Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Лучше бы я остался дома
Часть 2

1

На следующий день Мона вернулась домой сияющая.

– Представляешь, я нашла работу. Постоянную! Я тоже просиял:

– А что ты будешь делать?

– Подожди, я чуть переведу дух. – Она упала в кресло, отчаянно обмахиваясь. – Я только что шла мимо «Маньяно» и знаешь, кого я встретила? Лауру Обэнкс.

– Лауру Обэнкс?

– Я сразу ее узнала, но не хотелось здороваться первой. В Голливуде никогда не знаешь…

– И она тебя узнала?

– Узнала – не то слово. Ты бы подумал, что я ей сестра, по которой она безумно соскучилась. Я просто обязана была зайти с ней в «Никербокер» выпить по рюмочке, возражений она и слушать не стала. Начала рассказывать, что тогда у миссис Смитерс не успела со мной толком поговорить и что уже спрашивала себя, куда же я пропала, ей ужасно интересно, что со мной и как мои дела.

– Если это ее занимало, могла бы тебя найти, – заметил я. – Могла спросить миссис Смитерс.

– Да это просто обычная болтовня, но дай я расскажу до конца. Ее дублерша как раз подписала постоянный контракт с «Ферст Нейшн», и мне Обэнкс предложила занять ее место. Тридцать пять зеленых в неделю.

– И это и есть твоя работа? Дублершей?

– Ну разумеется.

– Ну ты и влипнешь, если согласишься, – сказал я.

– Ты одурел? Я буду на постоянном окладе, деньги каждую неделю.

– Тут-то собака и зарыта. Какие у тебя останутся шансы на кино, если станешь чьей-то дублершей? Тебе уже никогда ничего не добиться.

– Как видишь, предыдущей дублерше Обэнкс удалось. Я ведь говорю тебе, она как раз подписала контракт.

– Это удается одной из тысячи. Одной из двадцати тысяч.

Мона посмотрела на меня и ухмыльнулась:

– Забавно, что именно ты мне это говоришь.

– Я здесь достаточно давно, чтобы кое-чему научиться, – сказал я. – Если ты согласишься на это место, можешь послать своей карьере прощальный поцелуй.

Встав, она долго смотрела на меня. От радостного возбуждения и следа не осталось.

– Одно только вы забыли, мистер Карстон, – сказала она сдавленным голосом. – Что нам нужно что-то есть.


В тот вечер она ушла на работу, оставив меня одного – впервые со дня нашего знакомства. Я написал письмо домой, но не думал, о чем пишу, писал машинально и без удовольствия. В комнате было тихо и пусто. Закончив, набрал номер миссис Смитерс, но на станции мне опять ответили, что аппарат отключен. Позвонил в справочную и попросил новый номер, но там очередная барышня сообщила мне, что никакого нового номера у них не значится. Поэтому я решил, что миссис Смитерс все еще не вернулась. Попытался поймать несколько станций по радио, но слушать было совершенно нечего. Прикинул, не сходить ли в кино, но сказал себе, что не хочу я видеть никаких фильмов, что буду чувствовать себя еще хуже, когда увижу, как люди на экране делают то, что хотел делать я сам. От дверей в кухню донесся какой-то шум. Я подошел к черному входу и открыл дверь.

– Боже ты мой!

Там стояла Дороти. На ней были мужская рубашка, мужские брюки, а на ногах – какие-то стоптанные ботинки.

– Ну и ну, – сказал я, закрыв дверь. – Откуда ты взялась?

– Я сбежала, – ответила она. – Найдешь что-нибудь поесть?

Я поджарил ей яичницу и сварил кофе. Она рассказала, что уже два дня как сбежала из-за решетки и что появилась бы здесь раньше, но приходилось держаться окраин, где не так людно. Еще она сказала, что чуть не загнулась, пока выбиралась из тюрьмы. В Бейкерсфилде угнала «форд» и на нем добралась сюда.

Поражали ее полное спокойствие и отсутствие всяких следов этого путешествия. Если бы не рвань, надетая на ней, она была бы все той же Дороти, которую я знал.

– Что с Моной?

Я рассказал, что она нашла работу, место дублерши Лауры Обэнкс. Дороти была в восторге.

– Ну а ты? У тебя что-нибудь получается?

– Гм… пока нет.

– Ничего, – сказала она, – только не сдавайся. Что если ты сваришь мне еще кофе?

Я приготовил вторую чашку.

– Как тебе удалось улизнуть? – спросил я.

– Это долгая история…

– И что ты собираешься теперь делать?

– Ну, двинусь дальше.

– Куда?

– Не знаю.

– Я был бы рад, если бы ты могла остаться здесь, – сказал я, – но тут тебя сразу найдут. Не боишься, что тебя поймают?

Она покачала головой:

– Я слышала, что с женщинами, пытавшимися дать деру, обходятся не так жестоко, как с мужчинами. Но все равно каждый день на свободе – подарок судьбы.

– А ты не хочешь вернуться домой, в Огайо?

Личико ее погрустнело:

– Ну нет, здесь мне безопаснее, чем там. Нет, домой я уже не вернусь никогда.

Она допила кофе.

– Ты бы не мог ссудить меня деньгами? Не знаю, смогу ли я их когда-нибудь вернуть, но постараюсь.

– Мне очень жаль, но я на мели. С деньгами у нас совсем туго. У меня всего шестьдесят центов.

– Это мне не поможет, – вздохнула она.

Вдруг меня словно что-то стукнуло.

– Подожди здесь, не ходи никуда, – сказал я, вышел из дому через черный вход и помчался в лавку.

– Привет, как дела, наш знаменитый Бэрримор? – крикнул мне Эбби и рассмеялся.

«Когда ты узнаешь, зачем я пришел, у тебя сразу пройдет охота шутить», – подумал я.

– Мне нужны двадцать долларов, и срочно.

Мое заявление шокировало Эбби.

– У тебя свидание, да? Воспылал страстью к пухленькой блондиночке из Голливуда?

– Крайне срочно.

– Ну ты даешь, – он продолжал делать вид, что не может прийти в себя от шока. – Зачем тебе двадцать долларов? Чтобы тебя за них обманули в одном из фальшивых волшебных замков?

– Они мне чертовски нужны, Эбби.

Он пожал плечами:

– Тебе они чертовски нужны, но для меня-то это проблема. За доллар в Голливуде можно купить все, что ни пожелаешь. Кому ты хочешь отвалить целых двадцать? Перехватил гарем какого-то раджи или что?

Терпение мое лопнуло.

– Слушай, Эб, ты прекрасно знаешь, что на глупости меня не тянет. Завтра, как только Мона вернется домой, я верну тебе деньги. Я бы занял у нее, но ее сейчас нет. Я верну тебе их или, если хочешь, отработаю, но сейчас они мне нужны. Прошу тебя!

Он еще раз посмотрел на меня, пожал плечами и открыл кассу.

– Мне каждый может навешать лапшу на уши, – сказал он, пересчитывая деньги. – И надо же, чтобы, выбирая, где завести свое дело, я избрал этот проклятый город. В другом месте я был бы сейчас богаче Гугенхейма.

Он подал мне деньги, и я его едва не расцеловал.

– Спасибо, Эб.

– Плевал я на твои благодарности, лучше верни когда-нибудь деньги.

– Спасибо.

– Мне любой может навешать лапшу на уши, – повторил он, покачивая головой.

«Ты душа-человек, Эпштейн», – думал я, когда бежал через стоянку домой. Отдал деньги Дороти. Слезы как бусины текли по ее щекам.

– Не знаю, как тебя благодарить.

– Не бери в голову.

Она что-то начала говорить, но настолько расчувствовалась, что предпочла умолкнуть.

– Теперь тебе лучше идти, Дороти, – сказал я. – И если мы сможем тебе чем-нибудь помочь, черкни пару слов.

Вытерев глаза, она кивнула.

– Жаль, что здесь нет Моны. Можно мне хотя бы оставить ей записку?

– Ну разумеется, – сказал я и провел Дороти к письменному столу. Нацарапав короткое письмо, она подала его мне. Мы вернулись на кухню.

Взяв бумажный пакет, она сказала:

– Я тут сделала себе пару бутербродов. Не знала, достанешь ли ты денег.

– Все в порядке, – отмахнулся я. – Я провожу тебя на улицу. Где ты оставила свою машину?

– Перед домом.

– На твоем месте я поехал бы автобусом или еще чем, – сказал я, когды мы вышли через черный ход. – Достаточно того, что ты беглая, но ехать к тому же на краденой машине – не слишком ли?!

– С этим я справлюсь, – ответила она. – Добуду другие номера и права.

Стоя у машины, она подалась ко мне и поцеловала на прощание.

И в этот момент ее арестовали. Я был настолько поражен случившимся, что так и остался стоять столбом. Прежде чем я смог пошевелиться или что-то сказать, прежде чем хоть одна-единственная мысль промелькнула в моей голове, арестовали и меня.

– Так, минутку, – сказал полицейский. – Это кто такой?

Дороти ничего не ответила, я тоже.

– Чья это машина? – спросил другой.

– Моя, – ответила Дороти.

– А это что за парень – ваш сообщник?

И тут в моем перегретом мозгу что-то сверкнуло и все стало ясно. До меня дошло, что копы ищут угнанную машину и не знают, кто такая Дороти, понятия не имеют, что она сбежала из тюрьмы.

– Эта машина моя, – заявил я. – Девушка всего лишь моя приятельница. Машину украл я. Ей об этом ничего не известно.

Я знал, что если удастся добиться, чтобы Дороти отпустили, то я легко докажу, что машину не угонял. В Бейкерсфилде я отродясь не был.

– Он не крал, – сказала Дороти. – Угнала я. Если тут кто и ни при чем, так это он.

Я пытался взглядом дать ей понять, чтобы она держала язык за зубами, пытался показать, что знаю, что делаю, но она не обращала внимания.

– Она ненормальная, – сказал я. – Эту машину сегодня днем я украл в Бейкерсфилде.

Копы переглянулись.

– У кого из вас ключи? – спросил первый.

– У меня, – ответила Дороти, достав их из кармана.

– Это еще ничего не доказывает, – заявил я.

Тем временем вокруг нас собралось человек шесть.

– Ну чудесно, просто Аббот и Костелло, – сказал второй коп. – Поедете с нами в участок. – И они нас повели.

– Минутку, минутку – возмутился я. – Я должен взять плащ. И еще мне нужно закрыть дом. Я оставил двери настежь.

– Предоставь это нам, мы присмотрим за домом, приятель, – сказал коп и повел нас к своей машине. Меня сунули вперед, а Дороти посадили сзади. Я хотел предупредить ее, чтобы она молчала и предоставила все мне, потому что для нее это единственный выход, но случай не представился.

Нас арестовали по подозрению в краже при отягчающих обстоятельствах и заперли в разные камеры. В ту ночь я так и не сомкнул глаз.

2

Утром мне сообщили, что меня обвиняют еще и в содействии побегу. Та записка, что Дороти написала Моне на прощание и где черным по белому значилось, что я настоящий друг и раздобыл ей двадцать долларов, – эта записка превратилась в тягчайшую улику, как только полиция выяснила, кто такая Дороти.

Около десяти меня пришли навестить Мона с адвокатом. Звали его Холбрук. Когда я ему рассказал, как все произошло, он воспринял услышанное крайне пессимистически.

– Нам вообще не за что ухватиться, – сказал он. – Можем, конечно, доказать, что вы не имели ничего общего с угоном машины, это так, но второе обвинение гораздо более серьезное. Не хотел бы, чтобы вы питали необоснованные надежды, лучше знать точно, что у них против вас есть. Пока все складывается неважно.

– Но я ведь не пытался преступить закон, – защищался я. – Только дал ей денег, так что все остальное к ней.

– Я знаю, знаю, – буркнул Холбрук. – Вы действовали чисто импульсивно. Но деньги вы ей действительно дали, а когда вас арестовала полиция, заявили, что машину угнали вы и что она не имеет с этим ничего общего.

– Но вам же ясно, почему я так поступил, правда?

Он усмехнулся:

– Это ясно и полиции – теперь. Вы пытались помочь ей скрыться. Приступ героизма, который вас охватил, нам тут ничем не поможет. – Он обернулся к Моне. – Вам, надеюсь, это понятно?

– Да, – кивнула Мона.

– Значит, выручить меня отсюда, сделать так, чтобы меня отпустили, вы не можете? – спросил я.

– С этим ничего не получится.

– Но, черт побери, – возмутился я, – я не хочу оставаться за решеткой!

– Могу только обещать, – заявил Холбрук, – что постараюсь добиться скорейшего рассмотрения вашего дела. Когда будет установлен размер залога, вы сможете отсюда выйти. Не раньше. Знаете вы кого-нибудь, кто бы внес за вас залог?

Я покачал головой.

– А вы? – повернулся он к Моне.

– Сколько это может быть?

– Не знаю. Полагаю, однако, что не больше двух с половиной тысяч.

– Возможно, я кого-нибудь найду, – сказала Мона. – В какой суд поступит дело? Я имею в виду, к какому из судей попадет оно в руки.

– Ох, этим пока вообще не забивайте голову.

– Я хочу знать, – стояла на своем Мона.

– Пока что это неизвестно, – вздохнул Холбрук. – Нужно подождать, когда дело кому-то распределят. Судей с полдюжины, так что, кому оно достанется… А зачем вам это?

– Ну, понимаете, – медленно начала Мона, – хорошо бы дело досталось судье, который предпочел бы взглянуть на него скорее с человеческой точки зрения, чем с чисто юридической.

Адвокат скептически покачал головой;

– Это действительно могло бы помочь, если бы нам как-то удалось протолкнуть ваше дело к такому судье.

– Значит, мы его протолкнем, – решила Мона.

Достав из сумочки банкноту в пять долларов, она подала ее мне.

– Возьми – пригодится.

– Зачем? – спросил я.

Холбрук дотянулся и забрал банкноту из моей руки.

– Нет ли у вас пяти по доллару? – спросил он Мону.

– Какая разница?

Он улыбнулся:

– Большая. Так гораздо безопаснее.

Мона порылась в сумочке, нашла три доллара с мелочью и протянула мне.

– Когда будете что-то покупать, платите всегда целым долларом, – посоветовал Холбрук, вернул Моне пятерку и взглянул на меня. – Выше голову, и надейтесь на нас. Вытащим вас отсюда, как только получится.

– Тебе ничего не нужно? – спросила Мона.

– Нет.

– Завтра я снова приду.

– А как ты это устроишь? Тебе же на работу.

– Как-нибудь устрою. – Она похлопала меня по руке, и они с адвокатом собрались уходить.

Я следил за ними, пока они в коридоре не завернули за угол и не скрылись из виду. Потом перешел на другую сторону камеры, к окну. Тюрьма размещалась во Дворце юстиции, и я находился на двенадцатом этаже. Из окна я видел часть Лос-Анджелеса, квартал оптовых торговых складов, железнодорожные пути и грузовые составы. Вам ясно, о чем я мечтал, когда видел те грузовые составы?

Что до Голливуда, его не было видно совсем. Он был с другой стороны, у меня за спиной.

3

Стояло лето, лето в Джорджии. Батч Зигфрид и я лежали навзничь на берегу Кроу-Крик. Только что мы плавали в глубоком затоне, где водилась самая крупная рыба, а теперь лежали на траве в тени высокого вяза.

– Ральф…

– Что?

– Кем ты хочешь быть, когда станешь большим?

– Не знаю. Может, моряком. А кем ты?

– Не знаю.

– Тогда зачем спрашивать?

– Не знаю.

Было так чудесно там блаженствовать. Сквозь ветви и листья вяза видны были ослепительное голубое небо и плывущие по нему редкие белые облачка. Слышно было, как поют птицы и жужжат и стрекочут насекомые.

– Ральф… а сколько отсюда до Нью-Йорка?

– Не знаю. Почему ты все время спрашиваешь? Отстань хоть на минуту и помолчи.

– Я как раз думал…

– О чем?

– О Нью-Йорке.

– А что тебе до Нью-Йорка?

– Ничего. Только я подумал, что хотел бы поехать туда.

– Когда будешь большой, поедешь. Папа тебя возьмет.

– Да плевал я… Так я не хочу.

Повернувшись на бок, я взглянул на него. А голову подпер ладонью.

– Ты часом не сдурел? Как же ты иначе попадешь?

– Если я туда поеду с папой, то придется вернуться. А я хочу там остаться. Не хочу я торчать в магазине.

– Ты серьезно? Ведь тебе достанется все, что душе угодно: и роликовые коньки, и велосипеды, и рыбацкие снасти. Нет, ты точно сдурел!

– Хочу быть, как ты. Ты делаешь, что хочешь, что тебе нравится. Но, когда я иду купаться или рыбу ловить, каждый раз приходится красться из дому как вору.

И тут внезапно над нами выросла фигура мистера Зигфрида.

– Немедленно потрудись встать и одеться! – рявкнул он на Батча. – Я стараюсь вовлекать тебя в дело, а ты все время где-то шляешься.

Я вскочил и прыгнул в реку, потому что испугался, что он заберет и меня.

– А ты перестань приучать моего сына бездельничать! – закричал он вслед. Я нырнул под воду, а когда выныривал, врезался во что-то головой, да так, что искры из глаз посыпались. Думал, это корень вяза, и поднял руку, чтобы ухватиться за него, но увидал, что это металлическая койка надо мной.

– Ну, вот он, – сказал надзиратель.

Я огляделся и увидел миссис Смитерс.

– Привет, мой мальчик! – сказала она и просунула руку сквозь решетку.

Я одурело сидел на койке и никак не мог прийти в себя. Потом кинулся к решетке и пожал ей руку.

– Ах ты несчастный мой мальчик! – вздохнула она. – Я так торопилась, чтобы успеть сюда. Только что прочитала об этом в газетах.

– Спасибо, – сказал я. – Как любезно, что вы пришли меня навестить.

– Понимаешь, произошла странная вещь. Вчера в «Коронадо» я все время чувствовала – что-то не в порядке. Не знала, что бы это могло быть и кого это могло касаться, – просто странное предчувствие. И вот оно что!…

– Я ничего не сделал, – сказал я. – Правда.

– Не имеет значения, сделал ты что-то или нет, – заявила она. – Я вытащу тебя отсюда во что бы то ни стало. Я уже была у одного приятеля – он политик, так вот, он обещал мне, что завтра ты будешь на свободе.

Не знал я, верить ей или нет, но все-таки поверил, потому что очень хотелось. – Когда человек в беде, как я, в тот миг он хватается за любую соломинку, если чувствует, что есть хотя бы шанс.

– Спасибо, миссис Смитерс, – сказал я и почувствовал, как слезы навернулись на глаза. – Огромное спасибо.

– Надзиратель! Мистер надзиратель! – позвала она.

Двое подонков в камере напротив начали посмеиваться над миссис Смитерс:

– Господи, вот так цаца!

– Ты глянь на это вымя, охренетъ можно!

– Эй, приятель, ты случайно не принц Уэльсский?

– А какой зад, браток! Как накачанная шина!

Миссис Смитерс пыталась игнорировать эти реплики, но я видел, что она начинает нервничать.

– Попались бы вы мне, мерзавцы! – заорал я на них.

Они тоже заорали в ответ, и тут появился надзиратель.

– Ну-ка тихо, ребята! – рявкнул он.

Подонки умолкли.

– Уважаемая, – сказал надзиратель, – вам бы лучше уйти.

– Я уже иду. Послушайте, этот молодой человек – мой исключительно хороший друг, и я бы хотела, чтобы ему были предоставлены все удобства, которые вы можете предложить, – продолжала она, роясь в сумочке. Потом, зажав в руке банкноту, протянула ему.

– Сделаем все, что в наших силах, – ответил надзиратель, но руки с банкнотой словно не видел. Миссис Смитерс подтолкнула его этой рукой, пытаясь заставить взять деньги.

– Благодарю, это совершенно излишне, – сказал он. – Денег я от вас не возьму.

Миссис Смитерс разочарованно сунула банкноту обратно в сумку.

– Пока, мой мальчик, – это она мне. – Завтра мы обедаем вместе.

– Благодарю, миссис Смитерс. Надеюсь, ваш приятель сдержит слово.

– Разумеется, не сомневайся. Так до встречи.

– До встречи.

Уходя с надзирателем, она еще раз помахала мне на прощание. Два мерзавца из камеры напротив дождались, пока надзиратель с миссис Смитерс исчезли из вида, и тут же начали снова:

– Пока, мой мальчик.

– Ты что, парень, альфонс?

– Чмок-чмок, дорогуша! Завтра мы обедаем вместе!

– Хрена вы завтра пообедаете!

Надзиратель вернулся и быстро навел порядок.

– А ну заткнитесь, ребята, – спокойно велел он.

– Пустите меня к тем мерзавцам, – сказал я, – я их вмиг угомоню.

– Ты тоже сиди тихо, – осадил меня надзиратель.

Я отошел от решетки к койке и снова залез на нее. Хотелось уснуть и проснуться только завтра, а проснувшись, оказаться где угодно, только не здесь. Я закрыл глаза и попытался уснуть, попытался вернуть тот сон, который мне прервали, тот момент, когда я плавал, еще не ударившись головой.

Вечером надзиратель принес бонбоньерку, которую передала Мона, и показал мне, что она нацарапала на коробке снизу: «Р.! Жаль, что я не смогла тебя увидеть, но время посещений уже закончилось. Не волнуйся. Делаем все, что можем. М.».

В коробке поверх конфет лежало письмо из дома. Точно такое же, как и все остальные, которые писала мне мать, и говорилось в нем, что дома у нас все по-старому и что они рады, что я преуспеваю в Голливуде.

4

Предварительное слушание дела проходило на следующий день. Присутствовали Мона, миссис Смитерс и Холбрук. Адвокат Холбрук посоветовал мне признать свою вину в содействии при побеге, чтобы побыстрее решить вопрос с залогом. Второе обвинение отклонили. Судья вызвал обоих полицейских, которые арестовали нас с Дороти у выхода с нашего двора, и те рассказали, как все произошло: что они обнаружили угнанную машину, стоящую на Вайн-стрит, и сидели у нее, пока рядом с машиной не появились мы – Дороти и я. Признали, что в тот момент им еще не было известно, что Дороти – беглая арестантка. Надзирательница женской тюрьмы, где сейчас содержали Дороти, сообщила, что у задержанной в кармане было двадцать долларов, а другой полицейский, тот, что обыскивал меня, показал, что нашел у меня в кармане письмо, которое Дороти написала Моне и где говорилось, что я дал ей денег.

Наклонившись к Холбруку, я сказал ему, что все это правда и я все признаю. Потом я его спросил, почему судья так тянет время и не закругляется.

– Это формальность, – сказал он мне. – Все должно быть в протоколах, если вдруг понадобится позднее.

Больше там почти ни о чем и не говорили. Судья заявил, что доказательств достаточно, чтобы предъявленные мне обвинения были переданы высшей судебной инстанции, и установил залог в размере трех тысяч долларов.

Тут поднялась миссис Смитерс и заявила, что готова взять залог на себя, а потом она, Холбрук и судья удалились посовещаться. Я спросил одного из полицейских, значит ли это, что я свободен.

– Сейчас будете, если у этой дамы достаточно денег, чтобы она могла внести за вас залог.

– У нее их в тыщу раз больше, – хмыкнул я.

Мона смотрела в окно и казалась задумчивой. Почувствовав мой взгляд, она обернулась.

– Ну разве не ужасно, что мы оба снова здесь, в этих судебных стенах? – тихо спросила она. – Так не должно быть. Мы ведь хотим, только чтобы нас оставили в покое.

– Ничего, долго это не продлится, – вздохнул я.

– Надеюсь, – кивнула она. – Вчера вечером я встречалась с судьей Баджесом.

– Точно? И что он сказал?

– Хочет запросить твое дело, чтобы оно рассматривалось в суде под его председательством. Так что теперь нам нужно только молиться, чтобы Баджеса выбрали снова и чтобы он еще занимал свой пост, когда начнется процесс.

– Это прекрасно, но, надеюсь, ты не наговорила ему ничего лишнего?

– О-о, – улыбнулась она, – разумеется, нет. Встреча прошла по всем правилам этикета.

По ее глазам мне стало ясно, что она имеет в виду.

Миссис Смитерс вернулась в зал суда вся сияющая, с распростертыми объятиями. Холбрук шел следом.

– Вот видишь, мой мальчик, ты свободен, – провозгласила она.

Я взглянул на Холбрука.

– Это так, – кивнул он, – благодаря великодушию миссис Смитерс. В беде она показала себя настоящим другом – ей и вся честь.

– Спасибо, миссис Смитерс, – сказал я. – И вам тоже спасибо, – повернулся я к Холбруку.

– Не надо, – отмахнулся он. – Но кое о чем я должен вас предупредить. Вы не можете выехать из города или сменить адрес, если не известите предварительно о своих планах суд или меня. Этого вам делать нельзя. Ни в коем случае.

– Не беспокойтесь, – сказал я. – А когда мне нужно явиться сюда снова?

– Сейчас я вам этого точно сказать не могу – процесс будет проходить в следующем месяце или еще через месяц. Но из-за этого вам волноваться не следует. Мы попадем к весьма почтенному и непредвзятому судье – к судье Баджесу. К тому же он мой хороший знакомый. Я полагал, что судья Баджес…

– Это был очень умный ход, – кивнула Мона. – Вы были весьма предусмотрительны, уговорив судью Баджеса запросить наше дело. Весьма предусмотрительны.

Холбрук нахмурился: ему не понравился саркастический тон Моны. Ведь он не знал, что это она уговорила судью Баджеса запросить мое дело. Он раскланялся, собираясь уходить.

– Ну, пока все. От имени моего клиента считаю своим долгом еще раз поблагодарить вас, миссис Смитерс. До свидания. До свидания, мисс Метьюз. С вами я буду поддерживать контакт, Ральф. – И он торопливо удалился.

– Ну пойдемте, пойдемте, – защебетала миссис Смитерс, обняла нас за плечи и вывела на улицу.

Шофер Уолтер сидел на лестнице. Он отсалютовал и сбежал вниз, чтобы подать машину.

– Куда пойдем обедать? – спросила миссис Смитерс.

– Мне нужно обратно в студию, – сказала Мона. – Меня там ждут.

– Но Боже мой! – воскликнула миссис Смитерс. – Какая досада! Может быть, вас туда подбросить? В какую студию?

– Спасибо, у меня машина, – отказалась Мона. – Прощайте, миссис Смитерс. Скоро увидимся, Ральф.

– Конечно, – сказал я, глядя, как она переходит улицу.

– Куда пойдем обедать, мой мальчик? Я же тебе говорила, что сегодня мы будем обедать вместе.

Так куда?

– Я вовсе не голоден, – ответил я. – Утром я съел уйму конфет. А кроме того, мне хотелось бы помыться.

Миссис Смитерс улыбнулась.

– Ну ты просто прелесть! – воскликнула она. -

Прелесть!

Уолтер подал автомобиль к крыльцу, и мы сели.

– Хочешь принять душ у меня или дома?

– Лучше дома, – сказал я. – Мне надо переодеться.

Мы тронулись и влились в поток автомобилей. В машине я наконец расслабился, когда взглянул из окна на Дворец правосудия, где меня только что судили. Впервые я как следует рассмотрел это здание и подумал: «Да уж, хорошо, что я оттуда выбрался». К сожалению, не на свободу.

Миссис Смитерс положила руку мне на бедро и занялась своим делом…


В тот вечер мы ужинали одни в огромном зале, украшенном цветами и освещенном только свечами. Она сидела на одном конце стола, я – на другом. В царящем в зале полумраке я едва различал контуры ее фигуры. Вокруг нас суетились двое слуг. Такой роскоши я в жизни не видел. Словно сцена из какого-то фильма. Все комнаты у нее в доме и всё вокруг дома напоминало обстановку какого-то фильма.

Едва мы приступили к еде, как она сказала:

– Я тебя не вижу, мой мальчик.

– Я вас тоже, – ответил я.

Когда появились слуги, чтобы отнести суповые тарелки, она приказала им переставить мой стул поближе к себе. Я встал и подождал, пока все будет сделано.

– Ну, разве так не лучше? – спросила она, похлопав меня по руке.

– Гораздо лучше, – ответил я, стараясь не подавать виду, как меня это расстроило. Я был расстроен не столько из-за нее, сколько из-за того, что о моем поведении подумают слуги. Никогда еще я не был в доме со слугами, которые подают человеку серебряные столовые приборы, но я во всем следовал за миссис Смитерс и надеялся, что не допустил больших оплошностей.

– Вот так, Ральф, – сказала она, подняв нож и вилку, и показала мне, как с ними обращаться. – Только кончиками пальцев. Держи их легонько. Не режь мясо как пилой – не нужно так нажимать.

Я был рад, что в зале горят только свечи и слуги не увидят, как я краснею.

– Простите, – выдавил я.

Она улыбнулась:

– Ты просто прелесть. И не принимай все это слишком всерьез. Ты здесь не чужой – ты же дома.

– Да, конечно, – кивнул я.

И так весь ужин она зорко следила за мной, указывала, как я должен есть, как держать рюмку и как пользоваться салфеткой. Мы еще не закончили ужин, как вся моя растерянность прошла. Мне это начинало нравиться. Ведь когда я стану кинозвездой, все это мне пригодится.

«Еще несколько таких уроков, – подумал я, – и я буду готов ко всему, в чем бы меня ни захотели испытать».

Ужин оказался полезен еще и тем, что во время него я осознал, насколько по-разному живут разные люди. Я видел такие ужины в кино, но никогда не обращал на них особого внимания, потому что это было только кино. Но сейчас… сейчас было нечто иное.

В салоне она пила кофе и бренди, а мне налила «Кюрасао» – апельсиновый ликер. Был он сладок, а запах – нет слов. И она научила меня, как его правильно пить. Была терпелива, спокойна и ужасно мила. Я поверить не мог, что это та самая женщина, которая так безумно вела себя с Лалли тем вечером у Моны в доме.

– А где Лалли? – спросил я.

– Я приготовила тебе сюрприз, – улыбнулась она. – Он уехал на восток. В Нью-Йорк.

– В Нью-Йорк? – переспросил я.

– Он все время пытался пробиться в театр. А теперь получил предложение – вполне приличное предложение – и принял его. Отбыл сегодня утром на самолете.

Я ничего не сказал. Тогда я еще не знал, что она выгнала Сэма, чтобы на его место мог заступить я.

– Не хочешь сегодня вечером куда-нибудь выбраться? Хотя нет, нет. Тебе ночные заведения не слишком по душе, правда?

– Здесь намного лучше, – сказал я.

– А какой-нибудь фильм посмотреть не хочешь?

– Ну… в кино меня как-то не тянет.

– Глупенький. Я имею в виду здесь. Мы его здесь посмотрим.

– Здесь можно показывать фильмы? – удивился я.

– Такие фильмы, – с нажимом сказала она, – можно.

– Ну, это совсем другое дело, – согласился я. – Тогда я лучше позвоню Моне, что задержусь.

Она расхохоталась:

– Только не говори мне, что ты собирался сегодня вернуться домой.

– А как же? Разумеется.

– Ну уж нет. – Она поставила чашку с кофе на столик. – Завтра можешь заехать туда и забрать свои вещи, но сегодня вечером – нет. Ты же не оставишь меня совершенно одну в таком громадном доме, верно?

Я не знал, что сказать. Все это время мне было ясно, что нечто подобное произойдет, но теперь, когда это случилось, я не знал, что сказать. Не хотелось ее обидеть, раз уж она так хорошо ко мне относилась.

«Почему она не может все время оставаться такой, какой была только что?» – подумал я.

– Позвони Моне и скажи, что останешься здесь.

– Да, хорошо, – ответил я.

Она встала.

– А потом займемся фильмами. Пойдем, я покажу тебе, где телефон, – он там, в гардеробной. Поговоришь – приходи наверх.

– Да, конечно, – снова кивнул я, закрыл дверь и набрал номер Моны.

– Алло, Мона?

– Ну.

– Это Ральф. Как дела?

– Нормально. Только немного устала. Ты где?

– У миссис Смитерс.

– Ага. Я ждала, что ты вернешься к ужину.

– Но я…

– Так когда ты придешь?

– Послушай, Мона, я попал в дурацкую ситуацию.

– Ах так…

– Видимо, я здесь задержусь.

Последовала пауза. И потом:

– Все в порядке, Ральф.

– Надеюсь, ты на меня не сердишься, Мона?

– Ты же знаешь, что нет. Я все понимаю.

– Почему ты не пойдешь в кино или еще куда?

– Ох, ты только за меня не беспокойся, Ральф.

– Что?

– Держись. Понял?

– Не волнуйся, Мона. Если не увидимся сегодня вечером, увидимся завтра.

Снова пауза.

– Ну ладно. Спасибо, что позвонил.

– Ну что ты, не за что. Я же говорю, увидимся утром.

– Ладно, Ральф. Только завтра меня не будет. Обэнкс приболела, поэтому снимают сцены, где она не участвует. Я хочу навестить Дороти. Мне бы очень хотелось, чтобы ты пошел со мной.

– Ну разумеется, я приду. Точно.

– Вот и хорошо, Ральф.

– До встречи, Мона.

– До встречи.

Повесив трубку, я остался стоять, уставившись в зеркало над туалетным столиком. Не мог удержаться и не заглянуть себе в глаза.

– Не могу я поступить иначе, понимаешь? – сказал я своему отражению в зеркале.

– Не надо оправдываться, – сказало отражение.

– Ты прекрасно знаешь, что я не хочу оставаться здесь, но что я могу поделать? Где бы я был сейчас, не внеси она залог?

– Все еще за решеткой – но это и к лучшему…

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Ты, наверно, не понимаешь, что мне наконец повезло!

– Повезло? И в чем же?

– В том, что она вообще занимается мной. Знаешь, какая в этом городе конкуренция. Сейчас в Голливуде не меньше десяти тысяч таких же парней, готовых отдать все на свете, лишь бы оказаться на моем месте. С протекцией миссис Смитерс у меня дело выгорит.

– Но пока еще она ничего для тебя не сделала.

– Вот тут ты и ошибаешься. Возьми хотя бы сегодняшний вечер. Я получил первый урок, как должен вести себя джентльмен.

– Сейчас ты получишь еще один. Просто поднимись наверх.

– Ну и что произойдет?

– Ты прекрасно знаешь.

– Нет, не знаю.

– Ну, кое-что произойдет, я ручаюсь.

– Мне все равно, я хочу попасть в кино, пока еще у меня за душой что-то есть, и мне безразлично, как я туда попаду. Здесь у меня больше шансов, чем если сидеть дома и ждать, пока зазвонит телефон. Говорю тебе, в Голливуде десять тысяч парней пошли бы на все, чтобы оказаться на моем месте.

– Это ты так думаешь.

– Ральф, Ральф! – позвала миссис Смитерс.

Я покосился на свое отражение.

– Все в порядке. Нечего на меня смотреть.

Погасив свет, я вышел из гардеробной и медленно потащился наверх.

Миссис Смитерс ждала меня в спальне в пеньюаре цвета взбитых сливок. Посреди пола стоял странной формы ящик, похожий на тот, в котором коммивояжеры возят образцы товаров. Нагнувшись, она открыла его. В ящике оказался небольшой проектор.

– Вытащи его.

Пока я доставал проектор, она отошла к кровати и развернула экран, подвешенный на треноге.

– Поставь проектор сюда, на столик, – предложила она и воткнула вилку в розетку.

– Следи внимательно, как я это делаю. Ты должен научиться с этим управляться.

Она взяла из жестяной коробки катушку с пленкой и начала заправлять ее в проектор.

– Ведь это же не звуковой фильм? – спросил я.

– Нет, это шестнадцатимиллиметровая лента. Следи, как и что я делаю. Зацепишь ленту за барабан, а потом сделаешь петлю.

– Кто в этом фильме играет?

– Не будь таким любопытным, лучше смотри.

– Я внимательно смотрю, – заверил я. На кровати было штук двадцать – двадцать пять катушек с пленкой.

– Так, – сказала она, – теперь можешь погасить свет.

Я повернул выключатель.

– А теперь садись ко мне.

Я сел на кровать возле нее.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты слишком остро воспринял увиденное, – сказала она. – Не забывай, это только кино.

– Не забуду.

Она запустила проектор, и фильм начался. В титрах стояло: «Их свободный вечер».

За столом двое мужчин играли в карты. Кто-то постучал в дверь. Один встал и открыл; вошли две девушки. Не поцеловались, даже не поздоровались, ничего подобного, все четверо тут же начали раздеваться. Один из мужчин буквально сорвал с себя рубашку.

– Они времени не теряют, а? – спросил я, просто чтобы хоть что-то сказать, чтобы скрыть растерянность.

– Это чтобы сэкономить метраж, – пояснила миссис Смитерс. – Ты еще никогда не видел подобных фильмов?

– Нет, никогда, – ответил я, и это было правдой.

– Знаешь, Ральф, – сказала она, – хоть ты и взрослый парень, но знаешь о жизни очень мало.

– Гм, это правда.

– Ты просто прелесть. Взгляни, что они делают!

Я взглянул – и был счастлив, что в спальне темно и что тьма скрывает мое лицо.

5

На следующий день рано утром я вернулся в наш домик. Там торчал тот пьяница, которому Мона на одну ночь уступила свою постель. Мона поздоровалась со мной так, словно я отлучался всего на несколько минут. Я понимал, что, возможно, она это делает, чтобы я не чувствовал себя неудобно. Она знала, что произошло этой ночью. Я понял это но ее лицу.

– Как продвигается роман? – спросил я Хилла.

– Какой роман?

– Ну тот, который вы собирались писать о голливудских статистах.

Он с трудом вспомнил.

– А, тот… Я пока отложил его до лета. Опять работаю в пресс-бюро.

– В «Эксцельсиоре», – сказала Мона.

– В «Эксцельсиоре»? Знаете Джонатана Балтера?

– Никогда о нем не слышал. Чем он там занимается?

– Это тот тип, который заманил меня в Голливуд. Разыскивает новые таланты.

– В таком случае я его и знать не хочу. Я теперь имею дело с рыбами покрупнее. – Он повернулся к Моне и многозначительно кивнул: – А ты лучше еще как следует подумай, девочка.

Мона рассмеялась и сказала мне:

– Он меня предупреждает!

– Вы можете хоть как-то повлиять на эту девушку, Карстон? – Он тоже повернулся ко мне. – Если да, тогда посоветуйте ей взяться за ум.

– Ну а что насчет Кэгни и Монтгомери, Кроуфорда и Тона? – спросила Мона. – Они все заодно.

– Они звезды, – буркнул Хилл. – Между их положением и твоим есть небольшая разница. – Он снова взглянул на меня. – Уговорите ее прекратить, пока не поздно.

– Что прекратить?

– Ну, со всей этой активностью.

– С какой активностью?

– Какой активностью? – раздраженно повторил он. – Вы что, с луны свалились?

– Не знаю, о чем вы.

– Актеры собираются бастовать, – пояснил он. – Бастовать, чтобы добиться лучших условий для статистов. Все крупные звезды хотят присоединиться к забастовке. А Мона ходит их агитировать – мотается взад-вперед, пока не начинает валиться с ног.

– И буду агитировать и впредь, – заявила Мона.

– Вот этого я и боюсь. Ты дублерша Обэнкс. Она звезда «Эксцельсиора» – и крупная звезда. Ты же используешь любую возможность для разговоров с актерами, агитируешь их подключаться к забастовке. А этого в «Эксцельсиоре» не любят. Если не перестанешь, тебе дадут под зад так, что не встанешь.

– Ты это слышишь? – обратилась ко мне Мона. – Он мне угрожает. Пытается меня запугать.

– Господи Боже, ты можешь хоть минуту поговорить серьезно? – возмутился он. – Из «Эксцельсиора» меня сюда никто не посылал. Но я у них работаю, знаю, как они из-за всего этого злы, а ты моя приятельница, и только потому я должен тебе все сказать, предупредить тебя. Ты здесь достаточно давно, чтобы понимать, что каждого, кто раскрывает рот и пытается что-то организовать, тут же объявляют опасным радикалом и в момент выставляют отсюда. Последний раз я был свидетелем, как они разделались с Гильдией сценаристов. Я сидел на совещании продюсеров и слышал, как эти засранцы диктуют сценаристам, что им надо делать.

– Это нарушение закона, – вмешалась Мона – Так делать нельзя.

– Запомни раз и навсегда, эти господа могут делать все, что хотят, – отрезал Хилл. – Могут принуждать, угрожать и нарушать все законы на свете. Какого черта ты хочешь, ведь эти законы создают они сами. Они создают законы, им принадлежат суды – разве они не добились избрания своего губернатора очень простым и примитивным способом – при помощи киножурналов? Или ты не помнишь, что они сделали с Элтоном Синклером? Ты уже была здесь?

– Нет, нас тут еще не было, – ответил я.

– Ну, не в этом дело, – продолжал он. – Это черная глава в истории калифорнийской политики – такая же черная, как расправа с Томом Муни. Так что ты мне, пожалуйста, не рассказывай, что им можно, а что – нельзя. В этой стране ты можешь делать что хочешь, если ты достаточно крупная рыба, – если же ты думаешь иначе, как-нибудь взгляни на этот всенародный балаган вблизи. – Он посмотрел на Мону. – И лучше прекрати свою деятельность и сиди тихо.

Мона не ответила. Хилл встал и собрался уходить.

– Не сердись на меня, – сказал он. – Верю, это прекрасная идея, но время ее еще не пришло. Говорю тебе как друг – завязывай ты с этим. Я в Голливуде уже очень давно и видел многое из того, что тут происходит.

– Спасибо за совет, Джонни, – сказала Мона.

– В одно ухо влетело, из другого вылетело, – сплюнул он. – Ну ничего, я еще на тебя посмотрю.

И ушел.

– Что все это значит? – спросил я.

– Ничего, абсолютно ничего, – ответила Мона. – Я иду переодеться.

– Думаешь, нас к Дороти пустят?

– Разумеется, вчера ведь нам разрешили.

Она надела шляпку, и я подал ей костюмный жакет.

– Меня там ждет машина, – сказал я.

Она покачала головой.

– Поедем в моей. Как в старые времена.

– Ну ладно, – согласился я. – Как в старые времена.

По дороге в город мы болтали о всяких глупостях, обо всем, что только приходило в голову, лишь бы не молчать, так всегда бывает, когда боишься, что, если ты вдруг замолчишь или только на мгновение замедлишь темп, твой собеседник вдруг может задать какой-то вопрос или сказать что-то, чего ты не хочешь слышать. Итак, мы говорили о том, какими никчемными и убогими нам казались щиты с рекламой «Честерфилда», и что мы купили или не купили бы (будь у нас деньги) товары, которые расхваливала реклама, и о том, как нам нравятся реклама бензина «Скиппи» и рекламный плакат фирмы, производящей плавки и купальные костюмы, на котором парень с девушкой целуются под водой. Мы говорили о людях, которых встречали на улицах, и о названиях магазинов, а когда мы миновали «Анжелис Темпл», затеяли разговор об Эмми – основательнице этой секты, что нас и занимало до тех пор, пока мы не угодили в плотные ряды машин перед Дворцом юстиции…

Когда мы спросили вахтера, можно ли навестить Дороти Троттер, он откинулся на спинку кресла и сказал, что ее у них уже нет.

Мы с Моной переглянулись, и нам пришло в голову одно и то же: что ее отвезли обратно в тюрьму.

– А куда ее перевели? – спросила Мона.

– Вы ее приятели?

– Да, – ответили мы с Моной одновременно.

– Найдете ее там, напротив, в морге, – сказал вахтер. – Нынче рано утром она повесилась.


Дороти лежала на столе, лицо белое как мел. Вокруг шеи, прямо под ухом, – черная борозда.

– Повесилась на собственном чулке, – сказал служитель морга и показал, что одна нога у нее осталась босой.

Мона обошла стол, не спуская с тела Дороти глаз. Я шел следом. Ни она, ни я не говорили ни слова. Я к тому же ничего и не чувствовал. Это было ненормально, я знаю, что-то я должен был чувствовать. Только не чувствовал. У Моны было совершенно непроницаемое лицо: на нем ничего не отражалось, совсем ничего. Мы просто не могли поверить своим глазам. Это не Дороти. Только не Дороти. Та никогда не расстраивалась. Она была последним человеком на свете, кому пришло бы в голову покончить с собой. Это не могла быть Дороти – такая мертвая и чужая. Но это была Дороти. И она была мертва.

– Ну, – спокойно сказала Мона, глядя на мертвенно-белое лицо, – судя по всему, это единственно возможный выход…

– Так для нее лучше. – Я попытался приглушить голос. – Лучше, ей-богу.

Тут появились фотографы из газет и начали делать снимки трупа. Мы направились к выходу.

– Эй, – крикнул один из фотографов служителю морга, – есть тут у вас чулок, на котором она повесилась?

– Нет! – отрезал служитель.

– Ну надо же, как не везет! – сокрушался фотограф. – Я бы с удовольствием его щелкнул. «Непосредственная причина смерти» – ну, вы же знаете…

Мы с Моной вышли на улицу. Она задумчиво озиралась и вдруг сказала:

– Подожди минутку.

Я не понимал, что с ней происходит. Забежав в аптеку, она тут же вернулась и торопливо перешла улицу.

– Я сейчас.

Сказав это, она вернулась в морг.

Пришлось пойти за ней. Оба фотографа все еще были там, возле тела Дороти. Заметив приближающуюся Мону, они немного отступили. Она достала что-то из-под плаща, что – я не видел, и сунула это в руки Дороти, так, чтобы держалось. Я подошел взглянуть, что происходит.

– Вот это сфотографируйте, – сказала она.

– Что вам пришло в голову? – спросил один из фотографов. – Это же журналы.

Теперь я видел, что сделала Мона, зачем она заходила в магазин. Купив три киножурнала, она вложила их Дороти в руки, как будто покойница их держит.

Снова появился служитель морга.

– Что тут творится?

– Ничего, – ответила Мона. – Просто эти господа хотели сфотографировать непосредственную причину смерти – так я им ее предоставила. Ну давайте снимайте, – предложила она фотографам. Те уставились на нее как на ненормальную. – Вот что убило ее на самом деле. Почему вы не снимаете? Вам это кажется недостаточно эффектным? Давайте, давайте, покажите миру хоть раз истинное лицо Голливуда.

– Эй, давайте убирайтесь отсюда! – велел служитель.

Я взял Мону за плечи и вывел на улицу. Сломалась она уже только когда мы сидели в машине и ехали домой…


У меня был уговор с миссис Смитерс о совместном обеде в половине второго в «Беверли Браун Дерби», но я на него наплевал. Ко мне вдруг вернулось прежнее ощущение, что я на дух не переношу все эти заведения и людей, которые туда ходят. Отвезя Мону домой и убедившись, что она в порядке, я сел в «родстер», который миссис Смитерс предоставила в мое распоряжение, и отправился к ней на виллу.

Вернулась она около трех. Я ждал в патио.

– Тебе не стоило так поступать со мной, – сказала она, кривя губы, но в ее словах слышалась уверенность хозяйки положения, хотя она и делала вид, что обижена. – Я тебя там столько прождала.

– Мне не хотелось есть, – сказал я.

– А куда ты ездил? С Моной?

– Да, – ответил я и рассказал, где мы с Моной были и что там видели.

– Какой кошмар! – воскликнула она. – Господи, почему ты должен смотреть на такие ужасные вещи, мой мальчик! На мертвую девушку!

– Ничего страшного там не было, – ответил я. – Возможно, для нее это. был лучший выход, если на то пошло.

Подойдя, она положила руки мне на плечи.

– Не надо так говорить, – упрекнула она меня. – Мне вообще не надо было тебя никуда отпускать. А то теперь у тебя эти чудовищные мысли.

– Это нормальные мысли, – возразил я.

– Ну что ты, что ты! Впредь я буду лучше следить за тобой. Ты слишком чувствителен, чтобы видеть подобные вещи.

– Миссис Смитерс, – сказал я, – могу я с вами кое j чем поговорить?

– Почему ты спрашиваешь, мой мальчик? – засмеялась она. – Мы ведь и так говорим.

– Но я имею в виду – всерьез.

– Нет, тогда решительно нет. Нам с тобой никак нельзя быть серьезными. Как только ты станешь серьезным, ты меня разочаруешь.

Я сидел и смотрел на бассейн. Она, сняв шляпку, села рядом.

– Тебе нужно было пообедать со мной, – сказала она. – Я хочу познакомить тебя с моими друзьями. Они тебе понравятся. Кое-кто из них едет на той неделе в Сан-Симеон. Ты не хотел бы в Сан-Симеон?

– Нет! – отрезал я.

– Знаешь, где это – Сан-Симеон? И вообще – знаешь, что это такое?

– Нет.

– Это на побережье, там поместье мистера Херс-та. О нем-то ты, конечно, слышал?

– Думаю, нет, – сказал я.

– Но это невозможно! – все еще улыбаясь, воскликнула она. – Сан-Симеон расположен у моря, и там резиденция мистера Херста. У него огромное поместье, сотни акров, и принимает он у себя губернаторов с супругами и выдающихся людей.

– Но я все равно не хочу туда ехать, – настаивал я. – Я не люблю мистера Херста.

– Ты не можешь так говорить. Ведь ты его даже не знаешь.

– Мой отец его знает. Он когда-то работал в газете.

Казалось, она была возмущена.

– Не смей так говорить! – резко оборвала она меня. – Мистер Херст очень известный и очень приятный человек. Нечего вести себя как какой-то красный.

– Послушайте, миссис Смитерс, – сказал я, – вы были очень добры ко мне. Внесли за меня залог, и вообще я перед вами в большом долгу. Но только мне кажется, что здешняя жизнь мне вряд ли придется по душе.

Она наклонилась вплотную ко мне.

– Мы больше не будем смотреть те фильмы.

– Не в том дело.

– Надеюсь, тебя не мучает совесть за все остальное? Когда-нибудь это должно было случиться, ты же знаешь.

– Снова не то.

Выпрямившись, она улыбнулась, словно ей полегчало.

– В таком случае дай мне шанс, мой мальчик. Ведь я только начинаю. У тебя уже есть своя машина, можешь иметь и своих друзей. Я не эгоистка.

– Дело в том, что я все время чувствую, что все это никуда не ведет, миссис Смитерс. Я хочу попасть в кино. Но, похоже, сейчас я от этого намного дальше, чем раньше. Я ценю все, что вы для меня сделали, и машину, и все, но я хочу попасть в кино. Хочу стать звездой. Хочу прославиться.

Взглянув на меня, она помрачнела.

– Это требует времени. Сейчас у тебя дела обстоят как нельзя лучше. В кино я знаю всех. Знаю практически каждого, кто может тебе как-то помочь. Я тоже хочу, чтобы ты стал звездой, Ральф. Думаю, тебе это известно. Да?

– Ну конечно.

Она сжала мою руку.

– Ты просто расстроен. Это потому, что ты видел ту мертвую девушку. Может, выпьешь чего-нибудь?

– Со мной все в порядке, – снова сказал я.

Встав, она поцеловала меня в лоб. Когда она наклонилась, мне пришлось прикрыть глаза, чтобы не видеть сквозь вырез платья ее отвисшие груди.

– Ты должен верить мне, мой мальчик. Верить и доверять.

Она выпрямилась и ушла. Слова, теснившиеся в моей в голове до прихода миссис Смитерс, так в голове и остались. Я не сказал того, что хотел. Взглянув на бассейн, я вспомнил, как увидел его впервые, в ночь, когда та девушка, Фэй Кейпхирт, плавала в нем нагая. Тогда мне все казалось сказочно прекрасным. Я был полон оптимизма и уверенности в себе. Верил, что пройдет всего несколько дней, и я совершу прорыв в кино. Теперь у меня перед глазами была та же картина, и я не понимал, почему теперь я не вижу в ней ничего сказочного. Что-то случилось, но я не знал что. Знал только, что я несчастен и что мне так не хватает Моны и нашего жалкого домишки, как никогда и ничего в жизни.

Никогда и ничего.

6

Ужин был унылым и слишком затянулся. Собралось не меньше дюжины гостей, и миссис Смитерс наняла в помощь своей прислуге еще двух официантов. Среди гостей были сплошные воротилы кинобизнеса и звезды. Исключение составляли только трое: я, писатель, который в ту первую ночь прыгнул в бассейн в одежде, на нем была та же майка, и девушка лет двадцати, которую звали Роза Отт. Она мне понравилась больше всех. У нее как раз кончился краткосрочный ангажемент в Луна-парке на молу, где она была гвоздем программы и побила мировой рекорд в погребении заживо.

По тому, как неуверенно она себя вела, мне стало ясно, что она испытывает примерно то же, что и я за ужином накануне. Но она зря волновалась. Писатель ел как свинья, так что по сравнению с ним и она, и я выглядели наследниками самых благородных семейств.

Все говорили о кино и людях киномира. Двух продюсеров чрезвычайно заботила угроза забастовки кинозвезд, и они откровенно говорили об этом. Зато третий продюсер, сидевший по другую сторону стола, только посмеивался.

– Чтобы они бастовали, зарабатывая три тысячи долларов в неделю? – спрашивал он. – Не сходите с ума. Кто зашибает такие деньги, бастовать никогда не будет.

– Можете смеяться сколько угодно, но делу этим не поможешь.

– Не нужно мне рассказывать о забастовках, – проговорил он, наклонившись через стол и пыхтя сигарой. – Вы же знаете: ни одну забастовку нельзя выиграть без поддержки общественного мнения. Ну, отлично. Значит, звезды начнут бастовать. А мы заявим в газетах: «Мы в недоумении. Мы просто в ужасе. Не перестаем удивляться. Они получают от двух до пяти тысяч долларов в неделю, и им все мало. На что они собираются жаловаться? На условия труда? Шахтер целый день вкалывает под землей, получая три доллара в день, может, чуть больше или чуть меньше. И разве он жалуется? У них пять тысяч долларов в неделю, и они еще выступают!» Ну, и газеты все это напечатают. Общественность прочитает. Увидите: для того чтобы народ решил, что у звезд ум за разум зашел, раз они бастуют, не понадобится много времени. Ну так и пошли они…

Все сидевшие за столом согласно кивнули. Кроме тех двух продюсеров, которые начали разговор.

– Вы слишком большой пессимист, – сказал один. – Мы…

– Тс-с! Тс-с! – зашипел писатель. – Никакой он не пессимист. Он оптимист. Оп-ти-мист.

– Ну пожалуйста, – хмыкнул продюсер, – пусть будет оптимист. Я только хотел сказать, что мы можем сорвать любую другую забастовку, но забастовку актеров – нет. Писателей в неделю найдем сколько угодно и обведем их вокруг пальца, с режиссерами тоже справимся – но с актерами нет. Только не со звездами. У тех мы в руках.

– Ну да, рассказывайте!

– Господа, господа! – вмешалась в разговор миссис Смитерс и взглянула на писателя: – Генрих, ты не можешь как-то повлиять на этих двух? Расскажи нам что-нибудь интересное.

Генрих встал и подчеркнуто почтительно поклонился.

– Дорогая хозяйка, – сказал он, – ваше пожелание в переводе на обычный язык означает, что я должен врезать этим двум джентльменам.

Все рассмеялись.

– Но с моей стороны это было бы непредусмотрительно – о нет. Один из них, вон тот, – в настоящее время мой работодатель. А другой – мой потенциальный работодатель.

– Давай громче! – крикнул кто-то.

Генрих кивнул, забрался на стул, а с него перебрался на стол. Небрежно отбросил в сторону стоявшие там тарелки. Он был явно под хмельком.

– Я расскажу вам идею нового фильма, – серьезно начал он.

Казалось, никого нисколько не смущает, что Генрих стоит на столе.

– Это будет самый сенсационный фильм, который когда-либо кто-либо снял, фильм в новой реалистической манере, которая превзойдет знаменитую русскую школу. А вдохновила меня на него вот эта хрупкая девушка, – он указал на Розу Отт, – самая скромная соседка по столу, какую я встречал в этом сумасшедшем городе. Мисс Отт, как вы знаете, только что превзошла мировой рекорд в погребении заживо и теперь угодила в коллекцию нашей неутомимой собирательницы раритетов, нашей сказочной собирательницы тех, кто блеснул в заголовках газет, нашей очаровательной хозяйки, наследницы огромного состояния покойного благодетеля человечества, Калеба Смитерса, короля фармацевтики.

Все зааплодировали.

– Отлично, – сказал он и посмотрел вниз. – На чем я остановился?

Один из продюсеров поднял на него глаза:

– Что это будет самый сенсационный фильм, который когда-либо был снят. Я весь внимание.

– Спасибо, милый, – ответил Генрих и расхохотался так, что едва не упал со стола. В знак солидарности все присутствующие посмеялись с ним вместе. Потом Генрих продолжил: – Самый сенсационный фильм всех времен. Да, вот именно. И девушка в фильме будет погребена заживо. У нее пройдоха-менеджер, который мечтает получить приз в тысячу долларов за побитие мирового рекорда. Ей нужно выдержать двадцать четыре часа, и, кажется, дело уже на мази. Но тут на арене появляется какой-то тип, которому за десять центов дают посмотреть в перископ на девушку, зарытую на глубине девяти метров. Он даже разговаривает с ней через слуховую трубу. Вся соль в том, и мы это подчеркнем движением камеры, что девушка его не видит. Только слышит. Постарайтесь запомнить – не видит, но слышит. И вот они ведут самый банальный разговор, и вдруг погребенная девушка начинает испытывать старое доброе сексуальное влечение.

Запнувшись, он взглянул на Розу Отт:

– Чур, без обид, мисс Отт. Это не вы. Это совсем другая девушка.

– Продолжайте, – с улыбкой подбодрила она.

– Отлично, – произнес Генрих снова и продолжил, глядя в зеркало: – У этого парня просто сексуальный голос. У него в голосе больше сексуальной притягательности, чем у ста других мужчин вместе взятых. Он из тех ребят, которым достаточно бросить женщине: «Привет!» – и на той начинают дымиться чулки. И вот девица теряет из-за него голову. Настолько сходит по нему с ума, что уговаривает менеджера немедленно ее выкопать. Менеджер думает, что она, должно быть, тронулась, потому что он того парня видел. Это был самый безобразный и отталкивающий тип на свете. Вместо зубов – черные пеньки, нос провалился… но девушка-то этого не знает, она его не видела, только слышала.

И вот менеджер с девушкой поругались. Он не хочет ее выкапывать, потому что тысяча долларов у него уже считай в кармане. И тогда девушка заходит с козыря. Потому что там есть женский клуб, который вообще протестовал против этой затеи. Девушка угрожает сообщить им, что менеджер держит ее под землей против ее воли, – ну а это его просто прикончит. Так что он дает команду выкапывать девушку, а сам идет искать того парня с сексуальным голосом. «Эксгумация» займет часа три-четыре, а значит, у него уйма времени на поиски. Наконец он находит парня в одной забегаловке. Вступает с ним в разговор и рассказывает, что произошло. Тот не верит своим ушам. Чтобы какая-то женщина предпочла его всем иным мужчинам? Представьте все эти детальные крупные планы, которые тут пойдут, детали во весь экран, – как этот парень начинает преображаться. Ведь раньше он имел женщин только за деньги.

– Как ты собираешься это сделать? – спросил продюсер.

– Об этом пусть думает режиссер, – отмахнулся Генрих. – И вот менеджера, циничного, прожженного типа, начинает мучить любопытство: что же случится, когда девушка увидит перед собой омерзительного урода, у которого даже носа нет? Спрашивает, что тот собирается делать, когда его увидит девушка. Но парень не ломает над этим голову. Говорит, что прекрасно знает, – девушка тут же отвернется и пустится наутек. Это менеджера приводит в растерянность, поскольку тот в состоянии понять только все приземленно. Если эта парочка не отправится переспать, то он не видит, ради чего он должен выкапывать свою мировую рекордсменку и упустить таким образом тысячу долларов. Так что он говорит парню что-то вроде: «Эй, если ты знаешь, что она будет убита, увидев тебя, почему же ты хочешь, чтобы я ее выкопал?» А парень посмотрит на него и скажет: «Неужели вы не понимаете? Эта девушка хочет меня, предпочитает меня всем остальным мужчинам на свете, – (скажет это именно так, потому что он образованный человек), – а такое случилось со мною впервые. Те два-три часа, что ее будут выкапывать, до самого последнего момента, когда она меня увидит, я первый любовник во всем мире».

Ну, от этого ответа у менеджера голова совсем идет кругом. До него такое не доходит. А мы понемножку делаем камерой наезд на крупный план их двоих, и менеджер говорит: «Не понимаю». А тот тип ехидно усмехнется и ответит: «Я и не ожидал, что вы поймете».

Конец. Затемнение.

Пока он слезал со стола, ему скупо похлопали.

– Для кино эта история не годится, – сказал продюсер.

– Не важно, – парировал Генрих. – Я напишу на ее основании короткий рассказ и продам его в какой-нибудь журнал, интересующийся искусством.

Миссис Смитерс поднялась из-за стола.

– Не перейти ли нам в салон? – предложила она.

Все начали пробираться туда. В холле я извинился перед Розой Отт и прошел в туалет, расположенный за гардеробной. Генрих влетел туда за мной и закрыл дверь.

– Тебе понравилась история? – спросил он.

– Ну конечно, – не раздумывая, кивнул я, потому что это наилучший способ вести себя с пьяными.

– Я думаю, она провалилась к черту, – сказал он. – Хочешь знать правду? Мне было ясно, что она провалится, когда я еще не начал рассказывать. А знаешь, почему я рассказывал? Знаешь, почему я влез на стол? Знаешь, почему прыгаю в бассейны в одежде? Знаешь, почему хожу на приемы в майке? Нет? Так я тебе скажу. Разумеется, это глупость, я это знаю. Но тебе все равно скажу. Потому что никакой я не писатель. Чтобы ты меня понял: по бульвару шатаются ребята, которые могут писать в миллион раз лучше меня. Я бывший репортер, работал в газете. Когда я приехал сюда, я все еще был хорошим репортером, но никто не хотел дать мне работу. Я едва не подох тут от голода. И тогда я догадался, что это город, где любят обманы, иллюзии, и что тертый парень мог бы здесь недурно устроиться. Я начал вести себя эксцентрично, как сегодня вечером, – и видишь, каков результат? Студии из-за меня чуть не передрались. Все думали, что я гений. Так что теперь я получаю две тысячи в неделю. Ты ведь обо мне уже слышал, да?

– Ну конечно, – сказал я, открывая дверь.

– Ты лжец, – рявкнул он на меня, не попал в писуар и обмочил весь пол. – Знаю, что ты лжец, уже по тому, как ты это говоришь. Ты здесь, в Голливуде, чужой?!

– Мне тоже так начинает казаться, – сказал я и убрался оттуда.


После ужина начали прибывать новые гости, и около одиннадцати дом был полон народу. Сегодня здесь собралось несколько иное общество по сравнению с первым приемом, на который мы с Моной были приглашены. Из тогдашних гостей сегодня тут были только два-три. Но происходило все точно так же. Никто не говорил ни о чем, кроме кино, кино и еще раз кино. Я пытался поддерживать разговор с обоими продюсерами, с ними я познакомился за ужином, поскольку надеялся, что мне удастся дать им как-нибудь понять, что я хотел бы сделать карьеру в кино, но для этого никак не представлялось случая, ну просто никак. В конце концов мы с Розой Отт ушли в патио, где было не так шумно.

Бассейн был освещен, но никто в нем не плавал. В разных углах патио уединились несколько парочек, которые оживленно беседовали, но ни голосов, ни слов слышно не было. Мы обошли бассейн и сели в шезлонги.

– Здесь великолепно, правда? – спросила она.

– Да уж, – вздохнул я.

Она закурила.

– Вы хорошо ее знаете?

– Миссис Смитерс?

– Ну да.

– Гм… довольно хорошо. А что?

– Просто так. Интересно, почему она, собственно, меня пригласила.

– Вы с ней не знакомы?

– Сегодня увидела ее впервые в жизни. Я с ней обедала.

– Но как же вы с ней познакомились?

– К нам в Луна-парк пришел какой-то человек и спросил меня, не желаю ли я с ней познакомиться.

– Кто это был?

– Ну… я не знаю. На фамилии у меня плохая память. Меня только что «эксгумировали» – это мы так говорим, когда нас достают наружу, – и этот человек сказал мне, что миссис Смитерс хотела бы, чтобы я была почетным гостем на приеме. Я договорилась с ним о встрече, и он привел ее туда, чтобы она со мной познакомилась.

– Когда это было?

– Сегодня утром.

«Я как раз был в морге», – подумал я.

– Мне просто удивительно, что она меня пригласила.

– Ваша фамилия была в газетах, в статьях о новом мировом рекорде, который вы установили? -спросил я.

– Ну, была. И фотографии тоже.

– Вот вам и причина, – сказал я.

– Она очень мила.

– Да уж… Вы хотите попасть в кино?

Она рассмеялась:

– Нет.

– Нет? – переспросил я. Меня это удивило.

– Нет.

– Вы достаточно хороши собой, я это серьезно.

– Но я не умею играть.

– Не обязательно уметь играть. В фильмах вы видите множество девушек, которые не умеют этого делать.

– Она мне тоже так говорила. Обещала, если я приду на прием, она устроит, чтобы со мной сняли пробы.

Тут я на миссис Смитерс даже обиделся. Мне она тоже обещала помочь – и мне раньше.

– Ну вот я и пришла.

– Но вы же только что сказали, что не рветесь попасть в кино.

– И это правда. Я пришла совсем не потому. И если не будете смеяться, скажу вам, почему я здесь.

– Обещаю, не буду.

– Пришла я потому, что никогда еще не была на таком приеме. Знала приблизительно, как это выглядит, но всегда хотела увидеть сама.

У меня отлегло от сердца после ее слов. Я сразу почувствовал себя лучше, когда узнал, что она не станет оспаривать у меня протекцию миссис Смитерс.

– Это вполне приличная причина, – сказал я. – А с вами кто-нибудь уже заговаривал о съемках проб – кроме миссис Смитерс? Какой-нибудь продюсер?

– Нет… но мне все равно, даже если миссис Смитерс не вспомнит о данном обещании. Понимаете, я знаю свой шесток. В своем деле я неподражаема, и прекрасно этим проживу. Надо сойти с ума, чтобы все бросить.

– Вы правы, – согласился я. – Не хотите поплавать?

– Слишком холодно. Кроме того, на той неделе у меня столько забот – присесть будет некогда. Я ведь еду на Кони-айленд – в Нью-Йорке, – там я все начну сначала.

– О-о-у-у-у-о-о! – завопил кто-то. – О-о-у-у-у-о-о!

Я оглянулся. Это Генрих влез на высокий эвкалипт, росший в патио. Был он в одних плавках.

– О-о-у-у-у-о-о! – вопил он и раскачивался, повиснув на одной руке, подражая Вайсмюллеру – Тарзану.

Все выбежали из салона, чтобы взглянуть на него. Роза Отт улыбнулась.

– Ну и псих, вам не кажется? – спросила она.

– Гм, пожалуй, – ответил я, глядя на гостей, которые глазели на Генриха, задрав головы. – Псих и чудак. И бедняга.

7

Я доставал из комода матрац^ когда услышал, как Мона спрашивает:

– Кто там? Кто это?

– Это я, я, – отозвался я и вернулся в гостиную.

В одной пижаме она стояла на лестнице.

– Ну, ты меня перепугал…

– Да я старался не шуметь.

– Я не спала. Читала…

Она спустилась вниз. Босиком.

– Что происходит?

– Ничего.

Положив матрац на тахту, я занялся одеялом.

– У тебя что-то случилось? Я думала, ты переехал.

– А теперь переезжаю обратно, – ответил я, снимая пиджак. Запнулся и посмотрел на нее. – Если ты ничего не имеешь против.

– Разумеется, нет. Что произошло?

– Ничего.

Она уперла руки в бока. Я продолжал снимать пиджак и развязывать галстук.

– Думаешь, это разумно – вступить с ней в конфликт?

– Раньше ты не так говорила, – заметил я.

– Но теперь все иначе. Нельзя, чтобы она обиделась.

– Я с ней ни в какой конфликт не вступал. Мы не сказали друг другу ни слова. Она устроила очередной прием, мне на нем не понравилось, и я ушел. Это ведь нельзя назвать конфликтом, верно?

– Что она подумает, когда узнает, что ты сбежал?

– Да наплевать мне, что она подумает, – буркнул я, сел и разулся. – Если она случайно позвонит, скажи, что ты меня не видела.

Мона подошла к торшеру и придвинула его поближе. Потом задернула шторой большое окно. Вернувшись, села на тахту.

– Ты не должен был этого делать, – помолчав, сказала она. – Ты что, не понимаешь, что вырвался на свободу только потому, что она внесла залог? А она может его отозвать, если захочет. И если она это сделает, ты вернешься в тюрьму.

– Ну, об этом-то я не забыл, – вздохнул я, – только это ничего не меняет. Сегодня вечером я остаюсь здесь, но, если придется, я вернусь туда, только завтра. Может, мне удастся уговорить Эбби выручить меня с залогом.

– Ну а что будет с твоей карьерой в кино, с ее обещаниями помочь?

– Ты все знаешь не хуже меня. Если бы она хотела, давно бы помогла. Не знаю, чего она ждет.

– Конечно, она может тебе помочь, если захочет. Но ты думаешь, она когда-нибудь захочет?

– Что ты хочешь сказать?

– Только то, что сказала. Мне не кажется, что она собирается помогать тебе. Ты ей нужен только для себя самой.

Я покачал головой:

– Она ведь просила Артура Уортона снять со мной пробы.

– И что было дальше?

– Ну…

– Ну, говори. Что произошло?

– Уортон как раз уезжал…

– Как может парень вроде тебя быть таким твердолобым? Это была просто приманка. Чтобы произвести на тебя впечатление. Она знала, что Уортону и в голову не придет делать с тобой какие-то пробы. Знала, что он станет водить тебя за нос и постарается отделаться.

Мне это тоже уже приходило в голову, но я не решался самому себе признаться. Теперь мне было ясно, почему я боялся правды.

– Все это не так, – заявил я, не желая признать очевидное и теперь.

– Возможно, – допустила она и встала. – Ну, теперь тебе придется полагаться на себя. Если не хочешь слушать, что я говорю, выпутывайся, как умеешь. Надеюсь, наука пойдет тебе на пользу.

– Я справлюсь. Деньги на залог где-нибудь достану. Утром схожу к Эбби.

– Ну, как хочешь, – сказала она, поднимаясь по лестнице. – Заодно можешь уговорить его купить мне «роллс-ройс».

Остановившись на площадке, она взглянула вниз:

– Доброй ночи.

– Доброй…

Мне долго не удавалось заснуть. Я лежал, глядя в окно на растрепанную пальму, освещенную луной, и думал. Мне казалось, что все в моей жизни ни с того ни с сего вдруг ужасно запуталось. Почему подобные вещи всегда происходят именно со мной? Я не мог вспомнить, в чем же провинился. Хотел только преуспеть в кино – а теперь чувствовал, что с каждым мигом я от него все дальше и дальше. Как будто меня вообще не было в Голливуде. Я спокойно мог бы сновать между машинами в одном из ресторанов, обслуживавших с колес, или носить полицейскую форму – там бы от меня хоть что-то зависело. Я чувствовал, что попал в западню.


Мона встала в хорошем настроении и очень рано, около семи, уже готовила завтрак.

– Не слышал, как звонил телефон? – спросила она.

– Нет. Когда это было?

– Около трех.

– Ничего я не слышал.

– Она явно была вне себя, пытаясь тебя найти. Телефон звонил каждые пять минут аж до половины пятого.

– Надеюсь, ты не сказала, что я здесь?

– Я ей вообще ничего не сказала. Не брала трубку. Садись есть.

Я сел, взял гренку и стал жевать, хотя голода не испытывал.

– Она примчится сюда чуть свет, будь уверен. Что ты ей скажешь?

– Не знаю.

– Лучше бы тебе начать об этом думать.

– Я думал об этом ночью, лежа в постели, но ни к чему не пришел. Наверно, мне лучше уйти отсюда. Не хочу, чтобы она застала меня здесь.

– И ты считаешь, это ответ?

– Не знаю, – нетерпеливо оборвал я. – Просто не могу быть тут, когда она придет.

– Если ты решил от нее отделаться, то лучше сделать это сразу – и с плеч долой. Вечно откладывать невозможно, это тебе должно быть ясно.

Я отпил немного кофе.

– Вначале я предпочел бы поговорить с Эбби. Она покатилась со смеху.

– Ну ты же не думаешь всерьез, что он ссудит тебя деньгами на залог? Или думаешь?

– Но могу я, по крайней мере, его спросить?

– Разумеется. С тем же успехом ты можешь попросить первого встречного на Вайн-стрит одолжить тебе денег.

Говорила она тем же тоном, что вчера вечером. Мне это начинало действовать на нервы.

– Не понимаю, почему ты злорадствуешь, – отрезал я. – Такое впечатление, будто тебе нравится, что я угодил в такую ситуацию.

– Ни черта мне не нравится, – хмыкнула она. – И я не хотела, чтобы мои слова звучали злорадно.

– Ну, значит, это было не злорадство. Но ты переменилась. Не понимаю, что случилось.

– Я не переменилась, и ничего ни с кем не случилось – проблема в тебе. Все прочее осталось прежним. А вот с тобой что-то произошло. Будь у тебя хоть капля гордости, ты бы эту шлюху вообще не стал слушать. Я же тебе говорила, что она за птица.

Я вскочил. Больше терпеть не было сил.

– Ну как ты не понимаешь? – беспомощно спросил я. Я думал, она мне поможет попасть в кино. Господи, неужели тебе не приходило в голову, что мне нужна чья-то протекция? Я здесь уже семь месяцев и ни черта не добился. У нас дома весь город небось думает, что я уже достиг каких-то вершин. И только вопрос времени, чтобы до них дошло, что меня здесь никто не знает, что я никто. А я не могу этого допустить, это не должно случиться.

– А почему? – спросила она ледяным голосом.

– Что – почему? – переспросил я.

– Почему это не должно случиться?

Я покачал головой:

– Бесполезно. До тебя просто не доходит.

– Да нет, доходит, – сказала она. – Ты с три короба наврал в письмах к матери про то, как сказочно ты тут живешь, а она взяла и разболтала это газетчикам, чтобы те напечатали нечто вроде: «Крутая карьера парня из нашего города». И вот теперь ты запаниковал, потому что думаешь – если не пробьешься и не сделаешь здесь карьеры, все поймут, что ты им лгал.

– Так оно и есть, – признал я.

Она рассмеялась.

– Ты же не думаешь, что ты первый пишешь домой всякие враки? Так делает каждый. Я тоже. Только я из-за этого не провожу ночи без сна и не переживаю, что кто-то разоблачит мою ложь. Плевать мне на это.

– Точно?

– Ну разумеется. Послушай, – сказала она, отодвигая кресло. – Мне звонили, что сегодня нужно быть к восьми. Не хочешь подвезти меня и взять потом машину?

– Не хочу. Лучше буду торчать здесь.

– Мне казалось, ты не хочешь встречаться со Смитершей.

– Если я решил с ней порвать, лучше сделать это сразу – и с плеч долой… Вечно все равно откладывать невозможно.

Она улыбнулась так, словно едва сдерживается, чтобы не расхохотаться, и я вдруг понял почему. Это были не мои слова, а ее. Тут я тоже рассмеялся.

– Ну так-то, – сказала она, идя в гостиную и надевая шляпку. – Ты уже знаешь насчет забастовки?

– Нет, – сказал я.

– В самом деле? Об этом пишут все газеты. Ты их еще не видел?

– Нет. Где они?

– На кухне, на столе. Ты же сидел там и минут пять смотрел на них.

– Я думал совсем о другом.

В тот миг она выглядела абсолютно счастливой.

– Вот так-то, дружище. Мы победили раньше, чем начали бастовать. У продюсеров оказалось больше ума, чем я думала. Теперь у нас будет единый фронт. Прекратятся все сверхурочные, и не нужно будет торчать в студиях ночами, ничего не получая за часы, проведенные там. Теперь им придется раскошелиться. Представь себе, нас поддержали Кроуфорд, Кэгни и другие звезды! Разве это не здорово?!

– Ну, пожалуй, – согласился я.

Она похлопала меня по плечу:

– С тобой все будет в порядке, когда ты перестанешь думать о ерунде. Слушай, помни одно: не отступай ни на шаг, пока не будешь уверен, что она не отзовет залог. Жаль, что меня не будет, чтобы помочь тебе.

– Ты что-то слишком уверена, что она придет. А если нет? Что если она просто позвонит судье и скажет ему, что отзывает залог?

– Нет, так она не сделает. Придет сюда. – Мона остановилась в дверях. – Ральф, на твоем месте я бы не заикалась при Эбби о залоге. Он может подумать, что ты ненормальный.

– Не бойся, он бы все понял, – сказал я.

– Ну, надеюсь, ты еще будешь здесь, когда я вернусь.

– Ну конечно, я буду здесь, – кивнул я.

8

«КИНОЗВЕЗДЫ ПОБЕЖДАЮТ В ЗАБАСТОВОЧНОЙ БОРЬБЕ» – гласил заголовок в газетах.

Я прочитал все, что писали о забастовке, но, дочитав, понимал не многим больше, чем прежде. Вся эта история была для меня лишь пятном размазанной типографской краски. Меня заботила миссис Смитерс, точнее то, что она сделает, когда я скажу, что не хочу ее больше видеть. Я ведь пытался поговорить с ней об этом вчера в патио, но она так и не дала мне возможности затронуть эту тему.

«Мона права, – сказал я себе. – Мне вообще не нужно было с ней связываться».

Зазвонил телефон, я вскочил как ошпаренный. Снимая трубку, дрожал всем телом.

Но это была не миссис Смитерс. Звонили из конторы коронера.

– Можно пригласить Мону Метьюз?

– К сожалению, нет.

– Но она живет здесь, с вами?

– Да, живет. Только она на работе.

– А с кем я говорю?

– Это Ральф Карстон.

– Вы что-нибудь знаете о девушке, которую звали Дороти Троттер?

– Да, я ее знал.

– Мы пытаемся выяснить, откуда она родом и есть ли у нее родственники.

– Она откуда-то из Огайо. Точнее не знаю.

– Где мы можем найти мисс Метьюз?

– В студии «Эксцельсиор». Но могу вас уверить, что она тоже не знает. Я припоминаю, как Дороти когда-то говорила, что родных у нее нет.

– Вы в этом уверены?

– Почти уверен. Но уточнить это могла бы Мона. Дайте мне ваш телефон, и я постараюсь, чтобы она вам позвонила.

– Номер Мючуэл, 9211. Контора городского коронера. Если нам не удастся отыскать родственников погибшей, тело придется кремировать самим Попросите мисс Метьюз, чтобы она позвонила нам поскорее.

– Сделаю все, что будет в моих силах.

Я положил трубку, потом набрал номер «Эксцельсиора». Прошло некоторое время, пока меня со единили со студией, где работала группа Лауры Обэнкс. Человек, снявший трубку, сказал мне, что Моны там нет, что он не знает, где она может быть и что мисс Обэнкс в студию до сих пор не прибыла. Я назвался и попросил передать Моне, чтобы она срочно мне перезвонила, объяснил, что дело исключительно важное и срочное. Мне пообещали оказать такую любезность.

«Дороти, Дороти», – подумал я, у меня кольнуло сердце и перехватило дыхание: я сделал несколько вздохов подряд, прежде чем мне удалось наконец выдохнуть.

«Вот что я должен был чувствовать вчера, когда увидел ее мертвой», – пришло мне в голову.

Наконец я встал, пошел на кухню и начал мыть посуду, потому что больше заняться мне было нечем.

Не прошло и десяти минут, как появилась Мона. Она была бледна как смерть.

– Тебе не нужно было идти домой, – сказал я. – Я говорил тому парню, что дело крайне важное и срочное, но только для того, чтобы ты сразу позвонила.

– О чем ты говоришь? – не поняла она.

– Тебе ничего не передали?

– А что мне должны были передать?

– Минут десять – пятнадцать назад я тебе звонил.

– Ты мне звонил?

– Ну да. Нам звонили от коронера насчет Дороти. Хотели знать, не было ли у нее каких-нибудь родственников, – ну, что им делать с телом.

– Родственников у нее не было. Она сирота. По крайней мере, так говорила.

– Тебе надо бы позвонить коронеру. Там записан номер.

Подойдя к столу, она набрала номер и попросила соединить с бюро коронера. Представилась и спросила, что они хотели знать о Дороти Троттер.

– Да. Откуда-то из Огайо… Этого я не скажу… Нет, определенно нет. Всегда говорила, что она сирота… Нет, не знаю… Разве что ее парень, она была обручена и собиралась замуж, но о нем мне известно только то, что он где-то торгует радиоприемниками… Конечно, я понимаю, вам это не поможет, но это все, что я от нее слышала… Ну да, так будет лучше. Во сколько это обойдется?… За счет округа… Да, конечно. До свидания.

Положив трубку, она обернулась.

– Господи Боже! – сказала она. – Кремация…

– Я понимаю, как тебе тяжело… – пытался я ее подбодрить.

– Господи Боже! – выдохнула она еще раз. Потом медленно встала и поднялась наверх.

Я понимал, каково сейчас Моне, и не хотел ее беспокоить. Я не знал, что она делает там, наверху, из спальни не доносилось ни звука; скорее всего, она плакала. Это было бы самое лучшее. Если бы она выплакалась, ей полегчало бы.

Трудно сказать, сколько прошло времени, прежде чем я все-таки пошел взглянуть, как у нее дела. Мона сидела на краю кровати и курила. По ней не было видно, чтобы она плакала.

– Мона, – сказал я, – может, тебе лучше вернуться в студию?

– Я там больше не работаю. – Она встала и поправила платье. – Меня выгнали.

– Выгнали? За что?

– Я опоздала в студию на шесть минут. – С этими словами Мона выбежала из спальни.

– Не дури! – закричал я и бросился за ней по лестнице. – Ты же не будешь убеждать меня, что тебя выгнали за шестиминутное опоздание?

– Тебе это кажется невозможным, да? Как же ты наивен. Именно это они и сделали.

– Ну, тогда эта банда в «Эксцельсиоре» совсем выжила из ума!

Мона смяла сигарету в пепельнице.

– Выжили из ума – это точно. Все. И все они мерзавцы, один чище другого. Еще немного, и ты это тоже поймешь. Еще немного…

– Но, по-моему, это так глупо, – сказал я. – Ты что, не сумела придумать какое-нибудь оправдание?

– Никакие оправдания ничего бы не дали, – взъярилась она. – Они только искали зацепку – и вот нашли. Джонни Хилл ведь предупреждал нас – они могут все, что угодно. Тебе не кажется странным, – сказала она, не сводя с меня глаз и пытаясь улыбнуться, – что никто толком никогда не слушает, что ему говорят другие? Поверь мне, после случившегося я уже не буду навязываться тебе с советами.

– Может, так оно лучше, – вздохнул я. – Дублеру трудно чего-либо добиться. Увидишь, это пойдет тебе на пользу.

Она рассмеялась:

– Что бы ни случилось, все к лучшему. То, что произошло с Дороти, – к лучшему, и то, что произошло со мной, – тоже к лучшему. И то, что ожидает тебя, будет тоже к лучшему… Твоя шлюха еще не появлялась?

– Пока нет, – сказал я. – Надеюсь, ты не думаешь, что она позвонила судье и сказала, что отзывает залог?

– Если она позвонила, ты обязательно об этом узнаешь. Полиция не заставит себя ждать.

– Слушать тебя – одно удовольствие.

– Сегодня такой день!… – Она направилась к двери. – Хочешь выпить?

– Не хочу.

– Что это с тобой, ты? – спросила она, передразнивая мое произношение. – Тоска взяла за старый юх или че? Так ты че, небось хочешь кхока-кхола?

– Не слишком остроумно, – буркнул я.

– Ну, ты меня удивляешь, факт. Будь, я обернусь в момент, а че?

Остановившись у двери, она обернулась и бросила мне:

– Говнюк! – и вышла.


Следующие полчаса я просидел, глядя в пустоту. Ждал, что вот-вот вернется Мона, ждал, что зазвонит телефон или, скорее, ждал, что в дверях появится миссис Смитерс. Дважды или трижды начал уже набирать ее номер, но нервы не выдержали, и я бросил.

Вдруг в дом влетел Джонни Хилл. Вид у него был безумный.

– Где она? – вопрошал он. – Где она?

– Пошла в магазин, – ответил я. – Что случилось?

– Когда вернется?

– Давно должна была быть здесь. Что происходит?

– Я только что послал их к черту. – Он принялся расхаживать по комнате взад-вперед.

– Насовсем? – спросил я.

– На этот раз окончательно. С этими засранцами и их погаными фабриками грез я покончил. Ты уже слышал, что они устроили Моне? – Он вдруг перешел на «ты».

– Ее выгнали. А вы откуда знаете?

– Откуда я знаю? – Он даже запнулся.

В это время пришла Мона.

– Я тебе разве не говорил? – напустился он на нее, размахивая руками перед ее лицом. – Тебе было наплевать, но я ведь тебе говорил, чем все это кончится?

– Сядь и отдохни. И перестань орать и махать руками, – осадила его Мона.

Джонни несколько успокоился.

– Думаю, новость ты уже слышал, – сказала Мона.

– Я всегда все знаю. Прихожу в студию час назад и ищу тебя. Когда вижу, что у Обэнкс другая дублерша, спрашиваю, что с тобой, и она мне сказала. Сказала, что ты опоздала, что ты абсолютно безответственна и она была вынуждена тебя уволить – ее просто заставили.

– Это правда, – подтвердила Мона.

– Более наглой лжи я отродясь не слышал. Спросил, почему она не назвала тебе истинную причину. Но она сделала вид, что понятия не имеет, о чем я, и тут я ей выдал все, что мне было известно, – ей сверху шепнули на ушко, как с тобой надо поступить, что она только и ждала повода, чтобы тебя выгнать. Ну, слово за слово, мы начали орать друг на друга, пока туда не ввалился режиссер, тому я тоже сказал, что обо всем этом думаю, так он потребовал, чтобы я убирался со студии. Ну, мы с ним еще немножко поговорили, и в конце концов я дал ему в морду – знаешь, какой я, когда заведусь.

– Как сейчас, – сказала Мона.

Джонни снова взял себя в руки и понизил голос:

– Когда я вернулся в контору, там уже черт-те что творилось – режиссер, видно, позвонил в производственный отдел, из производственного позвонили к нам – ну, и произошел еще один обмен мнениями, с той лишь разницей, что на сей раз все было цензурно и вежливо. И тут я убрался – сказал им, что выписанный мне чек они могут засунуть себе в задницу.

– Ох, Джонни, – застонала Мона, – этого не надо было делать.

– Все равно от их гадюшника мне блевать хотелось. Нет, все, с этим я точно пойду в Союз. Подадим на них в суд. И если потребуется, дойдем до Верховного суда. Этого я им не прощу, это им с рук не сойдет.

– Я предпочла бы обо всем забыть, – вздохнула Мона.

– Такое забывать нельзя. Черт, твое дело может стать показательным. На черта нам иначе этот Союз? Господи, да это же величайшее надувательство, о котором я слышал.

– Тут я с тобой согласна, – произнесла Мона. – Мне это тоже приходило в голову, и я тоже уже думала обратиться в Союз. Но что из этого выйдет? Обэнкс будет защищать студию. Поклянется, что давления на нее не было. Скажет, что выгнала меня потому, что я дважды подряд опоздала, – и это будет правдой, ведь я опоздала. Пятно на них останется, но юридически – все чисто.

Джонни погрузился в размышления. Уселся и закурил.

– Да… об этом я как-то не подумал. А ведь нужно было принять в расчет, что эти жуки обязательно подстрахуются. Чтобы с них были взятки гладки.

– А я думала, что ты умнее, Джонни.

– В чем именно?

– Ну, что ты не будешь так белениться из-за чего-то подобного. Когда ты у нас в последний раз был, именно от этого ты предостерегал меня и говорил, чтобы я оставила их в покое. А теперь сам устроил то, от чего отговаривал меня.

Я был с Моной полностью согласен.

Джонни встал с видом оскорбленного величия.

– Это совсем не одно и то же, – заявил он. -И какое в конце концов это имеет значение? Я такой, какой есть, и ничего не могу с этим поделать. Всегда веду себя так импульсивно. Какого черта, ты думаешь, я иначе валял бы дурака в пресс-бюро – за сорок долларов в неделю? Да если бы я мог с собой справиться, управлять эмоциями и настроением, давно бы стал важной персоной. Но ничего не могу поделать, разве ты не понимаешь?

Он снова зашагал взад-вперед и продолжил:

– Не задирай носа. Я сделал это не ради тебя – точнее, не только ради тебя. Случилось, что ты моя приятельница, вот и все. Точно так же я взорвался бы, если бы речь шла о ком-то совершенно мне не знакомом. Ты здесь просто символ… Может быть, тебе стоило позволить Обэнкс затащить себя в постель.

– Я же говорю, она пыталась, – сказала Мона, – но, что касается меня, в таких вещах я явно не выдерживаю конкуренции с цветной служанкой.

– Проклятая лесбиянка! – сплюнул Джонни. – Как мне хочется написать обо всем, что я о ней знаю…

– Так почему ты этого не сделаешь? Мог бы продать свою статью в одну из газет для кинофанатов. Тебе же лучше, чем кому-нибудь, известно, как они жаждут подробностей интимной жизни кинозвезд.

– Поверь моему слову, – заявил Джонни, решительно взмахнув сигаретой, – я всем этим студиям еще покажу. Сниму собственный фильм и буду демонстрировать его, даже если мне придется обежать всю Америку с рюкзаком за плечами. Или-или я напишу о них роман.

Он снова прошелся по комнате, дымя сигаретой. Мы с Моной переглянулись, не говоря ни слова.

– У вас нет тут чего-нибудь промочить гордо? – спросил Джонни.

– К сожалению.

– А вы не будете возражать, если я сбегаю за бутылкой?

– А с чего бы нам возражать?

– Я мигом, – бросил он, исчезая в дверях.

Я взглянул на Мону.

– Надеюсь, ты не хочешь, чтобы он надрался тут у нас?

– Какая разница?! Где-нибудь он все равно надерется. Ты что-то имеешь против него?

– Вовсе нет, он хороший парень.

– Он не просто хороший, – сказала она. – У него хватает духу что-то ненавидеть.

– А вдруг придет миссис Смитерс? Мы ведь не сможем с ней поговорить толком, если он тут будет пьянствовать.

– Надеюсь, это ее не шокирует, – хмыкнула Мона.

9

Миссис Смитерс приехала где-то через час. Я был рад, потому что хотел поскорее избавиться от этой проблемы, и еще я был рад, что Джонни не успел напиться. Я никогда не видел его пьяным, но знал, на что он способен, и не хотел, чтобы Джонни вмешивался в мои дела. Но он был только слегка возбужден. Мона все еще потягивала первую порцию, а я не налил себе вовсе.

С того момента как миссис Смитерс вошла в комнату, пока она раздевалась и усаживалась, я внимательно следил за ее поведением и старался угадать, есть ли в ее лице нечто сигнализирующее об опасности. Но она вела себя так, словно ничего особенного не случилось, и я немного приободрился.

– Вы и есть та знаменитая миссис Смитерс? – спросил Джонни.

– А есть какая-то другая? – улыбнулась она и невинно уставилась на него.

После этой реплики я почувствовал себя еще лучше.

«Надеюсь, разговор с Джонни ее ненадолго отвлечет», – подумал я. Тем легче мне будет сказать ей то, что нужно.

– Я очень рад, что наконец познакомился с вами, миссис Смитерс, – выпалил Джонни. – Я давно мечтал написать о вас большую статью.

Ресницы миссис Смитерс затрепетали.

– Джонни – журналист, – пояснила Мона.

– Серьезно, – продолжал Джонни. – Давно уже я хочу написать о вас статью. В какой-нибудь крупный журнал, вроде «Сатердей Ивнинг Пост» или «Кольерс», или в какой-нибудь солидный журнал для любителей кино. «Королева голливудского гостеприимства». О том, как у вас развлекаются знаменитости, и вообще обо всем.

Миссис Смитерс просто сияла.

– Кажется, вы знаете обо мне довольно много, – проворковала она.

– Вы знаменитая женщина, милая миссис Смитерс, – серьезно произнес Джонни. – Вы же сознаете, что сменили Пикфорд и Фербенкса в роли хозяйки номер один в нашей прелестной голливудской деревушке?

Я попытался дать Моне знак, чтобы она остановила Джонни Он ублажал самолюбие миссис Смитерс настолько топорно, что я боялся – вдруг до нее наконец дойдет, что над ней издеваются. Но Мона упорно на меня не смотрела. Не хотела смотреть.

– Что если мы поедем пообедаем? – спросил я миссис Смитерс.

– Вы его слышите? – возмутился Джонни. – Он пытается увести нашу почетную гостью. Ну нет, вы ведь только что пришли, миссис Смитерс. Чего вы вообще связываетесь с таким сопляком? Что вас может занимать в таком незрелом и неиспорченном простаке? – Он взглянул на меня. – А ты молчи, тебя не спрашивают. Я тебе дам – пойдем пообедаем!

– Не сейчас, – сказала она мне. – Позже.

– И гораздо позже, – уточнил Джонни. – Надеюсь, вы не откажетесь выпить со мной, прекрасная дама?

– Разумеется. С удовольствием.

– Разумеется, с удовольствием. Так что выпьем, прежде чем я вам объясню, что случилось с Ральфом вчера вечером, почему он не остался на приеме. Во всем виноват я. Я хотел, чтобы он рассказал мне свою историю – историю своей жизни.

Джонни взял миссис Смитерс под руку, и они вместе ушли на кухню. Я повернулся к Моне.

– Ты рассказала ему о вчерашнем вечере? Зачем? Что еще ты ему наговорила?

Она взглянула на меня, и голос у нее не дрогнул.

– Рассказала ему все – все как есть.

– Но почему?

– Ты ведь хочешь от нее избавиться или нет? Хочешь, чтобы она не отозвала залог, а?

– Ну конечно, хочу.

– Тогда, пожалуйста, не валяй дурака.

Джонни и миссис Смитерс вышли из кухни.

Они смеялись и мило беседовали.

– Я как раз рассказывал Этель, – с усмешкой обернулся он к ней, – ничего, что я буду называть тебя Этель?

Она затрясла головой.

– Ну и отлично. Можешь называть меня Джонни. Я как раз объяснял Этель, как это мило с ее стороны, что она сидит с нами здесь, в этом скромном домишке, и пьет, и беседует, а ведь она могла бы вместо этого предпочесть сидеть в сотне других мест, в роскошных резиденциях, с прославленными людьми.

– Я рада любым друзьям, Джонни, – сказала миссис Смитерс и влила в себя четверть бокала виски. – Ты серьезно хочешь написать историю моей жизни?

Джонни сел рядом с ней.

– Хочу ли я? Теперь, когда я тебя узнал, Этель, я напишу ее обязательно. И не возьму за работу ни цента. Буду считать это честью для себя.

Он положил руку ей на бедро. Я заметил, как у нее чуть расширились глаза, но виду она не подала. Мона подтолкнула меня, и я кивнул, чтобы дать понять, что все видел.

– Выпьем, – сказал Джонни. – Твое здоровье.

Миссис Смитерс взглянула на нас.

– А вы не пьете!

– Я – нет, – сказал я.

Мона подняла стакан.

– Меня не ждите. Пойду пройдусь.

– Вот засранцы, – фыркнул Джонни. – Дай мне твой стакан, Этель.

Взяв его, он удалился на кухню.

Когда я сказал Эбби, что хочу купить две бутылки виски и шесть бутылок имбирного пива, у него челюсть отвисла от ужаса.

– Это для тебя? – спросил он.

– Разумеется нет, – ответил я. – У нас гости. Сам-то я не пью.

Он задумчиво взглянул на меня.

– Я тебе заплачу, – продолжал я. – И о долге я не забыл. Его я тоже отдам.

– Я тебе верю, Ральф, – сказал он, доставая спиртное из застекленной витрины, стоявшей под рукой. – Только смотри не обмани мое доверие.

– Не бойся, Эбби, – успокоил я его и отправился назад.

Возле конторы управляющего домами меня остановила миссис Амструзер и передала почту – три или четыре письма, все для Моны.

Виски я отдал Джонни, и тот скрылся с ним на кухне следом за миссис Смитерс. Когда я подал Моне письма, она взглянула на них, потом, слегка покраснев, покосилась на меня и сунула в карман.

Тут Джонни и миссис Смитерс появились из кухни, оба со свеженалитыми стаканами. Друг друга им было вполне достаточно. Вели они себя так, словно, кроме них, никого больше на свете не существовало. На диван они сели рядом, бок о бок. Джонни уже был пьян, но не настолько пьян, чтобы не знать, что делает. Я видел, как, выглядывая из-за плеча миссис Смитерс, он подмигивал Моне. Сделав руку ковшиком, просунул ее миссис Смитерс под грудь, словно хотел ее взвесить, но та его руку отбросила.

– Знаешь, что я тебе скажу, Этель? – заявил он. – Когда я сегодня утром проснулся и встал перед зеркалом в чем мать родила, то увидал, что я еще молодец. И сказал себе: «У тебя могло быть большое будущее, Джонни, но посмотри на себя – ты же жлоб».

– Ты не жлоб, Джонни, – замурлыкала она. – Будь ты жлобом, я бы с тобой не связалась. Ты бы не мог стать моим режиссером, будь ты жлобом.

– Ну хорошо – я не жлоб. Можем дать Ральфу и Моне в том фильме главные роли.

– Только не это. Я люблю и Ральфа, и Мону, но в нашем фильме мы их занять не можем. Там нужны имена.

– Ты, черт возьми, говоришь как поганый продюсер, Этель.

– Там должны быть имена. Чтобы это был хит.

– Я режиссер. Кому давать роли, решаю я.

– А я продюсер. Я в это вкладываю деньги.

«Да, вы далеко зашли», – подумал я.

Джонни взглянул на меня.

– Да, на коне сидит она. Она меценатка.

Он снова обернулся к миссис Смитерс и залез рукой ей под платье. Она оттолкнула его.

– Не здесь, – произнесла она голосом, который, видимо, казался ей шепотом. – Не здесь.

– Ну тогда давай поедем туда, куда надо, – сказал Джонни, и было ему наплевать, что мы слышим. – Поехали ко мне.

– Ну нет, лучше ко мне.

Она попыталась встать, но тщетно.

– Мона и Ральф тоже поедут.

– Они не хотят.

Оставив напрасные попытки подняться, она уставилась на Джонни.

– Или они поедут с нами, или остаемся здесь. Я взглянул на Мону. Та пожала плечами.

– Ну ладно, едем, – согласился я. Не потому, что мне хотелось к миссис Смитерс на виллу, но для того, чтобы они убрались из нашего дома.

Наконец мы все собрались, и, когда вышли на улицу, Моне пришлось подпирать Джонни, а мне поддерживать миссис Смитерс. По дороге к ее машине мы старались делать вид, будто ничего не происходит, потому что нам казалось, что за шторами затаились десятки глаз, неотрывно следящих за нами.

10

Было уже пять. Джонни с миссис Смитерс были в доме, Бог знает где, где-то наверху, а мы с Моной сидели в патио.

– Долго мы еще будем здесь торчать? – спросил я.

– Понятия не имею.

– А есть в этом какой-то смысл? Я бы не сказал, – заметил я.

– Ну, по крайней мере, они веселятся от души. Мы их не видели минимум полтора часа.

– Если мы будем их дожидаться, то просидим тут целую ночь, – сказал я. – Они и думать забыли, что мы здесь. Оба набрались и наверняка уснули.

– Куда там, они не спят. Временами из дома доносятся весьма недвусмысленные звуки. Думаю, скоро они спустятся вниз.

– Это «скоро» тянется черт знает сколько. То же самое ты говорила и час назад.

– А чего это ты так нервничаешь? Ревнуешь, что ли?

– Прошу тебя, перестань. Ничего лучшего придумать не можешь?

– Ну так успокойся. Что бы ты делал, не будь здесь?

– Не знаю, – вздохнул я. – Хотел зайти в агентство по найму актеров.

– Для чего?

– Поговорить. Не понимаю, почему ни ты, ни я не можем найти работу.

– Поздновато ты об этом начинаешь думать.

– До сих пор голова у меня была занята совсем другим. Я понемногу начинаю приходить в отчаяние.

Некоторое время она молчала.

– Если ты и пойдешь в агентство, это ничего не даст. Просто работы на всех не хватает. Я уже тоже устала от этого. Но в таком положении не мы одни.

Я смотрел на бассейн и говорил себе, что едва ли, если я буду думать о том, что другим не легче, это утешит меня или поднимет мне настроение. Тогда-то я и решил, что завтра же отправлюсь в «Эксцельсиор» и добьюсь встречи с мистером Балтером, даже если для этого придется таранить ворота грузовиком. И еще я решил обойти все остальные студии. Зайти во все артистические агентства, какие только есть в Голливуде. Я был по горло сыт пренебрежением и отказами.

– Твое положение, разумеется, все-таки лучше моего, – сказала Мона. – Мое же имя, очевидно, во всех студиях уже занесено в черные списки. – Она была очень задумчива. – Не знаю, на что мне нужно теперь пойти, чтобы получить работу. После того, что случилось с Обэнкс.

– Не понимаю… Разве ваша забастовка не победила?! Джонни ведь говорил, что обратится в Союз. Зачем тогда нужен этот ваш Союз, если ты не можешь обратиться в него за помощью?

– Я уже объясняла. Это ничего не даст. Знаешь, как говорят? Будущее человека определено заранее, с момента рождения, может быть, даже с момента зачатия, и, что бы он ни делал, ничего не изменить. Хоть на куски разорвись. От судьбы не уйдешь.

– Ты хочешь сказать, что всякие там кроуфорды, колберы и дитрихи и все остальные родились для того, чтобы стать кинозвездами? Не думаю. Просто им повезло.

Она усмехнулась.

– Ну, может быть, я не совсем так сказала, но мысль верная. И это чистая правда. Ладно, выбрось это из головы.

Тут Джонни распахнул двери террасы, которые вели к лестнице в патио, и заорал:

– Какая там у вас, внизу, погода?

– Чудная, – ответила Мона. – А там у вас, наверху?

– Как по заказу, как по заказу, – гримасничал он. Мне показалось, что он протрезвел. Пиджака на нем не было, галстука тоже, рукава закатаны.

– Джонни, – крикнула ему Мона, – вы когда-нибудь собираетесь спуститься вниз?

– Ну, когда-нибудь – да, – ответил он. – Может, через пару дней. Или пару недель.

– Эй, Джонни, мы тут, внизу, с Ральфом изнываем от тоски. Вы не будете против, если мы пойдем домой?

– Абсолютно, – заявил он. – Хотя… подождите минутку, я проконсультируюсь с хозяйкой…

Он исчез внутри, и тут же на террасе появилась миссис Смитерс. Она была в пеньюаре и пыталась держаться как можно приличнее.

– Вы же не собираетесь уходить? – защебетала она.

«Ах ты старая кляча!» – подумал я.

– Если вы не возражаете, миссис Смитерс, – вежливо произнесла Мона. Посмотрела на меня, и мне стало ясно, что ее мысли схожи с моими. – Нам нужно вернуться к телефону. В это время уже начинают звонить из агентств насчет работы…

– Они рабы телефона, – вмешался Джонни.

– Ну конечно, дети мои, – сказала миссис Смитерс, – разумеется. Если хотите прийти позднее – добро пожаловать.

– Спасибо. Счастливо оставаться.

– Счастливо. – Хозяйка сладко улыбалась, когда Джонни схватил ее и уволок внутрь.

Мона встала, и я тоже. Джонни вышел на террасу и перегнулся через перила.

– Все в порядке, – громким шепотом сообщил он. – С ним все в порядке. – И показал пальцем на меня. – До встречи завтра. – Помахал нам и вернулся внутрь.

Я обвел взглядом патио и вспомнил, каким чудесным мне все здесь казалось когда-то, вспомнил тот день, когда впервые был здесь на приеме, какие тут были слуги и вообще все, свой первый урок, как вести себя за едой, и теперь я уже не был уверен, что такая же вилла когда-нибудь будет и у меня, теперь я в этом уже не был настолько уверен…

– Ну пойдем, – сказала Мона.

– Уже иду, – ответил я.

11

В тот вечер я вдруг обнаружил парк в Де Лонг-при.

Блуждал по улицам в ближайших окрестностях, по Фонтейн, Ливингстон и Качанга-стрит. Улицы были темны и пустынны, я смотрел на дома и говорил себе, что когда-то в них жили Свенсон, Пикфорд, Чаплин, Арбакль и все остальные, тогда съемка фильмов была еще удовольствием, а не бизнесом; шагал куда глаза глядят и думал о тех золотых временах и о том, как жаль, что они никогда не вернутся, переживал это как личную утрату, от которой все еще испытываешь боль и которая вызывает ностальгию, как посещение могилы, где похоронены твои дед, и бабушка, и все родственники. Ты чувствуешь, что не чужой там, даже если у этой могилы никогда в жизни и не был, потому что надгробный камень символизирует нечто такое, что когда-то, давным-давно, ты знал и любил. Нет, на этих улицах я не был чужим…

Наткнулся я на парк совершенно случайно. Вначале подумал, что это двор какого-то дома, потому что обычно не ожидаешь, что парк может быть так мал: он занимал не более полуквартала. Но когда вокруг я увидел скамейки и таблички с надписями: «Ходить по газонам запрещено», я понял, что это парк. Сел на влажную скамейку и огляделся вокруг. Никого больше не было, что пришлось как нельзя более кстати. Все еще слегка моросило, и люди сидели по домам.

Над бульваром в восьми кварталах к северу поднималось красноватое зарево от неонового света реклам. Единственным зданием, видным отсюда, был возвышающийся над крышами домов по другую сторону улицы католический костел на бульваре Сансет с его белой башней, уходившей в ночное небо.

Неожиданно я почему-то почувствовал, что нахожусь в парке не один. Посмотрел по сторонам, взглянул назад и заметил какую-то фигуру, силуэт неясно вырисовывался в свете единственного фонаря из матового стекла, установленного на заросшем газоне. Было не различить, мужчина это или женщина. Фигура стояла перед небольшим бассейном с фонтаном, склонившись, как для молитвы, и быстро водила по воде руками – больше всего это напоминало какой-то восточный обряд. Так продолжалось довольно долго, потом фигура встала и мимо меня вышла из парка. Это была женщина, уже в годах, и вся в черном. Я подошел к бассейну. В нем плавали рыбки, а то, что я принял за фонтан, оказалось памятником с руками, сложенными на груди, и гордо поднятой головой. Наклонившись вперед, я взглянул на надпись:

«IN MEMORIAM

РУДОЛЬФО ВАЛЕНТИНО

1895 – 1926

От его друзей и поклонников со всех частей света без различий возраста и положения в знак благодарности за счастье, которое он давал им своими ролями в кино».

На парапете бассейна, прямо перед памятником, лежала одинокая гардения, которую там оставила женщина.

«Я знаю, каково вам, – подумал я. – Я очень хорошо это знаю».

Когда я вернулся домой, Мона еще не ложилась и писала письмо. На столе я заметил экземпляр «Дейли Ньюс», выходившей в Оклахома-Сити. Это было дурной приметой. Когда настроение у Моны было ни к черту, она всегда доставала газеты, выходившие в ее родном городе, и прочитывала их от корки до корки. Мона взглянула на меня, когда я вошел, но ничего не сказала, пока не начала писать адрес на конверте. Потом спросила меня, где я был.

– Немного прошелся, – ответил я.

Наклеив на конверт множество двухцентовых марок, она встала и взяла плащ.

– Сейчас вернусь.

– Можешь опустить его и завтра, – заметил я. – Почту из ящика все равно забирают утром, так что какая разница.

– Я не потому хочу его отправить, что спешу, – сказала она, – но чтобы от него избавиться, а то нервы не выдержат.

И исчезла…


Это было письмо, которое все решило. Это было то самое письмо. Я это знаю.


В ту ночь я почти не спал. Лежал и думал, что скажу мистеру Балтеру и всем тем режиссерам, что распределяют роли, к которым я собирался с утра. Раз я избавился от миссис Смитерс, было ясно, что все теперь будет зависеть от меня. Вряд ли я мог ожидать, что счастье улыбнется мне само. Я хотел сказать им…

12

Около десяти я позвонил в «Эксцельсиор» и спросил у телефонистки, как зовут шефа пресс-службы. Она сказала – Игэн и спросила, не соединить ли меня с ним.

Я согласился.

– Могу я поговорить с мистером Игэном? – спросил я, когда трубку взяла какая-то девушка.

– Кто спрашивает?

– Карстон из «Лос-Анджелес Таймc».

– Минутку, пожалуйста, – и потом, – можете говорить – мистер Игэн у телефона.

– Алло?

– Это мистер Игэн?

– Слушаю.

– Карстон из «Таймc», – сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более профессионально. – Я тут поблизости и хотел бы заглянуть к вам на минутку. По поводу Джонни Хилла…

– Мистер Хилл у нас уже не работает.

– Я знаю. Но я получил определенную информацию, с которой вам следует ознакомиться.

– Ну если вы считаете…

– Закажите мне пропуск, ладно? Ральф Карстон.

– Хорошо.

Торопясь на студию, я надеялся, что он не даст себе труда позвонить в «Таймc». И еще я надеялся, что на проходной не окажется того вахтера, который меня очень хорошо знал. Если бы так произошло, мне пришлось бы для него что-то придумать. Но пока мне везло. Пропуск был на месте. Я взял его и вошел внутрь. Дошел до самого конца коридора и только тогда остановил какую-то девушку и спросил ее, где кабинет мистера Балтера. Она сказала, что наверху.

Поднявшись бегом по лестнице, я влетел к нему в приемную. В углу за письменным столом, у самой двери с табличкой: «Личный кабинет», сидела секретарша.

– Мистер Балтер у себя?

– Ожидаем с минуты на минуту, – сказала она. – Что вам угодно?

– Да ничего, я был в студии, заодно решил… Я его подожду.

Усевшись, я взял в руки профсоюзную газету, в приемной лежало несколько номеров. Глядя в газету, я не замечал ни слова, лишь все время повторял про себя, что я ему скажу…

Минут через пять двери распахнулись, и вошел Балтер.

– Доброе утро, мистер Балтер. – Я шагнул к нему, протягивая руку. Нервы у меня были натянуты как струна.

– Здравствуйте, – сказал он не слишком сердечно и пожал мне руку. Он не узнал меня, я заметил, как Балтер вопросительно покосился на секретаршу.

– Вы меня помните? Я Ральф Карстон.

– Ну как же, – сказал он без особого восторга. – Как дела?

– Прекрасно, – ответил я. – Прекрасно. Я сегодня был в студии и сказал себе, что нужно бы заглянуть к вам. Мог бы я с вами кое о чем поговорить?

– Гм… ну… думаю, это можно. Пойдемте в кабинет. – Проходя мимо секретарши, он бросил ей: – Позвоните тому парню и девушке из агентства Отто, скажите, чтобы явились на пробную съемку и пусть начинают без меня.

Мы вошли в кабинет, и он закрыл дверь.

– Так что вас беспокоит, мистер Карстон? – спросил Балтера Садиться он не стал, продолжал стоять рядом со мной. – Мне жаль, что я не мог принять вас раньше. Было столько работы, что просто голова шла кругом.

Дома я решил, что возьмусь за него всерьез, что прижму его к стене, но тут я это решение наскоро переиграл: лучше буду вести себя вежливо, потому что в конце концов только он мог для меня что-то сделать.

– Вот в чем дело, мистер Балтер, – сказал я. – Я знаю, что кинопробы, которые со мной тогда сделали, вышли не очень удачно. Но с той поры я многому научился, и мне казалось, что, если я к вам зайду, вы могли бы дать мне возможность попробоваться снова, а может, и предложить мне какой-никакой договор. Я действительно с той поры, что последний раз был у вас, многому научился.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Я готов работать практически даром, лишь бы подписать договор. Мне бы хватило и четвертного в неделю.

– Мне очень жаль, мистер Карстон. Ничего не могу поделать. Ваш несчастный акцент…

– Но ведь этот акцент, мистер Балтер, был у меня уже тогда, когда вы меня сюда пригласили. И тогда он вам не мешал.

Он покачал головой:

– Я вас пригласил, потому что полагал, что вы могли бы получить роль в фильме о жизни южан, который мы тогда снимали, а совсем не потому, что, как вы сами решили, вы могли представлять для нас постоянный интерес.

– То есть? Вы что, хотите сказать, что и не думали, что я когда-нибудь могу стать кинозвездой?

– Разумеется нет. Мы обязались только оплатить вам дорогу сюда и обратно – и выполнили свое обещание. То, что вы решили остаться здесь, – не наша вина.

– Но, мистер Балтер, – сказал я, – я же умею играть. Я хороший актер. Вы же видели мою игру. Знаете, что я могу…

– В самом деле, вы были хороши – на сцене Малого театра, там, у вас. Я не хотел этого говорить, но ваши кинопробы меня весьма разочаровали, главным образом из-за движения.

– Но с той поры я многому научился. Теперь я умею…

Он снова покачал головой.

– Лучше всего вам поехать домой. Вы будете несчастны и будете страдать, пока не уедете отсюда. С вашим произношением в кино нет никаких шансов.

– Я не виноват, что родился на Юге, – сказал я.

– И мы тоже. Не мучайтесь и поезжайте домой, молодой человек. У вас нет другого выхода.

Земля словно ушла у меня из-под ног. Пришлось ухватиться за дверную ручку, чтобы не упасть.

– Не могу я ехать домой. – Я слышал сам себя словно со стороны. – Не могу. Там думают, что я уже… нет, я не могу ехать домой.

– Мне очень жаль, – ответил он, – но я был уверен, что вы вернулись в Джорджию сразу, как только получили деньги на обратный путь.

– Я ждал, пока узнаю результаты проб, – промямлил я.

– Тот чек, что мы вам послали, и означал, что пробы сочтены неудачными.

Понемногу я начал приходить в себя.

– Спасибо, мистер Балтер, – сказал я и повернул ручку.

– Подождите еще минутку, мистер Карстон. Я уверен, мне удастся устроить, чтобы студия выписала вам новый чек на дорогу домой.

– Спасибо и на том. Спасибо, – сказал я уходя.


Я разгуливал по вестибюлю не меньше часа. С самого утра я ничего не ел, но голода не чувствовал. Мне казалось, что, возьми я в рот хоть крошку, меня тут же вырвет, поэтому я только выпил молочный коктейль и пошел домой.

Мона с Джонни сидели там.

– Привет тебе, милый южанин! – шагнул ко мне Джонни, протянув руку. – Я перед тобой в долгу, дружище, не так ли?

Обняв, он расцеловал меня в обе щеки.

– Представь себе, – сказала Мона, – Джонни напал на золотую жилу.

– Да, дети мои, – воскликнул Джонни, – вот именно, золотую жилу! Прииски Комстока по сравнению с миссис Смитерс – нищета. Такого я ждал всю свою жизнь.

– Он только что к ней переехал, – сообщила Мона.

– Точно? – спросил я.

– Абсолютно, ваша честь, – куражился он. – Нимфоманка с миллионом долларов, Господи, куда там – с десятью миллионами. Дружище, ну и задам же я этому проклятому городу! Начну устраивать такие банкеты, что у всех в ушах зазвенит. Золотые тарелки и золотые ложки, усыпанные брильянтами пояса целомудрия для всех женщин – участниц вечеринок. Через три месяца я устрою самый шумный великосветский прием за последние сто лет. Херстовский Сан-Симеон против него будет казаться жалким кемпингом с одним постояльцем. Я превращусь в Лукулла, и Уорд Макаллистер будет ездить ко мне в гости.

– Не забывай о фильме, который ты хочешь снять, – сказала Мона.

– Он может подождать.

– И еще о книге, – добавил я. – О романе, который вы собирались написать о статистах.

– Это тоже может подождать. Теперь я буду слишком занят тратой денег. И кстати, Ральф, не волнуйся из-за залога, Этель его не отзовет. А я прослежу за тем, чтобы в суде все прошло гладко. Теперь у меня хватит зеленых, чтобы купить хоть весь муниципалитет.

– Спасибо, – сказал я, хотя в тот момент мне было плевать на все суды на свете.

– Чудно, Джонни, – сказала Мона, – я так счастлива, что ты счастлив!

Джонни помотал головой.

– Это не счастье, это только возбуждение. Я аж вне себя, потому что наконец-то достану уйму засранцев, сидевших у меня в печенках, и отыграюсь на них. Единственное, что имеет вес в этом городе, – это деньги. А теперь они у меня есть, так что всей этой кодле, которую я терпеть не могу, я покажу свое другое лицо – золотое. И им тоже придется проглотить! – Он повернулся ко мне. – Ты на меня не злишься, Ральф?

– Не валяйте дурака, – сказал я. – Разумеется нет.

– Рад это слышать. Ты не подходил ей. Ты слишком застенчив. А для того чтобы знать, что делать в подобной ситуации, самому нужно быть изрядной сволочью. И я как раз такая сволочь, потому-то и ситуация для меня как по заказу.

– Ну, я бы так не сказал, – заметил я.

– Нет-кет, поверь мне. Только люди все равно будут ходить на мои вечеринки, потому что в этом городе практически все – такие же сволочи. Единственная разница между ними и мной в том, что я не делаю из этого тайны.

– И из-за этого ты расстраиваешься, – сказала Мона.

– Да ну их в задницу! – фыркнул он. – Всех. Если я в Голливуде чему и научился, так это тому, что в здешнюю игру нельзя играть по правилам. Ногой под зад – вот их представление о честной игре. Ну ладно, я должен бежать – хочу еще зайти к Джеку Шефферу и купить какой-нибудь представительный гардероб. Как у вас дела – деньги нужны?

– Нет, не надо, – сказал я. – Спасибо.

Он начал собираться.

– Как-нибудь вечерком я к вам загляну.

– Приходи, – сказала Мона.

– Годится. Ну, пока.

Уходя, он еще смеялся.

– Он ведет себя так, словно добился бог весть какой удачи! – буркнул я.

– Это удача и есть, – ответила Мона. – Самая большая удача, о которой я когда-нибудь слышала.


Следующие три дня у меня ушли на поиски работы. Я решил на время отложить карьеру в кино, пока не поднакоплю деньжат, чтобы взять несколько уроков правильного произношения и избавиться от злосчастного акцента. Раньше я об этом не задумывался, но после разговора с Балтером ни о чем другом и думать не мог. Собственно, не было никаких причин, чтобы спешить прорваться в кино, – разумеется, кроме единственной, которая не выходила у меня из головы, – что обо всем этом скажут у нас дома. Но ведь иногда съемки фильма могут и затянуться, не так ли? «Нечего сидеть, – говорил я себе, – найди работу, сэкономь деньжат и найди хорошего учителя, ставящего произношение, который сможет что-нибудь сделать с твоим акцентом».

Но работу было не найти. За три дня, что я метался по городу, до меня наконец дошло, что имели в виду все те, кто постоянно твердил о безработице. Это было нечто совершенно новое – то, чего я никогда в жизни не замечал. Полдня я крутился у Эбби в лавке, выравнивал штабеля консервных банок и относил заказчикам покупки в машины. Он положил мне за это полтора доллара, но при этом так вздыхал, что я сказал ему, чтобы он оставлял их себе в счет денег, взятых мною для Дороти. Полтора доллара. Мне это казалось какой-то шуткой – получать полтора доллара, когда Роберт Тейлор, Сэйбл и прочие вроде них зарабатывают тысячи. «Если это могут они, сумею и я», – убеждал я себя.

Мону я видел только вечерами, и нам почти не о чем было говорить. Держалась она странно, но я объяснял ее поведение навалившимися проблемами. Через четыре дня нам нужно было платить за квартиру.

Читать далее

Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий