Первые несколько дней прошли как в тумане. Дженни казалось, что ей нужны очки для зрения. Или транквилизаторы. Или собака-поводырь. Или справочник с информацией о том, как себя вести. Она ощущала физический ужас.
Все было крайне абсурдно. Впервые за двенадцать лет она оказалась с настоящей, биологической семьей, в доме, где росла раньше. И впервые находилась в состоянии парализующего страха. Она перестала быть дочерью Фрэнка и Миранды Джонсон – людей умных и продвинутых – и превратилась в трехлетнюю дочь Джонатана и Донны Спринг. Девушка чувствовала, что потеряла бо́льшую часть словарного запаса, которым обладала ранее, и общалась при помощи односложных слов. Ее восприятие мира стало восприятием трехлетней девочки, окруженной огромными, нависающими над ней монстрами.
«Нет, они не монстры, – уверяла она саму себя. – Это твои биологические родители, братья и сестра. Самые что ни на есть настоящие. Ты сама эту кашу заварила. Поэтому давай, Дженни, запрыгивай в бассейн. Вода нормальная, не переживай».
Тем не менее девушка, образно говоря, стояла у края бассейна, но была не в состоянии окунуть в него даже большой палец ноги. Не говоря о том, чтобы броситься в воду.
Находясь среди тех, кто был на нее похож внешне, она чувствовала себя крайне странно. За столом вокруг сидели рыжеволосые и кудрявые люди. У сестры волосы были короткими, она практически никогда не причесывалась, симпатичная и слегка похожая на маленького эльфа. Эта Джоди очень шумно спала: поворачивалась во сне, стонала и сбрасывала с себя одеяло. Она засыпала с включенной радиостанцией, транслировавшей рок-музыку.
За исключением случаев, когда Дженни оставалась на ночь у Сары-Шарлотты или Адаир, она не помнила, чтобы вообще спала с кем-то в одной комнате (а в тех случаях, когда ночевала у подруг, сна как такового было мало). Девушка чувствовала, что, даже если и привыкнуть к громкому дыханию и другим звукам, которые издавала Джоди, было сложно освоиться в доме, полном угрожающего и незнакомого.
У близнецов волосы были блестящими и рыже-золотыми. Дженни никак не могла научиться различать их. Братья не были совершенно одинаковыми, просто она постоянно путала имена. Оба начинались на букву «Б», что не делало жизнь проще. Если бы одно из имен начиналось на другую букву, все было бы значительно легче. Она постоянно называла Брайана Брендоном и наоборот. Мальчикам это, понятное дело, совсем не нравилось.
– Может, нам надеть бейджики с именами? – предложил однажды один из них.
– Тогда подскажите, как вас различать, – попросила она с натянутой улыбкой.
– Я красивее, – заявил Брендан. – У меня больше веснушек, глаза более карие и больше девчонок, – и ухмыльнулся. У него еще были более кривые зубы, которые так и просили брекетов.
«Хорошо, – подумала она, – значит Брендан – это брекеты. Так и запомню. Если у него будет открыт рот, точно не ошибусь».
Волосы старшего брата Стивена были более темными, лежали ровно, были менее кудрявыми и всегда расчесанными. Он был высоким, худым и имел невообразимо большие ступни. Глядя на них, можно было лишь дивиться тому, какими огромными могут быть ноги. Хотелось надеяться, что рано или поздно тело их догонит, а сам Стивен превратится в мужчину впечатляющего роста и гармоничных пропорций.
Парень часто недружелюбно косился на Дженни. Вполне возможно, в душе он мечтал, чтобы ее кто-нибудь убил в трехлетнем возрасте. Ему, наверное, было бы гораздо проще, если бы от сестры остался только камень на могиле вместо появления в доме совершенно незнакомого человека.
Несмотря на то что Стивен ее откровенно пугал, на него было смотреть проще, чем на Джоди, Брендана, Брайана и новых родителей. Она не чувствовала никакой внутренней связи с этими людьми. Если бы ей показали на двух любых сотрудников ближайшего супермаркета или банка и сказали, что это ее родители, она бы с большей вероятностью поверила в то, что это ее мама и папа. Девушка не чувствовала в себе сил их обнимать. Воспоминание о последнем объятии с миссис Джонсон никак не пропадало из памяти, словно запах любимых духов, и все еще ощущался последний поцелуй отца.
Поэтому она звала новых родителей мистер и миссис Спринг. Это было, конечно, крайне некорректно, но пока ничего с этим поделать не удавалось. На лице застыла полуулыбка, хотя было чувство, что сами губы онемели и потеряли чувствительность, как от новокаина в зубоврачебном кабинете.
Родители звали ее Джен. Именно такое имя ей дали при рождении. Для них это была дочь, которую они двенадцать лет ждали и искали. От этого у девушки возникало ощущение, что у нее есть невидимый близнец. Когда к ней обращались по имени Джен, казалось, что разговор идет с кем-то другим.
«Возьми себя в руки», – периодически напоминала она сама себе.
Девушка пробовала глубоко дышать, медитировать, укоряла себя, даже пыталась молиться, хотя семья, в которой она выросла, не была религиозной. Зато семья Спринг была религиозной – они каждый вечер молились перед ужином, многословно благодарили Господа и держались за руки. Что это вообще за люди? Нет, они не могли быть членами ее семьи.
Миссис Спринг была очень разговорчивой, постоянно рассказывала ей разные истории, часто смеялась, расспрашивала детей, как у них дела, проверяла домашнее задание, узнавала, как те написали контрольную или сочинение. Она суетилась весь день, как пчелка, работала днем, а по вечерам занималась детьми и их внешкольными мероприятиями. Казалось, женщина только и делала, что переходила от одного занятия к другому.
Мистер Спринг очень любил ощущать физический контакт с детьми. Он поднимал их на руки, словно они были малышами, в шутку боролся с мальчиками, бросался в них подушками, бежал наперегонки к пульту. Джен старалась держаться подальше от этих бурных проявлений активности, поближе к стене или крупным предметам мебели, чтобы ее не сбили с ног.
В новом доме и пахло совсем не так. В семье по утрам вместо апельсинового сока пили яблочный. Дженни же считала, что лучшее начало дня – именно стакан апельсинового сока. Еще ели овсяную кашу с разными вкусовыми добавками из индивидуальных пакетиков. Ей она казалась на вкус опилками для хомяков. Девушка мечтала о посыпанном корицей тосте и половинке грейпфрута. А тут даже не держали хлеба, никто не ел бутерброды!
«Да как можно жить без них?» – удивлялась она.
Ужасно хотелось домой. Однажды в машине с Ривом, когда тот искал уединенное место, чтоб провести время со своей девушкой, она почувствовала себя дурно, ибо начала понимать, в какую историю может ввязаться с новой семьей. Тогда парень остановил автомобиль, и ее вырвало на какие-то кусты. В этом доме она тоже постоянно чувствовала себя дурно, болел живот.
«Я уже не в состоянии ничего проглотить, – с тоской размышляла она. – Поэтому какая разница в том, что они не едят бутерброды?»
В доме была всего одна ванная. Сколько Дженни себя помнила, у нее всегда была личная комната. А теперь приходилось делить ее с шестью людьми! В ванной стоял таймер, который надо было включать перед тем, как залезаешь в душ. Горячая вода шла ровно три минуты, после надо было заканчивать мытье. Три минуты! Ей казалось, что за это время она не успевает полностью намокнуть.
Там нельзя было держать личных предметов гигиены за исключением зубной щетки. У каждого члена семьи было пластиковое ведерко, в котором лежал шампунь, шапочка для душа и другие необходимые вещи. Это ведерко надо было потом забирать в комнату. Перед дверью вечно стояла очередь: как только Дженни заходила, тут же начинались разговоры:
– Что ты там делаешь?
– Давай побыстрее. Мне надо наложить макияж.
– Мне через пять минут выходить.
– Джен, давай ты лучше меня в коридоре подождешь.
Ни минуты покоя! Эти люди нападали на нее, как стервятники.
Когда они не стояли в очереди в ванную, не кормили ее совершенно непонятной и непривычной едой и не рассматривали, то постоянно лезли в душу с разными вопросами.
– Не хочешь взглянуть на свои детские фотографии? – спросила однажды миссис Спринг.
С одной стороны, Дженни была бы не против. В Коннектикуте ее смущало отсутствие своих детских фото. Она сидела и взвешивала все «за» и «против», думая, что увидит себя маленькую в обществе этих людей в качестве члена их семьи. Возможно, на руках у родителей, в высоком детском стульчике, на детском сиденье в салоне автомобиля. Девушка плотно сжала губы и отрицательно помотала головой.
– Если начнешь к нам хорошо относиться, это не будет предательством по отношению к мистеру и миссис Джонсон, – заметила женщина.
Дженни расплакалась.
– Я понимаю, что ты еще морально не готова называть нас мамой и папой, – произнесла миссис Спринг и расплакалась сама. – Я понимаю, это очень важные для каждого человека слова. И осознаю, что может пройти много времени, тебе больно. Но, Джен, тут ты можешь расслабиться, веселиться, смеяться и обниматься.
«Я не Джен! – крикнула она про себя. – Я – Дженни!»
Тем не менее девушка кивнула и позволила миссис Спринг себя обнять. Все это время она стояла не шевелясь, слабо представляя себе, что когда-либо сможет позволить себе взаимные объятия. Ей не без труда удалось позволить себя обнять.
– Расслабься, Джен! – язвил Брендан. Или Брайан. – Вытри пот с лица. Ты пережила то, что тебя обняли! И заслужила медаль!
Тут пришлось рассмеяться.
– Представь, что попала в летний лагерь, – советовала Джоди. У нее были такие же большие карие глаза, как у близнецов. Она отбрасывала волосы со лба назад таким же движением головы, как миссис Джонсон. – Первые дни скучаешь по дому. Но очень скоро понимаешь, что это лучшее время твоей жизни.
«Лучшее время моей жизни?!» – с возмущением думала Дженни. Она прожила в этом доме несколько дней, но ей казалось, что потеряно уже сто лет. У нее даже мысли стали такими хаотичными, что перестали быть похожи на собственные. Это был просто какой-то бессмысленный кошмар.
Потом ее попытался обнять мистер Спринг. Он был огромным, как медведь, и его рыжая борода неприятно щекотала лицо. Дженни попыталась отстраниться. Выражение его лица стало грустным, когда он заметил это. Она ранила его чувства. Стивен и Джоди обменялись взглядами, смысл которых Дженни не поняла. Лица близнецов ничего не выражали. Девушка даже не осмелилась взглянуть на миссис Спринг. Как получается, что самый важный для ребенка человек превращается в совершенно незнакомого человека? Ей казалось, что она никогда не сможет назвать женщину «мамой».
«Будь нашей хорошей девочкой. Сделай так, чтобы мы тобой гордились. Покажи им, что мы были для тебя хорошим родителями».
– Простите меня, – выговорила она. – Я пытаюсь. Честное слово. Но это… так сложно. Меня уже два раза забирали из собственной семьи.
Дженни заставила себя не плакать. Она не хотела показывать им, как сильно испугана.
– Только Джонсоны не были твоей настоящей семьей, – вежливо заметил мистер Спринг. – Они прекрасные люди, и мы будем бесконечно им благодарны за то, что они заботились о нашей дочурке. Но сейчас ты находишься в родной семье, дорогуша.
Ей абсолютно не нравилось, что незнакомые люди называют ее «дорогушей».
– И кроме всего прочего, – произнесла Джоди, – мы не отнимали тебя у семьи Джонсон. Ты сама позвонила, сама узнала себя на фотографии на пакете молока. И сама хотела вернуться.
– Я не хотела возвращаться, – пробормотала Дженни. – Я просто хотела вам сказать, что у меня все в порядке, чтобы вы не волновались.
Теперь получалось, что волновались за нее родители в Коннектикуте. Они два раза потеряли дочь.
«Ох, мамочка! – подумала она, чувствуя, что в груди все горит. – Я и дышать здесь не могу! Я хочу домой!»
– Мы любим тебя! – произнесла миссис Спринг и провела ладонью по ее волосам, словно та была ее собственностью, словно была матерью Дженни. – И очень рады, что ты вернулась домой.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления