Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги А еще я танцую Et je danse aussi
10 марта 2013

От кого: Пьер-Мари

Кому: Аделина

Дорогая удивительная Аделина!

Утром пошел снег. Настоящий густой снег – валит и валит. Кстати, вот она, еще одна причина считать, что жизнь прекрасна! Я их вам задолжал девять и буду выдавать по чуть-чуть, как из пипетки. Эта у нас третья по счету. Первая, напомню, заключалась в том, что мы с вами подружились (это ваши слова!), а вторая – в том, что вам в этой жизни еще предстоит пару сотен раз надорвать живот от смеха (кстати, я никогда не обещал, что буду смешить вас лично, – с моей стороны это было бы бахвальством!). Третья – это снег. Вы просыпаетесь утром, смотрите за окно, а там – белым-бело: белые дома, или тротуары, или деревья, или кровли заводских зданий – неважно. Итак, одна из причин верить, что жизнь прекрасна, состоит в возможности однажды утром сообщить тому или той, кто еще не встал с постели, или хотя бы самому себе, если больше некому, эту новость, умещающуюся в два коротких слова: «Снег пошел».

Вы правы, я хорошо помню, что 28 октября 2010 года был четверг. Я остался один в своем большом доме ровно в 21:15, и с тех пор ничего не изменилось. Но начну с самого начала, иначе вы ничего не поймете.

Осенью 2002 года меня пригласили на книжную ярмарку в Брив-ла-Гайярд. Я тогда только выпустил свой восьмой роман, «Отклонение», – к слову сказать, не самый лучший (если вы его не читали, то и не читайте), но, поскольку в предыдущие годы участвовал в подобных мероприятиях не так уж часто (как вы догадываетесь, хвастать было особенно нечем), народу возле моего стенда толпилось изрядно. Помню, с какой неловкостью я смотрел на соседа, сидевшего напротив невысокой стопки экземпляров своего дебютного романа. Люди его вообще не замечали. Во время автограф-сессий мне довелось пережить два вида испытаний: когда читатель валит валом и когда нет ни одного, и я не знаю, какое из них хуже. Ближе к вечеру волна чуть схлынула, ко мне подошла женщина и протянула «Туманный замок» в твердом переплете и жалком состоянии – было сразу видно, что книгу читали и перечитывали. Я поднял на нее глаза и увидел солнце.

Всю нижнюю половину ее лица занимала улыбка. Она была брюнеткой. Я люблю брюнеток с той же страстью, с какой Хичкок любил блондинок (даже моя норвежка была брюнеткой!). Женщина сказала, что это ее любимый роман (как и ваш). Я поблагодарил ее и спросил, как ее зовут. «Вера», – ответила она. Она говорила с легким иностранным акцентом, но я не мог понять, с каким именно. «Вере с ее улыбкой, в память о нашей встрече в Бриве, дружески», – написал я и поставил автограф, после чего протянул ей книгу. «В котором часу вы заканчиваете?» – спросила она. Я сказал, что не знаю, часов в семь наверное. И подумал, что она волнуется за подругу, которая может не успеть прийти за автографом. Оказалось, ничего подобного. «Приглашаю вас выпить со мной кофе, – сказала она. – Или пива, или еще чего-нибудь». В подобных случаях я обычно отвечаю, что это, к сожалению, невозможно, так как я уже приглашен в другое место. Но тут мои губы почему-то сами произнесли: «Почему бы и нет?» Она назвала мне адрес ближайшего кафе и удалилась. Я заговорил со следующим посетителем, а сам смотрел ей вслед, понимая, что со спины она не менее привлекательна, чем с лица (я неравнодушен к женским округлостям – тем, что ниже талии). В 19:15 мы сидели друг напротив друга за маленьким столиком соседнего кафе и – для затравки – говорили о литературе, в том числе о «Туманном замке». Разумеется, она вспомнила знаменитую сцену на бойне, но не только ее, а еще одну, не такую живописную – ту, в которой священник и пожилая дама едут в ночном автобусе и ведут диалог; замечу, что этот отрывок вызывает во мне наибольшую авторскую гордость. Полчаса спустя она уже знала, что у меня шестеро детей и что я развелся со своей норвежкой; я узнал, что у нее детей трое, что ей 45 лет, что она живет в Тулузе и «пока замужем, но». Мы заказали еще что-то, потом еще – я даже не помню, что именно мы пили. Я бы согласился глотать теплую воду, лишь бы подольше оставаться с ней. В 21:00 у меня зазвонил телефон. Меня ждали на ужин с издателем и коллегами-писателями. Я предложил Вере отправиться со мной – скажу, что она моя давняя знакомая, с которой мы случайно столкнулись на книжной ярмарке. Она засмеялась: «Тогда нам придется перейти на ты?» А что тут такого? Мы не испугались и сделали этот шаг. Затем мы принялись спешно выдумывать себе общее прошлое. Это было ужасно весело и действовало возбуждающе. За ужином эта игра захватывала нас все больше. Я смотрел на нее, слушал ее голос, а в голове у меня все громче звучал насмешливый шепоток: «Парень, ты влип!»

Забыл сказать, что она немного косила одним глазом. Назвать ее кривой было бы преувеличением, но все же этот мелкий недостаток обращал на себя внимание. А мне почему-то всегда нравились женщины, у которых, как бы это выразиться поточнее, имеется (помимо округлостей) какой-нибудь дефектик. Ну просто что-нибудь не так. Легкая хромота, или физический дефект, или шрам, или след от ожога, или трудности с речью. Сам не знаю, что тому причиной. С другой стороны, меня всегда влекло к иностранкам. В Вере оба этих качества присутствовали одновременно: у нее игриво косил глаз и она была итальянка. Из Пармы. Одним словом, признаюсь честно: в пятьдесят лет я влюбился без памяти.

На следующий вечер мы оказались в постели; на следующей неделе она села в поезд и приехала ко мне в Дром; еще через неделю уже я мчался в Тулузу. Осенью 2003 года она развелась с мужем и окончательно перебралась ко мне. Она работала переводчицей, и ей было все равно, где жить. С собой она привезла троих детей: двух мальчиков двенадцати и четырнадцати лет и пятнадцатилетнюю дочь. Я в то время по очереди с женами присматривал за своими тремя «норвежскими» детьми – двенадцатилетними дочками-близнецами и их младшим одиннадцатилетним братом, а также за семнадцатилетней дочерью Лорой от второго брака ( Пойдем, Котик ). Кстати, Лора с мужем и сыном проводят эту неделю у меня в горах, но не будем усложнять. На выходные и каникулы приезжали и остальные дети, в том числе старший сын от первой жены (назовем ее Метаморфозой), который тоже уже успел стать отцом. Я окончательно вас запутал? Ничего удивительного. Ладно, сейчас попробую навести ясность. Итак, осенью 2003 года мы с Верой поселились в доме, превратившемся в филиал психушки благодаря присутствию семерых детей: одного 11 лет, трех – 12 (!), одного – 14, одной – 15 и еще одной – 17.

Последующие годы были самыми безумными в моей жизни. Чего мы только не пережили! Усталость, эйфорию, отчаяние. Но главное – мы были счастливы. Мы столько хохотали посреди этого дурдома, напоминающего нечто среднее между детским летним лагерем и зоопарком. Бывало всякое: ссоры, обиды, оскорбления, даже драки, но они всегда кончались взаимным прощением и слезами раскаяния и примирения. В наших стенах постоянно звучал смех, смывая своими волнами все неприятности. А над всем этим царила постоянная солнечная улыбка Веры – ее фирменная улыбка.

За эти два сумасшедших года я, дорогая Аделина, задумал и написал роман, принесший мне Гонкуровскую премию. Вы и вообразить себе не можете, в каких условиях я его сочинял и как мне приходилось изворачиваться, чтобы найти себе место для работы. Я писал его в поездах, в гостиничных номерах, но главным образом (поскольку мой кабинет превратили в спальню) – на кухонном столе, под кухонным столом, лежа в постели, сидя в постели, в прачечной (часто), в ванной, а в теплые дни – забравшись на дерево или в стоявшую в гараже машину, или спрятавшись за поленницей дров, или пристроившись возле мусорного бака. Клянусь вам: я написал не одну главу в туалете, законопатив уши берушами, а сверху для надежности нацепив наушники от плеера. Я ел с этим романом, спал с ним, готовил с ним еду и ходил по магазинам. Два года вдохновенных трудов. Вера читала рукопись, хвалила и давала советы. Черт возьми, я заслужил эту премию! Мы ее заслужили!

Кстати, помнится, в одном из писем вы предсказали мне нобелевку. Откуда у вас подобные мысли? Вот уж я посмеялся. Только представьте себе на минуту: 1929 год – Томас Манн; 1954-й – Эрнест Хемингуэй; 1970-й – Александр Солженицын; 2014-й – Пьер-Мари Сотто. Найдите в списке лишнего.

Нет уж, хватит с меня и Гонкура, тем более что слава вовсе не ударила мне в голову. Мне уже было 53 года, и, чтобы лишить меня ориентиров, потребовалось бы что-нибудь покруче. Когда схлынуло первоначальное возбуждение, о котором я вам при случае как-нибудь расскажу, – поверьте, эта история стоит пакета попкорна (у меня такое впечатление, что я уже не меньше трех раз обещал вам при случае о чем-то рассказать; похоже, это превращается в привычку), – так вот, едва схлынуло возбуждение, как передо мной снова встал вопрос, неизменно возникающий после выхода каждого очередного романа: ну хорошо, мальчик мой (я часто мысленно называю себя мальчиком ), а что же дальше? Иначе говоря, для меня ничего не изменилось.

Жизнь продолжалась. Дети подросли и один за другим уехали учиться. В сентябре 2004-го Лора перебралась в Лион. Это не прошло незамеченным – в доме она играла роль всеобщей старшей сестры. Годом позже, в 2005-м, нас покинула Глория (старшая дочь Веры), она тоже уехала в Лион. Таким образом, обе старшие девочки сделали нам ручкой.

Следующей осенью Матео (старший из сыновей Веры) поступил на учебу в Валанс и стал приезжать домой только на выходные. Тут настала небольшая передышка – статус-кво закрепился на два года, до осени 2008-го, когда нас постиг тройной удар: мы одновременно лишились моих дочек-близняшек и младшего сына Веры Диего.

С нами оставался только мой младший, Джон, которого Вера очень любила. Дом вдруг словно увеличился в размерах – можете мне поверить, я знаю, о чем говорю. И вот, когда осенью 2009-го Джон тоже уехал в училище по производству струнных инструментов, в Вогезы, то есть, с нашей точки зрения, почти на Аляску, для Веры это стало тяжким испытанием – куда более тяжким, чем для меня.

Ну что ж, мы просто чаще включали музыку, пытаясь обмануть тишину дома, и выбирались на люди.

Но только Вера изменилась. Она принялась… (Только что приехал домой и спешу вернуться к своему рассказу, прерванному в пятницу. Начал я его утром за ресторанным столиком, глядя за окно, на падающий снег, и продолжил вечером, сидя на двухъярусной кровати, которую делю с пятилетним внуком (сыном Лоры): я сплю наверху, он – внизу. («Деда, ты чего там делаешь?» – «Пишу письмо». – «Кому?» – «Одной тете». – «А скоро ты свет выключишь?» – «Ладно, выключаю». – «Спокойной ночи, дедуль». – «Спокойной ночи, мой хороший».) Той осенью Вера изменилась, и зима ничего не исправила. Нет, вела она себя по-прежнему и была такой, как всегда: внимательной, доброй, нежной и непредсказуемой. Но – и это особенно чувствовалось по вечерам – что-то пошло не так. На нее словно падала какая-то пелена. Не знаю, как лучше выразить то, что с ней происходило: на нее – на ее тело, лицо и душу – словно и в самом деле опускалась пелена. Меня так и подмывало ухватить ее двумя пальцами и сдернуть, но я не сумел. Мы лежали рядом в нашей постели. Она брала меня за руку, клала ее себе на грудь, закрывала глаза и шептала:

«Поговори со мной».

И я говорил. О чем, ей было более или менее все равно. Наверное, просто хотелось слышать звук любимого голоса. Я вперемешку делился воспоминаниями детства и юности. Если рассказ выходил смешным, она растягивала губы, благодаря меня за усилия. Иногда она легонько сжимала мою ладонь, и тогда я замолкал.

Когда у нас бывали гости, она превращалась в почти прежнюю Веру. Но стоило нам остаться вдвоем, ее опять окутывала пелена. «Поговори со мной». Я думал, она заболела, но нет, она наотрез отказалась обращаться к врачам, включая психотерапевта. А если Вера не желала чего-то делать, заставлять ее было бесполезно.

Летом в доме снова настала привычная суматоха. За столом нас собиралось от восьми до двадцати четырех (иногда) человек. Мне казалось, у нас в бассейне постоянно кто-то плещется. Ах да. В денежном выражении Гонкуровская премия носит символический характер (и составляет десять евро), но после ее присуждения продажи книги, удостоенной награды, пошли вверх, и в 2007 году мы вырыли у себя во дворе просторный бассейн. Мне еще долго не верилось, что он мой. На протяжении нескольких месяцев мне все снилось, что вот я лежу на краю бассейна, а тут приходит некто и велит убираться вон. Я в ответ бормочу, что это мой бассейн, следовательно, я имею полное право оставаться в нем после закрытия, и вообще, он у меня никогда не закрывается, но мой голос никогда не поднимался выше шепота, и главное, я сам начинал сомневаться – а в самом ли деле этот бассейн принадлежит мне. Одним словом, лето промелькнуло в веселой суете. Потом наступила осень. Мы снова остались вдвоем. В опустевших комнатах снова поселилась тишина, и вернулась пелена. Вера опять прижимала к своей груди мою руку.

«Поговори со мной».

В четверг 28 октября 2010 года я уехал в Лион, где читал лекцию в университете и проводил очередную автограф-сессию в книжном магазине. Как обычно, утром я вызвал такси (машина у нас была всего одна, и я всегда оставлял ее Вере), добрался до вокзала Валанса, а там сел на поезд. Пообедал с лионскими книготорговцами в ресторанчике в Старом городе, днем прочитал студентам свою лекцию, а потом примерно до семи вечера подписывал в магазине книги. Меня приглашали на ужин, но я спешил вернуться домой, поэтому сел в поезд, доставивший меня до Валанса, и на такси доехал до дома. Часы показывали четверть десятого. Я расплатился с таксистом, и он укатил. Наша машина стояла на своем обычном месте. В окнах горел свет; дверь не была заперта на ключ. Я вошел и позвал Веру. Ни в гостиной, ни в спальне, ни в других комнатах ее не оказалось. В доме было чисто. Она не оставила ни письма, ни даже коротенькой записки. Больше я ее не видел.

Возможно, когда-нибудь я расскажу вам, что было дальше. Сейчас у меня нет на это сил. Я до сих пор не оправился от удара. Именно об этом я пытался сказать вам в одном из своих первых писем, когда упоминал о включенной кнопке . Стоит мне подумать о Вере или упомянуть о ней, как во мне происходит какая-то автоматическая реакция: в голосе появляется дрожь, и я вижу, как увлажняются глаза моих собеседников. Вот такие дела… (позволю себе одно многоточие).

Что-то никак не доведу это письмо до конца. Простите. Мне стыдно, что я до такой степени эгоист. Я бросил вас с вашим одиночеством, с вашими неприятностями, с вашими материальными проблемами и вещаю вам о своем бассейне, своей Гонкуровской премии и своем горе. Честное слово, в следующий раз исправлюсь!

Обнимаю вас.

Пьер-Мари Сотто (писатель, который больше ничего не пишет, не считая писем Аделине Пармелан)

(Кстати, если планируете переезд, постарайтесь выбрать для обитания место с радостным и солнечным названием – до сих пор вы демонстрировали редкостный дар поступать наоборот. Боюсь, вздумай вы поселиться под Парижем, очутитесь в пригороде под названием Ой.)


P. S. Да, чуть не забыл. Я сгораю от нетерпения узнать, что же произошло в вашем сыром доме пятьдесят четыре года назад!

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий