Липпи, работая над своим вариантом, отчасти пытался следовать первоначальному замыслу “Поклонения” Леонардо. Цари с дарами преклонили колена перед Святым Семейством, а поодаль кружится целая кавалькада зрителей. Липпи даже включил в композицию фигуру толкователя – ближе к правому краю картины, – изобразив его в такой же позе, какую придумал Леонардо. Но у Липпи толкователь – не мечтательный и рассеянный юнец, а спокойный пожилой мудрец. И хотя Липпи старался сообщить своим персонажам интересные жесты, в его картине почти совсем не ощущается волнения, энергии, страстей или движений души, которые так искусно замыслил и передал Леонардо.

“Святой Иероним в пустыне”

Упорное стремление Леонардо увязывать телесные движения с душевными ярко проявилось в другой великой картине, над которой он начал работать, вероятно, в то же время36, – в “Святом Иерониме в пустыне” (илл. 17). Это незаконченное произведение изображает святого Иеронима, жившего в IV веке ученого, который перевел Библию на латынь, в образе кающегося отшельника в пустыне. В вытянутой и вывернутой руке он держит камень, которым, верша покаяние, собирается ударить себя в грудь. У ног Иеронима лежит лев, ставший его верным товарищем после того, как святой вытащил занозу из его лапы. Святой Иероним показан изнуренным и изможденным, он как будто охвачен стыдом и молит о прощении, но в глазах светится какая-то внутренняя сила. Фон заполнен характерными леонардовскими деталями: мглистый пейзаж с торчащими скалами.

Все картины Леонардо отличаются психологизмом, во всех он давал выход своему желанию изображать чувства, но сильнее всего это проявилось в “Святом Иерониме”. Все тело святого, перекрученное и стоящее в неудобном положении на коленях, выражает страсть. А еще эта картина представляет собой первый анатомический этюд Леонардо и свидетельствует о тесной связи между его анатомическими и художественными изысканиями (спустя годы он будет не раз возвращаться к этой работе и поправлять ее). Он очень серьезно отнесся к совету, который Альберти давал живописцам – выстраивать человеческое тело изнутри начиная со скелета, – и превратил этот принцип чуть ли не в навязчивую идею. Леонардо писал: “Чтобы быть хорошим расчленителем поз и жестов, которые могут быть приданы обнаженным фигурам, живописцу необходимо знать анатомию нервов, костей, мускулов и сухожилий”37.



В анатомии “Святого Иеронима” есть одна загадочная подробность, и, если разобрать ее, можно лучше понять суть творчества Леонардо. Он приступил к работе над картиной примерно в 1480 году, а между тем в нем в точности отразились те анатомические познания, которые он приобрел значительно позже, уже проводя вскрытия в 1510 году. Особенно примечательна шея. В ранних анатомических набросках и в эскизе Иуды к “Тайной вечере”, выполненном в 1495 году (илл. 18), он ошибочно изображал грудино-ключично-сосцевидную область, которая тянется от ключицы сбоку от шеи, как одну мышцу, тогда как в действительности это две разные мышцы. А вот в рисунках 1510 года из Королевской коллекции в Виндзорском замке, выполненных после анатомирования мертвецов, он все изобразил уже верно (илл. 19)38. Озадачивает вот что: на шее святого Иеронима он совершенно правильно показал две мышцы, хотя этой анатомической подробности он еще не знал в 1480 году, а узнал ее только через тридцать лет39.

Мартин Клейтон, хранитель фонда рисунков Виндзорского музея, выдвинул весьма убедительное объяснение. Он предположил, что картина писалась не сразу, а в два этапа: вначале – приблизительно в 1480 году, а затем – уже после анатомических опытов Леонардо в 1510 году. Гипотезу Клейтона подтверждает анализ картины в инфракрасных лучах, показавший, что две раздельные шейные мышцы отсутствовали в предварительном рисунке и были написаны позже и в иной технике, чем остальные элементы. “Значительная часть моделировки в «Святом Иерониме» была выполнена через двадцать лет после того, как Леонардо впервые обозначил очертания фигуры, – говорит Клейтон, – и эта моделировка вобрала в себя те анатомические открытия, которые он сделал, проводя вскрытия зимой 1510 года”40.

Это наблюдение не только проливает свет на некоторые анатомические аспекты “Святого Иеронима”. Его значение намного шире: мы начинаем догадываться, что Леонардо был ненадежным исполнителем заказов не потому, что отчего-то просто забрасывал работу над некоторыми картинами. Ему хотелось совершенствовать их, поэтому он оставлял их при себе и со временем вносил исправления.

Даже те его работы, что все-таки были завершены или почти завершены – например, “Джиневра Бенчи” или “Мона Лиза”, – так и не попали к заказчикам. Леонардо прилеплялся душой к любимым работам, возил их с собой, переезжая с места на место, и возвращался к ним снова, если его посещали новые идеи. Несомненно, именно так он поступил и со “Святым Иеронимом”, и, возможно, точно так же он собирался поступить с “Поклонением волхвов” – эту картину он передал на хранение брату Джиневры, а не продал и не подарил кому-нибудь. Ему не хотелось отпускать эту работу. Потому-то, когда он уже умирал, рядом с его постелью находились недописанные шедевры. Как бы это ни раздражало нас сегодня, в нежелании Леонардо объявлять картину готовой и расставаться с ней таилась мучительная и в то же время окрыляющая подспудная мысль: он понимал, что всегда может научиться еще чему-нибудь, овладеть новой техникой, или, как знать, его посетит внезапное озарение. И он был прав.

Душевные движения

Пускай даже незавершенные, “Поклонение волхвов” и “Святой Иероним” показывают, что Леонардо изобрел новый стиль, трактуя повествовательные сюжеты и даже портреты как психологические изображения. Такой подход к искусству отчасти объяснялся любовью Леонардо к карнавальным шествиям, театральным постановкам и прочим придворным увеселениям: он знал, как актеры разыгрывают различные чувства, и умел по губам и глазам зрителей угадывать их реакцию на увиденное. А еще, вероятно, здесь сказался темперамент итальянцев, которые тогда, как и сейчас, очень красноречиво жестикулировали. Леонардо очень любил запечатлевать жесты и мимику людей в своих записных книжках.

Он стремился изображать не только moti corporali – телесные движения, но и их взаимосвязь с atti e moti mentali , то есть с “порывами и движениями души”41. Что еще важнее, он мастерски объединял первые со вторыми. Это особенно заметно в его насыщенных действием и движением картинах с повествовательным сюжетом – например, в “Поклонении” и в “Тайной вечере”. Но тот же дар ощущается и в самых безмятежных портретах, особенно в “Моне Лизе”.

Мысль о том, что можно изобразить “умственные движения”, не была каким-то новым понятием. Плиний Старший восхвалял живописца IV века до н. э. Аристида Фиванского, говоря, что он “самым первым начал выражать в живописи нрав и передавать чувства человека…а также душевные смятения”42. Альберти в трактате “О живописи” подчеркивал важность этой идеи четкой и лаконичной фразой: “Движения души узнаются по движениям тела”43.

На Леонардо сильно повлияла книга Альберти, и он сам неоднократно повторял это наставление в собственных записных книжках. “Хороший живописец должен уметь писать две вещи: человека и представления его души, – писал он. – Первое легко, второе трудно, так как оно должно быть изображено жестами и движениями”44. Он развивал эту мысль и более подробно, делая заметки для задуманного собственного трактата о живописи: “Нужно проследить жесты в зависимости от тех состояний, которые случаются с человеком… Движения должны быть вестниками движений души того, кто их производит… Картины или написанные фигуры должны быть сделаны так, чтобы зрители их могли с легкостью распознавать состояние их души по их позе… Фигура не достойна похвалы, если она, насколько это только возможно, не выражает жестами страстей своей души”45.

Стремление Леонардо точно изображать внешние проявления внутренних человеческих порывов в итоге станет его главным стимулом не только в творчестве, но и в занятиях анатомией. Ему непременно хотелось узнать, какие нервы связаны с головным мозгом, а какие – со спинным, какие мышцы они приводят в движение, какие именно лицевые движения связаны с другими. Он даже попытается, рассекая человеческий мозг, угадать, где именно происходит встреча чувственного восприятия, эмоций и движения. К концу творческого пути попытки понять, как именно человеческий мозг и нервы преобразуют чувства в телесные движения, превратятся в какое-то наваждение. Зато он заставит “Мону Лизу” улыбнуться.

Отчаяние

Возможно, Леонардо так упорно стремился изображать человеческие чувства еще и потому, что сам боролся с внутренним смятением. Быть может, неспособность закончить работу над “Поклонением волхвов” и “Святым Иеронимом” была как-то связана с меланхолией или унынием, напавшими на него, а затем вызвала новые приступы отчаяния. Начиная примерно с 1480 года, записные книжки Леонардо явно свидетельствуют о его мрачном настроении, порой даже о мучительной тоске. На листе с рисунками, изображающими водяные и солнечные часы, он оставил горестное замечание, в котором сквозит грустная мысль о недоделанной работе: “У нас нет недостатка в приборах, измеряющих жалкие наши дни, которые лучше было бы не расточать попусту, не оставляя никакой памяти в умах людей”46. Он начинал писать одну и ту же фразу всякий раз, когда ему нужно было найти новый наконечник пера или просто ненадолго убить время: “Скажи мне, сделано ли что-нибудь… Скажи мне… Скажи мне”47. А однажды он излил на бумагу страдальческий вопль: “Я-то думал, что учусь жить, а оказывается, все это время учился умирать”48.

А еще в его дневниках того периода появляются цитаты из чужих высказываний, которые Леонардо почему-то захотелось записать. Одна – строчка из стихов друга, который посвятил ему очень личное стихотворение. “Леонардо, что тебя гнетет?” – вопрошал друг49. На другой странице – слова некоего Иоганна: “Нет великого дара без великой муки. Наша слава и наши победы проходят”50. На том же листе переписаны две терцины из “Ада” Данте:

А вождь: “Теперь лень должно победить!

Кто на пуху в житейском дремлет пире,

Не может тот путь к славе проложить.

А без нее кто губит жизнь, тот в мире

Слабей оставит за собой следы,

Чем пена на волнах, чем дым в эфире” 51.



Вот что приводило его в отчаяние: пока он, как ему казалось, прозябал в лени и дремал на пуху, обещая не оставить после себя более долговечных следов, чем дым в эфире, его соперники уже добились громкого успеха. Боттичелли, явно не страдавший от неспособности сдавать заказчикам в срок готовые работы, уже стал любимым живописцем Медичи и был ими обласкан. Ему заказали еще две большие картины – “Весну” и “Палладу и кентавра”. В 1478 году Боттичелли создал масштабную фреску, клеймившую заговорщиков, которые убили Джулиано Медичи и ранили его брата Лоренцо. Годом позже, когда схватили последнего участника заговора, Бернардо Барончелли, Леонардо явился на его казнь, старательно зарисовал его тело, висящее в петле, и записал возле рисунка некоторые подробности (илл. 20), как будто надеялся получить заказ на новую фреску, которая стала бы продолжением первой. Но Медичи поручили эту работу другому художнику. В 1481 году, когда папа Сикст IV пожелал украсить фресками Сикстинскую капеллу и позвал в Рим выдающихся живописцев из Флоренции и других городов, Боттичелли снова попал в число избранных. Леонардо приглашения не получил.

Когда Леонардо приближался к порогу тридцатилетия, его талант уже созрел и окреп, но наглядных доказательств тому было на удивление мало. Единственными его художественными достижениями, на которые могла полюбоваться публика, оставались несколько блестящих, но второстепенных дополнений к картинам Верроккьо, два-три молитвенных образа мадонны, которые трудно было отличить от остальных мадонн, вышедших из той же мастерской, портрет молодой женщины, так и не переданный заказчику, и два незаконченных и недоношенных шедевра.

“Если человек там достаточно научился и мечтает не только о том, чтобы жить день за днем наподобие скотины, и если он хочет разбогатеть, он должен уехать из Флоренции, – писал Вазари. – Ибо Флоренция со своими художниками делает то же, что время со своими творениями: создав их, оно постепенно разрушает и уничтожает их”52. Итак, пора было уезжать. Леонардо ощущал, что медленно гибнет здесь, его ум точила тревога, одолевали фантазии и страхи. Все это вылилось в желание покинуть Флоренцию, и вскоре он напишет письмо человеку, в котором надеялся обрести своего покровителя.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий