Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Соль земли
Глава первая

1

В окно громко постучали. Анастасия Федоровна встревоженно взглянула на Максима. Стук повторился. Звон стекла выразительно передал чье-то нетерпение. Анастасия Федоровна быстро встала.

– Кто же это?

– Сиди, Настенька, я открою.

Максим поднялся из глубокого кресла и, направляясь к двери, посмотрел на часы, висевшие над письменным столом. Было два часа ночи.

Анастасия Федоровна проводила мужа взглядом. Шестой день Максим жил дома, и шестой день им не удавалось поговорить по-настоящему. С раннего утра до позднего вечера шли родственники, друзья, соседи…

На террасе послышался незнакомый голос, и вслед за Максимом в комнату вошел человек в длинном глянцево-черном плаще. Плащ был мокрый, и струйки воды стекали на пол.

– Распишитесь за «молнию», Максим Матвеич, – проговорил почтальон, осторожно подавая телеграмму с красной наклейкой, обозначавшей, что доставить ее надлежало в любое время дня и ночи.

Максим принял телеграмму и по-фронтовому на ладони расписался на отдельном продолговатом листочке.

– Благодарю вас, товарищ. – Он проводил почтальона и вернулся с нераспечатанной телеграммой.

Анастасия Федоровна стояла в такой позе, которая без слов говорила: «Ну скорей же! Не томи!»

Максим развернул телеграмму, прочитал вслух:

– «Областной комитет партии просит вас срочно прибыть Высокоярск по вопросу вашей дальнейшей работы. Выезд телеграфируйте. Секретарь обкома Ефремов».

– Да они что там? Столько лет человек воевал, не знал ни сна, ни отдыха, приехал к жене и детям, не успел еще как следует выспаться – и опять куда-то! Нет, нет, это немыслимо! – Анастасия Федоровна взяла Максима за руку, прижала ее к своему лицу и затихла. Максим обнял жену, бережно усадил на диван, сел рядом.

За стеной свистел ветер. Упругие струйки дождя стучали в стекла высоких окон. Но как бы наперекор ненастью, стоявшему на дворе, где-то близко с задором горланили петухи.

– Ишь ведь как стараются! – сказала Анастасия Федоровна.

– Хороший, солнечный день чуют, Настенька, – вполголоса отозвался Максим.

И они опять замолчали, не решаясь говорить о том, что несла их жизни телеграмма, доставленная в глухой ночной час.

– Значит, едешь? – спросила наконец Анастасия Федоровна.

– Еду, Настенька.

– И когда?

– С первым поездом.

– Утром… – Она опустила голову.

Максим встал, расправил плечи, пригладил густые волосы. Надо бы как-то по-хорошему утешить жену, но нужных слов не находилось. Максим подумал о себе с острым неудовольствием: «Вояка! Разучился говорить с самым близким человеком».

Он прошелся по комнате широкими медленными шагами.

– Это что-то очень важное, Настенька. Ефремов – человек чуткий. Он не позвал бы без крайней надобности.

– Чуткий? По-настоящему чуткий должен был и о твоей семье подумать.

– С государственной вышки виднее.

– Не оправдывай. Ты отвык от нас. Тебе лихо сидеть на одном месте…

Максим сдержался, чтобы не ответить резко, и, помолчав, подчеркнуто спокойно сказал:

– На войне, Настенька, я от многого отвык… А ставить свой покой превыше всего я никогда не привыкал.

Анастасия Федоровна вскочила.

– Что?..

– Ссориться не будем, Настенька.

– Нет, будем! Будем, если ты думаешь, что мы жили тут в свое удовольствие!

– Можно послать Ефремову телеграмму, попросить отсрочку дня на три.

Она поняла, что он делает ей уступку, и с горячностью сказала:

– Ни в коем случае!

Анастасия Федоровна подошла к шкафу с книгами и принялась что-то искать.

Она стояла к Максиму вполоборота, и он видел ее высокий лоб, прямой нос, плотно сомкнутые губы, придававшие ее лицу энергичное, волевое выражение, и мягко очерченный тенью от лампы точеный подбородок. Именно такой – строгой и до бесконечности нежной – виделась Максиму она в долгие фронтовые годы.

– Нашла! – сказала Анастасия Федоровна, вытаскивая из большой книги потертый листок бумаги. – Возьми и прочитай вслух.

Максим бережно принял из ее рук листок ученической тетради, не узнав вначале своего почерка.

– Читай!


– «Настенька! Все получилось очень глупо, и эту глупость мы должны поделить с тобой поровну. Ты не поняла меня, а я не хотел понять тебя. Ты уехала… И вот теперь, когда тебя нет, я вижу, что, где бы ты ни была, куда бы ни уносила ты свою гордую душу, все равно ты вернешься, и мы будем вместе. В нашем тяготении друг к другу есть что-то необоримое. Маленькие таежные ручейки, сливаясь воедино, умножают свои силы. Так и мы с тобой. Кто бы ни вставал на нашем пути, какие бы преграды ни воздвигались перед нами – все рухнет от силы нашей любви. В жизни так много больших, настоящих дел, что, ей-богу, не время размениваться на мелкие чувствишки. Максим».


Анастасия Федоровна и Максим посмотрели друг другу в глаза вначале строго, как бы говоря: «Вот какие мы были!» – потом с нежностью. Эта короткая записка, свидетель их юности, растворила горький осадок.

– Ты помнишь, когда это было написано? – спросила Анастасия Федоровна.

– Еще бы не помнить! Мы поссорились тогда с тобой из-за какого-то пустяка и чуть-чуть не испортили себе всю жизнь.

– Это было, Максим, пятнадцать лет тому назад.

– Ну что ж, я готов подписаться под этим посланием вновь. В нашей жизни, Настенька, действительно было много хорошего, а будет еще больше. Будет!..

Они опять сели рядом. Максим поцеловал жену, взял ее гибкую, сильную руку и не выпускал ее из своей руки.

– Никогда не забуду, Максим, дни боев под Сталинградом. От тебя три месяца – ни строчки. Временами казалось, что тебя уже нет в живых. В такие часы я брала эту записку, и она возвращала мне веру, давала силы для жизни…

Анастасия Федоровна говорила тихо, доверчиво. Максим сидел с закрытыми глазами. И он ведь тоже в трудные часы своей фронтовой жизни перечитывал ее старые письма, черпая в них силы, в которых нуждалась его душа.

Ночь истекала. Дождь прошумел, омыв землю щедрыми струями, и затих, уступая место разгорающемуся рассвету.

2

Максим Строгов был назначен заведующим отделом промышленности Высокоярского областного комитета партии. Вначале это предложение удивило его. Он имел степень кандидата философских наук и считал себя ближе к пропагандистской и научной работе, чем к хозяйственной деятельности. Максим высказал свое сомнение первому секретарю обкома Ефремову. Тот принялся горячо разубеждать:

– Именно потому, что вы философ и пропагандист, мы и решили выдвинуть вас на этот пост. Нам нужен не хозяйственник, а партийный работник, тем более что у вас за плечами опыт секретаря горкома, директора политехнического института, командира полка. Что же касается специальных вопросов, то вы их освоите в процессе работы. Главное в промышленности у нас – лес. Центральный Комитет партии и правительство серьезно критикуют нас за состояние лесной промышленности. Перспективы же для развития этой отрасли хозяйства в нашей области безграничны. Думается, что вы сумеете повести дело энергично, с учетом наших больших возможностей.

Ефремов вопросительно посмотрел на Максима, и глаза его, затаив добрую усмешку, говорили: «Да ты же согласен, я вижу, что согласен, и зря тянешь, зря упрямишься».

– Ну что же, обкому виднее, какую работу мне дать, – сказал Максим.

– Вот это по-партийному.

– Когда приступить к работе?

– Как можно скорее. Местами уже начался сплав. Кроме того, Центральный Комитет и правительство приняли решение о развертывании в нашей области новых леспромхозов. Работу эту надо начинать без промедления.

Помолчав, Ефремов заговорил другим тоном:

– Обком не забудет, что вы не отдыхали. Ордер на квартиру можете получить сегодня же. Телеграфируйте семье о переезде. Жену вашу также не оставим без дела.

– Я хотел бы, Иван Федорович, прежде всего выехать в районы, посмотреть, как живут люди. Не хочется начинать работу с кабинета.

– Поезжайте. Советую в Притаежный район. Там у нас крупный леспромхоз «Горный». Кстати, и брата повидаете. Вы еще не виделись с ним?

– Несколько лет не встречались.

3

И вот Максим ехал в Притаежное. Снег недавно стаял, и земля курилась под солнцем розоватой испариной. Лес не успел еще зазеленеть и стоял голый. Поля были бурыми, неуютными. Зеленели только бугры да загоны озимых.

Дорога в Притаежное пролегала через лога, холмы, речушки, сердито бурлившие под старыми непрочными мостами. Ехали осторожно.

– Тут справедлива пословица: «Тише едешь, дальше будешь», – говорил Максим, сидя рядом с шофером.

Связь Высокоярска с Притаежным районом поддерживалась преимущественно речным путем. Летом на пароходах завозили в район товары, горючее, машины. Почта доставлялась либо самолетами, либо на автомобилях, а в распутицу на лошадях.

На половине пути от Высокоярска до Притаежного машина Максима нагнала одинокого путника. Он шел не торопясь, не по дороге, а возле нее (там меньше было грязи), опираясь на суковатый посох. Заслышав рокот мотора, он оглянулся, но не остановился, не поднял руку, а продолжал шагать дальше.

– Вы глядите, Максим Матвеич, какой гордый, даже подвезти не просит, – заметил шофер.

– А он сейчас на Талиновский выселок свернет, – сказал Максим.

Но человек с посохом в сторону не свернул, а продолжал идти по большой дороге.

Когда машина обгоняла человека, Максим оглядел его. Это был высокий сутулый старик. Морщинистое лицо его обросло кудрявой длинной бородой. Ветер трепал седины, ерошил их.

– Надо все-таки подвезти!

Старик охотно принял приглашение. Он снял с плеч котомку, расстегнул суконное пальто и, втолкнув вначале посох, залез на заднее сиденье «эмки».

– Спасибо, добрые люди, а только я бы и своими ногами дошел, – сказал старик певучим голосом.

– А ехать все-таки лучше, папаша, – засмеялся шофер.

– Конечно, лучше, но и дойти можно, – убежденно сказал старик.

– Вы что же, местный или откуда-нибудь приехали? – спросил Максим, когда старик отдышался.

– Сейчас я издалека, а в прошлом был местный.

– Когда это – в прошлом?

– Из этих мест я ушел ровно сорок лет тому назад, а пришел сюда шестьдесят лет назад. И до того я жил на свете двадцать лет.

– По виду вам столько не дашь.

– На здоровье пока не в обиде. А все же всему есть мера.

Старик замолчал. Максим обернулся и увидел, что выцветшие глаза его спутника стали грустными.

– А кто вы будете, добрые люди? – оживляясь, спросил старик.

Максим сказал, что едет в Притаежное из Высокоярска по заданию обкома партии.

– От власти, значит, по государственным делам едете, – сделал заключение старик и, помолчав, усмехнулся: – Раньше я от властей хоронился, теперь с властями в одной машине еду.

– Вы, вероятно, из беглых каторжан были? – спросил Максим.

– Из них, добрый человек… Такое дело было. Служил я у тамбовского помещика Гранова. А у помещика жил в Петербурге сын – поручик. Что отец, что сын – не люди были, а звери. Как приедет сын к родителям на побывку, нашим девушкам житья нету. Обесчестит и бросит. Две наших девушки руки на себя наложили. Затаил я лютую злобу против молодого Гранова, стал сам не свой. А тут, как на грех, приезжает он опять и велит прийти вечером в хозяйский сад Марфуше. А у нас с ней все уже договорено было: собирались осенью обвенчаться. Ну, идет Марфуша в сад, а я уже там в кустах прячусь. В тот вечер и порешил его. Поймали меня, судили. Дали десять лет каторжных работ и вечное поселение на Сахалине. Марфуша пошла за мной. Не доходя до Томска, сбежал я. С той поры до семнадцатого года исколесил всю Сибирь. В двенадцатом году попал на Ленских приисках под расстрел, пули вокруг свистели, в трех местах одежу продырявили, а сам остался цел и невредим. Пока царское лихолетье было, двадцать фамилий переменил. Каких только кличек не носил: Залетный, Косач, Червонный, Петух, Скряга! Когда прогнали царя и богачей, вернулась ко мне родительская фамилия, стал я опять Мареем Добролетовым, с той поры на севере обитался, людям новые тропы торил.

Максим слушал затаив дыхание. Трудно было поверить, что одна человеческая жизнь может вместить столько лиха.

– А как дальше жить думаете? – спросил Максим.

– Похожу, посмотрю, добрый человек. Свое гнездо вить не стану. Долго ли жить-то осталось? Дела вот кое-какие управлю – и на покой, годы мои немалые.

– А какие же у вас дела могут быть?

– Есть кое-какие дела, есть, – уклонился от прямого ответа старик и попросил шофера: – Остановись, добрый человек, у свертка. Вам прямо, а мне налево.

– А память у вас хорошая. Даже повороты на дороге помните! – удивленно воскликнул Максим.

– Да ведь как их забудешь, если сам туг все тропы торил, – объяснил старик. – Лесок вот местами гуще и выше стал. А так мало что изменилось. Местность, добрые люди, меняется от человека. А человек, видать, рук своих тут еще не приложил.

Машина нырнула в лог, с ревом поднялась на косогор и остановилась.

– Вот и сворот твой, дедушка, – сказал шофер.

Старик вылезал из машины долго и неловко. Он был такой большой, что в дверцах «эмки» ему пришлось сгибаться почти вдвое.

– Сто коробов вам добра и счастья, добрые люди! – почти пропел старик, выйдя наконец из машины.

– Счастливой дороги, отец! – от души пожелал ему Максим.

4

Не доехав до Притаежного километров сорок, машина свернула в сторону. Здесь неподалеку от тракта был расположен один из крупных леспромхозов Улуюлья – «Горный».

«Думаю, что секретарь райкома Артем Матвеевич Строгов не будет на меня в особой претензии за проникновение в низы “без ведома районных властей”, – с усмешкой подумал Максим.

За годы пребывания в армии Максим отвык от «гражданки», и теперь ему хотелось без всякого промедления столкнуться с жизнью, посмотреть, как живут простые люди, узнать их думы. Кроме того, места, лежавшие от тракта к востоку, к реке Горной, были знакомы Максиму по детству и юности. Здесь он бывал с отцом на охоте в чернотропье (со второй половины сентября до снегопада). Но особенно часто Максиму приходилось бывать в селах и деревнях Улуюлья, когда он работал инструктором уездного комитета комсомола.

Дорога от тракта к леспромхозу шла через лес. Снеговые воды размыли колею, обнажили корни кедров и сосен. Машина часто подпрыгивала, остервенело гудела, колеса то и дело буксовали, яростно разбрызгивая грязь.

Максим сидел молча, и казалось, что он не замечает всех неудобств пути. Жадно всматривался он в распадки, поросшие густым кедровником, прислушивался к шуму, с которым катились через перекаты и валежник ручьи.

Все тут стало теперь как-то по-иному: проще и обыкновеннее. Суковатые в два-три обхвата деревья, поражавшие тогда его своей высотой, будто вросли в землю. Неподступные хребты тоже как бы уменьшились. Максим пожалел, что этот лес, эта дорога, это небо не вызывают в нем прежних чувств. Правда, был один момент, когда он как бы перенесся в детство: машина пересекала лог. По берегам ручья, протекавшего в логу, буйно рос черносмородинник. Объезжая рытвину, шофер направил машину в кустарник. Под колесами захрустели ломкие ветви смородины, и воздух наполнился густым терпким запахом. Запах этот был родным и близким Максиму. Ему живо представилось, что вокруг не весна, а осень. Деревья уже подернулись багрянцем, небо опустилось и стало свинцовым. Он, Максимка, идет по лесу. Впереди бежит собака, она обнюхивает деревья и землю и, поглядывая на него, увлекает все дальше от стана. День уже клонится к вечеру, а он с утра еще ничего не ел. Он заходит в смородинник. Терпковатый, вкусный запах разжигает аппетит. В мешке, перекинутом через плечо, лежит кусок черного хлеба. Он вытаскивает хлеб, подходит к кусту, усеянному гроздьями ягод, и ест их с хлебом.

Автомобиль подпрыгнул, налетев на пенек. Максим подскочил на сиденье, втянул голову в плечи, опасаясь удара.

– Нy и дорога, ни дна ей, ни покрышки! – выругался шофер. – Как они тут только в ненастье ездят? Вы их пристыдите хорошенько, Максим Матвеич.

– Придется.

Через полчаса показались разбросанные по берегу реки тесовые крыши домов Веселого. Повсюду топились бани. Дымок курчавился над ними и расползался по земле, разнося приятный, горьковатый запах смолы и жженого кирпича.

Солнце перед закатом побагровело. Окна горели жарким огнем. Пылающими пятнами был подернут кедровник, тянувшийся сплошным массивом от Веселого до Притаежного по берегам реки Большой – около шестидесяти километров.

– В контору поедем, Максим Матвеич? – спросил шофер, когда машина покатилась по широкой улице села.

– В конторе едва ли мы кого-нибудь захватим. День субботний.

– Куда же поедем?

– А вон домик с тремя белыми наличниками, подверни к нему.

– У леспромхоза, Максим Матвеич, наверняка заезжая квартира есть.

– Уж как-нибудь обойдемся без нее.

Шофер вопросительно посмотрел на Максима, но его намерений не понял. А Максим думал: «Любопытно, очень любопытно посмотреть, как живут сейчас наши люди. О чем думают? О чем говорят? Какие заботы их занимают?»

Хозяйка дома встретила Максима на крыльце. Это была немолодая женщина с полным приветливым лицом, сохранившим румянец на щеках. Голова ее была повязана белым платком не по-старушечьи – клиньями, а вокруг головы – так повязывались раньше молодые сибирячки в первые два-три года замужества.

– Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, заночевать у вас можно? – обратился к женщине Максим.

– Заночевать? Можно, можно! Милости просим, – радушно проговорила хозяйка.

Из дому вышел широкоплечий, плотный мужчина, босой, в рубашке с расстегнутым воротником, без пояса. Черные волосы его были еще мокрыми и нерасчесанными, а смуглое, словно прокаленное лицо покрыто бисерными капельками пота. Видно, он только что вернулся из бани.

– Переночевать товарищ просится, – сказала женщина, взглянув на мужа.

– Зови. Дом большой. И, осмотрев Максима с ног до головы, пригласил сам: – Заезжайте, товарищи. А вы откуда будете, из района или из области?

– Из области, по делам едем.

– Проходите, а я побегу ворота шоферу открою. – Женщина легко сбежала по ступенькам крыльца.

Максим вошел в дом. Хозяин провел его во вторую половину и указал на стул.

– Располагайтесь тут, товарищ.

Он торопливо вышел куда-то, оставив Максима одного. Максим осмотрелся. В комнате было чисто и уютно, и он невольно оглядел себя – не принес ли на одежде дорожную грязь.

Кроме широкой кровати с высоко взбитой периной и деревянного дивана, в углу стоял большой письменный стол, а над ним полки, заставленные книгами. Вся стена напротив окон была увешана фотографиями, вставленными в рамки под стекло.

Выше, над фотографиями, висел цветной портрет Ленина, оправленный нарядной золотистой рамкой с фигурной резьбой.

Максим давно, еще до войны, заметил эту трогательную особенность людей колхозной деревни: вывешивать портреты Ленина и руководителей партии и государства вместе с семейными фотографиями.

Максим подошел ближе, принялся рассматривать фотографии. За несколько минут он узнал, что хозяин дома служил в царской армии, имел Георгиевский крест, потом воевал в рядах Красной Армии, был участником двух окружных съездов потребительской кооперации; учился на областных курсах работников лесного хозяйства.

Два больших портрета, висевших с правой стороны, особенно привлекли внимание Максима. Открытые юношеские лица, такие же большеглазые и чернобровые, как у отца, смотрели в упор с доверчивостью и добродушием. «Сыновья», – подумал Максим.

Юноши были в обычной красноармейской форме: гимнастерка со стоячим воротником, погоны, широкий ремень. За годы войны на фронте Максим встречался с тысячами таких людей. Он понял, что они не одногодки и боевая судьба у них тоже была неодинаковой. Старшему пришлось горше, тяжелее. Глаза его были полны страдания. «Этот видел и смерть и ужасы войны, и путь его по военной дороге был нелегким», – подумал Максим.

Вошел хозяин.

– Не желаете в баню сходить? Воды и пару на десятерых хватит. Баня у нас новая, чистая, – добавил он, видя нерешительность Максима.

Вначале Максим хотел отказаться, но, вспомнив, что торопиться ему сегодня некуда, а в деревенской бане он не был уже лет пятнадцать, согласился.

– Идите. Шофер уже в бане.

– Это ваши сыновья? – спросил Максим, кивнув на портреты.

– Да. Этот старший – Семен. Всю войну от начала до конца прошел. Танкист. Герой Советского Союза. Три дня до победы не дожил.

– Боевая у вас семья!

– Да я и сам послужил!.. В Первую мировую три года, в Гражданскую три года и два года в Великую Отечественную!

– Сколько же вам лет?

– Пятьдесят два года.

– Афанасий, приглашай гостя в баню, – послышался голос хозяйки.

– Идем, Саня, идем. А вы, видать, тоже немало послужили? – взглядывая на орденские ленточки на кителе Максима, спросил хозяин.

– Было, все было, – отозвался Максим…

Когда Максим через час вместе с шофером вернулся в дом, на столе, накрытом свежей белой скатертью, шумел медный самовар. От вареной картошки в эмалированной глубокой миске шел вкусный парок. На тарелках – соленые грузди и рыжики, огурцы, помидоры, и такие на вид свежие, словно только что снятые с грядки. На концах стола – два пузатых стеклянных графина.

Один, темно-вишневый, графин не озадачил Максима. Там была водка, настоенная на сушеной черной смородине. Но что было в другом? Даже на взгляд чувствовалось, что эта золотисто-прозрачная жидкость плотнее и тяжелее, чем настойка.

«Заехали просто переночевать, а стали гостями», – мелькнуло в голове Максима, и он тут же вспомнил Европу, где провел два с половиной года. Там он видел жизнь многих народов. Он мог бы немало рассказать о гостеприимстве трудовых людей, которых встречал на берегах Дуная, Вислы, Одера. Но тут было русское гостеприимство, свое, родное. Оно трогало и по-особому западало в душу.

Когда хозяин с хозяйкой начали приглашать Максима и шофера за стол, Максим сказал:

– Вы нас встречаете как гостей. Давайте познакомимся. Иначе как-то неудобно. Меня зовут Максимом Матвеевичем. А вас?

– Фамилия наша Чернышевы. Жену мою зовут Александрой, а по батюшке Степановной, а меня Афанасием Федотычем, – ответил хозяин.

Потом представился шофер, назвавшийся Федей.

Знакомство дало повод для первого тоста. Выпили с воодушевлением все, что было налито в рюмки.

– Закусывайте, пожалуйста, хорошенько, – угощала хозяйка. – Люди мы лесные, у нас поэтому и пища лесная. А вы, Максим Матвеич, в грибочки-то подлейте кедрового маслица, у них сразу вкус другой будет…

Александра Степановна подала Максиму тяжелый графин. «Так вот это что! Кедровое масло!» – вдруг обрадованно подумал Максим.

– У вас что же, маслобойка в селе? – с интересом спросил он, наливая в свою тарелку масло и любуясь его янтарной прозрачностью. Казалось, что масло было пронизано солнечным светом.

– В том-то и дело, что маслобойки нет. Кедровников много, и ореха собираем немало, а маслобойку построить не можем. Это масло я простым жимом в кадке отжал.

По тому, с какой горячностью все это сказал Чернышев, Максим почувствовал, что для хозяина этот вопрос был, как говорят, «наболевшим».

– Возможно, нерентабельно маслобойку строить? – осторожно усомнился Максим.

– У безруких людей все нерентабельно! – воскликнул Чернышев. – Дело это верное и доходное, да только начальство у нас в районе нерасторопное. Посудите сами: при среднем урожае в наших кедровниках можно шутя собрать полторы-две тысячи тонн ореха. Даже при простом отжиме каждая тонна худо-бедно дает пять-шесть пудов первосортного масла.

– И то в разум возьмите, – вступила в разговор хозяйка, – растет себе кедр, и ни корма, ни пойла ему не надо. Одну чистую пользу людям приносит! Уж не благородное ли растенье?!

– Да разве богатство только в орехе? – опять заговорил Чернышев. – А само дерево? Ему же цены нет! Кедр хорошо клеится, полируется, спиртуется, гнется. Саня, – вдруг обратился Чернышев к жене, – принеси из кладовой образцы, покажем товарищам.

– Потом, Афанасий, после чаю, – попыталась удержать мужа хозяйка.

– Принесите, пожалуйста, сейчас, – попросил Максим.

Александра Степановна вышла и быстро вернулась с большой корзиной, наполненной полуметровыми чурочками толщиной в десять – пятнадцать сантиметров.

Чернышев придвинул корзину к себе. Вынимая чурочки, он пояснял:

– Вот смотрите, дорогие товарищи: это кедр, склеенный с березой. Чем хуже дуба? Мебель из таких сортов до Москвы бы дошла. А это кедр, проспиртованный на горячих парах. Крепостью не уступит самшиту. А вот гнутый кедр после распаривания в кипятке. Это полированный кедр. Это кедр в лаке. Не дерево, а настоящий король лесов! – поблескивая черными глазами, воскликнул хозяин.

Максим внимательно осмотрел куски дерева и, сложив их в корзину, спросил:

– Вы что же, для себя эти образцы изготовили?

– Давно лесами интересуюсь. От родителя это пошло. Он у меня по столярному делу был большой мастер. Я, правда, по-настоящему этого дела не постиг, а леса полюбил. Двадцатый год лесообъездчиком здесь служу.

– Они тут с директором леспромхоза хотели столярные мастерские развернуть, да получили по носу, – со смешком вставила Александра Степановна.

– Ты подожди, Саня, не забегай, я все по порядку сам расскажу. Вы случайно не знаете Воскобойникова Петра Петровича? – обратился Чернышев к Максиму. – Нет? Это директор нашего леспромхоза. Он тоже к лесам неравнодушный человек, вроде меня.

Задумали мы с ним организовать при леспромхозе цех деревообработки. Он написал в область подробную докладную записку, а мне поручил подготовить комплект образцов дерева. Материалы – спирт, лак, клей – Воскобойников выписал в достатке. Через недельку-другую я подготовил все образцы, мы сколотили ящик, упаковали их и отправили в область. С месяц из треста не было никакого ответа. Вдруг как-то раз встречаю Петра Петровича. Вижу, приуныл он. «Ну, говорит, Афанасий, и дали же мне за твои образцы!.. Получил, говорит, такой нагоняй, что в другой раз об этом деле писать не захочешь». Вытаскивает он из кармана конверт, подает мне бумагу, говорит: «Читай!» Читаю я: «Ваш леспромхоз не всегда выполняет государственный план по основным видам работы, а вы, вместо того чтобы лучше руководить хозяйством, занимаетесь ерундой. Создавать цех деревообработки в леспромхозе “Горный” нецелесообразно уже по одному тому, что нет путей сообщения. Присланные образцы строительного материала будут использованы на выставке треста, организуемой к областной партийной конференции».

– Значит, образцы все-таки не пропали зря! – засмеялся Максим.

– Как видите. После этого случая советовал я Петру Петровичу написать в министерство, но он заколебался. «Мне, говорит, неудобно, я все-таки человек, подчиненный тресту, и должен выполнять его указания». Я написал письмо в Притаежное секретарю райкома. Но, по правде сказать, доброго ничего не жду. В районе у нас только и разговоров: «Лен, лен!» Будто на нашей территории других богатств нету!

– Ну а как дела в леспромхозе?

– Помогает государство! Давно ли война кончилась, а они уже тракторов, электрических пил наполучали, узкоколейную дорогу по участкам сейчас прокладывают. Воскобойников шутит: «Мы, говорит, коммунистический остров в таежном океане». И правда! В леспромхоз приедешь, как в другое государство: электрический свет, автомобили, радио. А только и им нелегко работать в таежном океане. Чуть за леспромхоз выйдешь – и утонул в бездорожье. Может быть, вы там близко к областному начальству, так похлопотали бы за наш район. Хоть и числится он в газете по сводкам на первом месте, а богатства его еще не тронуты.

Чернышев с большим увлечением начал рассказывать о запасах древесины, о пушных богатствах тайги, о неиспользованных промысловых угодьях. Знал он все это хорошо, не раз, по-видимому, про себя подсчитывал, какой доход получит район, если его богатства разумно направить на пользу людей.

– А что, Афанасий Федотыч, вы могли бы все свои соображения изложить на бумаге? – выслушав Чернышева до конца, спросил Максим.

– Писал я уже райкому. Две ученические тетради на свои ученые труды затратил, – не без иронии сказал Чернышев.

– Напишите еще раз. Теперь уже для обкома.

– Для обкома партии?

– Да.

Утром Максим отправился на лесоучастки. Вместо двух-трех дней он прожил в Веселом больше недели.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий