Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Альбинос
Часть вторая. Херсон-град

Глава 9

Присев под стеной «Каботажника», я сжал голову руками и зажмурился. Перед глазами стояло лицо Лады. Она была по-настоящему изумлена и испугана в тот момент.

И она погибла – из-за меня.

Или все же не погибла?

– Чак, ты слышал, что она сказала?

Карлик быстро вел автобус через пустынную местность, лежащую за Инкерманским ущельем, в сторону поросших зарослями холмов. На вершине одного стоял покосившийся дом без крыши, других построек вокруг видно не было.

– Ты слышал, Чак?

– Да уж слыхал, – ответил он наконец. – Только ни мутанта не разберу, что это может значить. Ошиблась, наверно, девка.

Ошиблась? Нет, я помнил ее взгляд, помнил, как она крикнула: «Ты не Марк! Шрама нет!»

– Нет, слишком она была удивлена. Если у хозяина Херсон-Града здесь шрам, – я провел ладонью по груди, – то куда он делся? Шрамы не исчезают – ни с тела, ни с души.

Карлик не ответил. Солнце подобралось к зениту, было жарко. Автобус раскачивался на земляных горбах, гудел мотор, что-то мелко дребезжало под полом. А я сидел под стеной, закрыв глаза, и пытался собрать воедино разбегающиеся мысли. Что теперь? Я – управитель Херсон-Града или нет? Если все же управитель – мне надо ехать в свой город. Но если это неправда? Что вообще делать тогда? И почему Мира уверяла меня, что все именно так? Значит, хотела получить какую-то выгоду из обмана. Хорошо, она могла подговорить Власа, и он врал вместе с ней, но ведь Авдей был искренен в своей ненависти ко мне. Меня узнали Якуб, воевода, да и сама Лада…

Что все это значит, в конце концов?!

А может, наплевать на все? Сказать Чаку, чтобы вез меня куда угодно, лишь бы подальше от Херсон-Града и ущелья гетманов, спрятаться где-то в глуши, заняться охотой или чем-то другим, забыть и про Ладу Приор, и про Херсон-Град?

Нет. Я буду постоянно думать о случившемся. Надо разобраться во всем сейчас.

– Чак, ты слышал что-то про мою семью?

– Ну, про батю, Сида-старшего, все слышали…

– А про мать?

– Про мать мало что говорили. Из кочевых она. Перед самой смертью Августа вернулась к своим. Причем вроде как не просто вернулась – сбежала из Херсон-Града. А зачем, почему от сынка родного бежать? Не знаю.

– Когда я очнулся в лодке, за мной гнались кочевые. Может, это как-то связано с моей матерью?

– Да я откель знаю?

– А как ты попал к гетманам?

– Ну, свернул туда, когда баба эта татуированная со своими ушла. Я в Инкермане баллоны наполняю иногда, гейзеры же там. В общем, прикатил как обычно, и тут вдруг – не выпускают меня! Решили, наверно, термоплан мой в войне против херсонцев использовать. Я навроде как свободно там по площадке ходить мог, да указ охранникам был даден, чтоб не выпускали меня из ущелья и газом не давали заправляться. Еще механикам сказали мне не помогать.

– Мы едем в Херсон-Град?

Автобус достиг расселины между холмами, и стало темнее.

– А куда ж еще?

– Раньше ты там бывал?

– Ха! Я везде бывал. Чака везде знают, управила. Хотя, получается, ты теперь не управила у нас, да? Ладно, не важно. И на Корабле Чака знают, там я тоже швартуюсь, и в Арзамасе знают, и в Московии, и даже в Твердыне Киевской!

Мы проехали холмы, и впереди раскинулась пустошь, покрытая невысокими скалами, которые напоминали угловатые, плохо отесанные надгробные памятники.

– Кладбище, – сказал карлик. – Так это место называют.

Я выпрямился и прошелся вдоль стены, придерживаясь за нее. Чак, прищурившись, выглянул из кабины.

– Ну и рожа у тебя потерянная. Не знаешь, чё дальше делать? Короче, щас в Херсон-Град надо пилить, все одно больше никуда не доедем. Горючки мало, «Каботажник» мой побитый весь. Нас любая банда кетчеров одолеет или еще кто наскочить может. Так что я в Херсон-Град по-любому, у меня там механик знакомый, я к нему так и так собирался, потому что должен он мне кой-чего. А ты решай. Хотя ежели таки не управила ты – так что тебе там делать?

– Если брат Лады все еще жив, я хочу спасти его.

– Какой еще брат Лады? – объехав упавшую решетчатую вышку, лежащую верхушкой на скале, карлик снова оглянулся на меня.

– Сын воеводы Лонгина. Он в плену в Херсон-Граде. Если еще жив…

– И ты его вызволить хочешь из самого Большого дома?

– Вызволить и во всем разобраться.

Чак почесал макушку, автобус качнулся, и он схватился за руль.

– Слушай, Мира твоя – змея подколодная. Про нее такое рассказывают… Почище, чем про самого управилу херсонского. Она когда-то приказала ферму вместе с хозяевами, батраками, вместе с детишками сжечь, для чего-то ей земля та понадобилась. А что они там с людями в подвалах Большого дома вытворяют! И ты к ним в лапы прямиком лезешь? Теперь, когда вроде как сомневаться стал, что ты управитель херсонский и брат ее? Не, ну ты псих совсем! На всю голову псих!

Он что-то еще говорил, но слова едва доносились до меня. В голове гудело, и далекий голос монотонно выкрикивал: «Псих… Псих… Псих…» Подогнулись колени. Присев под стеной, я зажмурился и сжал голову руками. Накатила темная волна, накрыла меня с головой, закружила, понесла куда-то. Я уже не сидел в «Каботажнике», а лежал на койке, пристегнутый ремнями, весь в крови, ссадинах и синяках. В наэлектризованных волосах проскакивали искры, рядом стоял старик в заношенной мешковатой хламиде, он держал два электрода: один загнут крюком и заострен, второй на конце расплющен. Провода от электродов тянулись к необычной машине под стеной.

Распахнулась дверь, в проеме возникло жуткое существо: красно-коричневое лицо в слизистых буграх, трещинах и язвах, на голове пучки длинных светлых волос и проплешины цвета сырого мяса. Страшное создание было одето в просторную пижаму, длинные тонкие кисти, торчавшие из рукавов, трепыхались, как крылышки у цыпленка, посверкивая золотыми кольцами на пальцах. Кривясь и кусая губы, оно завывало:

– Альи… Альи… Ы-ы… Алы-ы…

Оно шло ко мне, протягивая руки, и самым страшным было то, что я не мог сбежать от него – или, наоборот, наброситься и сбить с ног, – не мог даже отпрянуть; я лежал, пристегнутый ремнями, и дергался, пытаясь вырваться.

– Альи… Альи… – стонало существо, подступая.

Нет, это был не просто вой, оно пыталось исторгнуть из слизистой пасти одно слово. Слово это было очень хорошо знакомо мне, что-то очень важное заключалось в нем; казалось, стоит лишь немного напрячься, вспомнить, что именно, – и все сразу станет ясно, все тайны откроются.

Гул усилился, заглушив вой, комната померкла, но я еще различил, как человек, положив электроды, повернулся, и расслышал его слова:

– Опять из комнаты вышел, псих?

«Псих… псих… псих…» – повторило эхо в голове, а потом картина исчезла. Я снова сидел на корточках под стеной «Каботажника».

Электроды. Два электрода, один загнут крюком и заострен, другой на конце расплющен. Я помнил: он макал их в воду, чтобы лучше проходил ток, помнил боль, когда тело будто растягивали, а после скручивали, и снова растягивали…

Но кто этот он? Кто? Ведь я хорошо знал его когда-то…

Я медленно поднял дрожащую руку и коснулся раны на затылке. Мазь у Чака хорошая – рана пока не зажила, но уже почти не ныла. А это болезненное место ниже? Там ожог, который может оставить расплющенный на конце электрод, если его приложить к шее и раз за разом пропускать через него ток.

– Да чтоб тебя! – донеслось из кабины. – Эй, человече, уснул, что ли?

Ноги еще подгибались, тряслись руки. Держась за стену, я добрался до кабины и спросил:

– Приехали?

– Ага, как же. Ты совсем глухой? Стучит сзади. Теперь точно приехали, я ж те говорил гайку тогда хорошо ключом держать, а ты? Все, тормозимся, снова в редуктор полезу.

Впереди слева высились развалины – часть древней дороги из бетона и асфальта. В наши времена никто бы не смог построить такое: дорога сначала шла по земле, затем изгибалась и на толстых опорах взлетала ввысь, где снова становилась горизонтальной… И обрывалась зубьями изломанного асфальта, кусков бетона и торчащей арматуры. Под этим местом на земле далеко внизу лежала груда осыпавшихся обломков.

– Ты собираешься въехать на самый верх? – спросил я.

– Собираюсь? Уже въезжаю!

Чак лихо повернул, «Каботажник» накренился и вкатил на крошащийся асфальт.

– Если там встать, вокруг далеко видать будет, никто к нам не подскочит незаметно.

К педалям под рулевым колесом были привязаны высокие деревянные колодки, чтобы карлик мог дотянуться ногами, сидя в кресле, предназначенном для человека обычного роста. Он вдавил газ, и «Каботажник» покатил по древней дороге, лавируя между пластами вздыбившегося асфальта. Пейзаж за боковым окном ушел вниз, а потом его вообще стало не видно. Сквозь рокот двигателя доносились скрежет и стук в редукторе.

– Осторожно, – сказал я, упираясь ладонями в лобовое стекло. – Тормози, не проедешь.

– Не учи водилу, управила! – И Чак увеличил скорость.

Впереди была широкая темная трещина, которая вела куда-то в крошащиеся, заполненные погнутой арматурой недра древней дороги. Под днищем громко стукнуло, потом еще раз, сзади. «Каботажник» содрогнулся.

– Прости, малыш! – крикнул Чак, задрав голову, словно обращался к кому-то большому. – Скоро в больничку попадешь, Бурчун тебя обследует, полечит… Да и новую одну вещь тебе привинтит, слышь, а? Я с Бурчуном на этот счет давно столковался, уже и заплатил, он два сезона мне ее мастырил… Ну, лады, вроде приехали.

Он повернул, нажав тормоз, и «Каботажник», с которым карлик так ласково разговаривал, стал боком к краю дороги.

– Заглушу движок, – решил Чак, потянув на себя рычаг. – Совсем горючки мало.

– Есть у тебя здесь бинокль? – спросил я.

– Есть ли у меня бинокль? – Он полез из кресла. – «Каботажник» мне дом родной, человече! Дом на колесах да с крыльями, других домов у Чака нет. Я здесь сплю, я здесь ем, живу я здесь, короче! Ясно, у меня здесь есть бинокль. И не только бинокль.

Когда двигатель смолк вместе с шипением тормозной системы, стал слышен шум ветра – на верхотуре он дул вовсю. Отпихнув меня, Чак побежал в кормовой отсек.

– Быстрее давай, – сказал я, подходя к двери.

– Не подгоняй, не манис! – крикнул он в ответ.

Сдвинув створку, я спрыгнул и прикрыл глаза рукой. Было очень светло и просторно; теплый, почти горячий ветер дул непрерывно. Солнце висело в зените, по небу плыли пышные белые облака.

В проеме появился Чак с разводным ключом и биноклем. Сунув его мне, спрыгнул и поспешил к задней части самохода, прокричав на ходу:

– Смотри тока хорошо! И сразу мне говори, ежели чего углядишь.

Он опустился на колени у колеса, покряхтел, потирая загорелую шею, и полез под автобус. Я направился к тому месту, где дорога обрывалась, уселся на далеко торчащий вперед кусок бетона, свесив ноги, поднял бинокль.

Отсюда открывался вид чуть не на всю вершину Крыма. Каменистые пустоши, поля, холмы, рощицы и пустыри с редкими развалинами тянулись во все стороны, теряясь в голубой дымке. Далеко впереди темнело Инкерманское ущелье, от него к нам ползли клубы пыли.

Я подкрутил окуляры, посмотрел на мутную завесу и крикнул, не оборачиваясь:

– Чак!

Возня под автобусом прекратилась.

– Чак! – повторил я.

– Только не говори, что нас окружает стая мутафагов, – раздалось за спиной.

– Хуже. Иди сюда.

Встав рядом, карлик приложил ладонь козырьком ко лбу.

– Ну чё там?

Я поднялся на ноги и протянул ему бинокль.

Чак долго смотрел в него. Горячий ветер подул сильнее, и я присел на корточки, ухватившись за бетон.

– Едут, гады. Целая армия едет, – наконец сказал он. – Мотовозы там у них… Много мотовозов, однако. И еще техника всякая. И автотаран, чтоб ограду херсонскую продолбать.

– Это значит, что они выступили сразу вслед за нами.

– Ага, и знаешь, кто виноват? – Карлик повернулся и ткнул в меня биноклем. – Ты! Ты и твои похождения в ущелье! Твою же ж мать, что ты опять там натворил у них?! От неуемный человек!

– И еще это значит, – добавил я, – что мы движемся прямо перед ними.

Чак подергал мизинцем за серьгу.

– Так… так… – пробормотал он, пятясь. – И деваться нам некуда. Ежели в мастерскую до вечера я «Каботажника» не загоню, встанем посреди Крыма и тогда можем сразу себе могилы копать. – С этими словами он развернулся и побежал назад.

Выпрямившись, я зашагал к автобусу.

* * *

– Святой мутант, ну, некуда деваться! Ремонт срочно нужен, без ремонта «Каботажник» в любой момент встанет. И горючки нет почти… И не взлететь щас… Надо в Херсон-Град въезжать – и это прямо перед тем, как на него гетманы нападут!

Солнце сползало к горизонту. «Каботажник» катил между скалами, длинная тень скользила по камням сбоку. Под днищем громко дребезжало, мотор глох уже трижды, и Чак со страшными проклятиями запускал его. Он дважды заставлял меня перекидывать гофрированные шланги между баками, стоящими вокруг трубы в центре отсека, и теперь из того, в котором еще оставалась солярка, доносилось приглушенное хлюпанье, какое бывает, когда остатки воды утекают в трубу.

– Хорошо хоть почти приехали. Щас за скалами этими пустырь начнется городской.

Сидя на лавке возле кабины и протирая ветошью втулку, которую Чак снял, отключив привод на воздушный винт, я спросил:

– Что Херсон-Град вообще собой представляет?

– Город-базар, тем и живет, – пояснил карлик. – И стоит он на месте, где, говорят, до Погибели большие железные авиетки опускались.

– Что опускалось?

– Ну, как у небоходов, у них же не токмо дирижабли вроде моего «Каботажника», у них еще авиетки есть.

Он оглянулся на меня и добавил с деланым сочувствием:

– Не помнишь, болезный? Эк тебя по башке-то приложили. Ну, навроде птиц они, понимаешь? Только из дерева да этого… люминия всякого. Корпус такой, в нем пилот сидит, по бокам крылья, впереди пропеллер крутится. Движок там, лонжероны разные. Летают. Быстрее, нежели дирижабли, гораздо быстрее, но зато в воздухе долго держаться не могут. Дирижабль, понимаешь, легче воздуха…

– Как это? – не понял я. – Что ты плетешь?

– А и не плету я, малый! – тут же взвился Чак. – Это паук паутину плетет, а я дело говорю! Ты слушай и не перебивай старших! О чем я? Да! Дирижабли легче воздуха, если в совокупности брать всех составляющих, включая газ, который в баллоне, понимаешь ты? А авиетки – они по-любому тяжелее, в них совсем газа нет, только подъемная силища, которую пропеллер создает с крыльями. Потому они не могут просто так висеть, а только двигаться, носиться туда-сюда как оглашенные. Для этого им горючки нужно немерено. Соответственно, они легкие, юркие, а все равно подолгу не летают. Но! Я ж сейчас не о том совсем. Вроде у древних были такие авиетки, называемые самыми-летами… нет, само…

– Самолет, – сказал я. – Самолеты, так они назывались. Меня этому учили.

– Кто учил? – удивился Чак. – Правильно говоришь – самолеты. Откедова это слово знаешь?

Я пожал плечами, проверяя, хорошо ли почистил втулку.

– Учитель мой. То есть я так думаю… управителя ведь в детстве должны были обучать? Должны. Ты не слышал такое имя: Орест?

Чак покачал головой.

– Откуда ты его взял?

– Всплыло в голове, уже когда из ущелья сбежали. А еще пару раз вспоминался такой старик худой. Может, это он и есть? Короче, я всякие слова старые иногда вспоминаю: термоплан, самолет, автобус. И мне кажется, что им меня выучили в детстве, ну как будущего управителя.

– Так ты ж не управитель вроде как?

– В том-то и дело: иногда мне кажется, что нет, а иногда…

– Ладно, я ж не о том. А, тощие, пошли прочь отсюда!

К автобусу выскочили несколько облезлых песчаных шакалов, дикие глаза их горели злобой, из розовых пастей летела слюна. Заливаясь лаем, шакалы метнулись к машине сбоку, и Чак крутанул руль им навстречу. «Каботажник» накренился, вильнул, под бортом раздался визг, потом еще более злобный лай.

– Я думал, их панцирники давно всех перегрызли, – проворчал Чак, добавляя газу. – Но между скал еще живут. Так, про что я? Да, у людей до Погибели были такие большие железные авиетки, самолеты то бишь. Но им для взлета и посадки нужны были длинные полосы ровные, ну чтоб разбег взять или затормозить, наоборот. В любом месте такую полосу не сделаешь, потому для самолетов строили…

– Аэродромы, – кивнул я. – Так их называли.

– Да что ж ты перебиваешь меня всю дорогу?! – обозлился Чак. – Помолчи уже, дай до конца обсказать! Правильно, аэродромы! И вот Херсон-Град – он не на месте бывшего города, который до Погибели Херсоном назывался, нет – он стоит на месте такого вот аэродрома. Большущего, там тех самолетов… ну, много. Вернее, останков их. Папаша твой покойный продал все оружейникам харьковским, тем люминий был нужен. Так вот, в центре, стало быть, вышка высокая, башня то бишь, под ней постройки всяческие, вокруг аэродром, а дальше домишки. Вот та башня и есть Большой дом, где управила херсонский со своими приспешниками обретается. Живет он вообще-то с податей, которые ему купцы платят за то, чтобы в Херсон-Граде торговать, ну и еще там мастерских много. На краю – беднота, воры, побродяжки всякие, их при Альбе Кровавом много стало. Еще гаражи там. Гостиницы в шатрах. Ну и много лавок старьевщиков.

– Старьевщиков? – переспросил я.

– Ну да, ну да. Это такие людищи, которые по развалинам шастают, по всяким захоронениям древним, могильникам и старые разные вещи ищут с риском для, понимаешь ли, жизни. Технику всякую древнюю, приборчики, механизмы.

– Самолеты, – повторил я раздумчиво, кладя втулку на лавку. – Самолеты… и у них есть крылья.

– Чё ты там опять бормочешь?

– Крылья. – Я поднялся и стал протирать руки чистой тряпкой. – Крылатая могила.

– Чё? – Он оглянулся.

– Тебе такие слова не знакомы – «крылатая могила»? Мира это сказала в термоплане.

– Помню, – кивнул он. – Я ж вас подслушивал тогда.

– Подслушивал? Как это, ты ведь в кабине был?

– Ну так и чего теперь, уже и подслушать нельзя? Хозяин завсегда должен знать, что в его доме происходит. Ну, чё ты глазами на меня лупаешь? Трубка у меня вдоль борта идет, и ежели я в кабине к ней ухо прикладываю, так слышу, об чем на корме толкуют. Я ж и клиентов иногда у себя вожу, да опасных клиентов. Народ на Крыме суровый, надо остерегаться.

– Значит, ты слышал и про то, что я что-то нашел под Крымом?

Мы почти достигли конца скал. Чак прибавил скорость.

– Ну так а почему, человече, я с тобой дальше вожусь? – спросил он. – Думаешь, из любви к большакам? Из уважения к чину твоему управительскому? Я потому тебя на «Каботажнике» своем терплю, чтоб ту штуку увидеть, которую ты под Крымом нашел! Я страсть как всеми этими делами увлечен! Я, понимаешь ли, когда-то солнечные батареи хотел… Не вышло, кремний негде достать. Но они у меня лежат разобранные, в месте одном спрятаны. И я все надеюсь кремний в нужных количествах раздобыть, да не простой кремний, мне особый нужен. А где его взять? Только из машины какой древней выколупать. Вот я «Каботажника» себе сделал, Ставридес с этим помог, есть тут такой. И летаю на нем, кремний ищу. Хочу батареями, понимаешь, дирижабль свой оснастить и улететь подальше.

– Но слова Миры могут быть враньем, – предупредил я.

– Знаю, знаю! Кто не рискует, тому не лететь за горизонт.

– Так вот, Мира упомянула какую-то крылатую могилу. И теперь я подумал: а что, если это как-то связано с аэродромом…

– Да чё там думать! – замахал руками Чак. «Каботажник» качнулся, и карлик вцепился в руль. – «Крылатая могила» – так кабак называется на краю Херсон-Града. Думает он, мыслитель!

Скалы закончились, и автобус выкатил на пустырь, за которым начинался Херсон-Град. Я вошел в кабину, встал возле карлика, держась за поручень на потолке.

Окраину города занимали по большей части приземистые лачуги красно-коричневого цвета. Неказистые постройки вплотную подступали к ограде из бетонных плит и столбов, сохранившихся со времен Погибели. В разных местах виднелась свежая кладка, куда вмуровали ржавые цистерны, решетки и другую железную рухлядь. На фоне неба крутились ветряки, самый высокий вращался над зданием с узким длинным основанием и большим цилиндрическим «набалдашником» с окнами по кругу, стоявшим посреди города-базара. Издалека оно напоминало гвоздь с толстой шляпкой.

А перед воротами я разглядел виселицу и спросил Чака:

– Где твой бинокль?

Карлик дал мне его, я посмотрел еще раз. У одного из повешенных, молодого парня с распухшим синим лицом, были длинные каштановые волосы.

Я попытался представить себе, как он выглядел при жизни, опустил бинокль и сказал:

– Там брат Лады.

– Да? – Чак забрал у меня бинокль. – Ну, мутант его знает… Вроде похож, да. Значит, повесила его Мира твоя, так что можешь забыть о своем намерении, человече. Короче, слушай сюда. – Он снова передал мне бинокль. – Вот за той оградой и начинался аэродром. А вон Большой дом торчит. Вокруг него поле, на котором караваны встают, ну и торговые ряды там же. Вокруг базара ангары здоровенные, вернее, то, что осталось от них. Теперь внутрях мастерские. Я так смекаю, в тех ангарах когда-то самолеты ставили. За мастерскими дорога, бетонка из плит, с одного конца ее песком занесло, а другой ведет к холмам. Вот такой он, Херсон-Град ваш.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть