I
Пришло лето, настало утро, и благодать Господня лилась с небес, и в человецех благоволение, но мистера Самуэля Уиплстоуна это, похоже, не слишком устраивало. Он был как-то странно, по-глупому несчастен, став владельцем двух массивных серебряных блюд в стиле короля Георга и вместе с ними ещe множества других бесполезных прощальных подарков. Уход из Министерства иностранных дел Её величества он воспринял на тот же манер, к которому успели привыкнуть его коллеги. В душе он давно уже смирился с тем, что не придётся больше вставать в половине восьмого, мыться, бриться, и ровно в восемь завтракать, — не стоит впрочем перечислять все пункты его неизбежного повседневного ритуала. Он рад был выходу на пенсию, но сейчас ощущал настоящее отчаяние. Ему ничего не хотелось. Перед ним не было никакой цели. Жизнь кончилась.
К десяти часам надоевшая обыденность обжитой квартиры начинала действовать ему на нервы. Кроме того, своим присутствием он мешал уборщице, ежедневно приходившей в это время.
Он вдруг ошеломлённо уяснил, что двадцать лет прожил в унылом, тесном, некрасивом и тёмном доме. До глубины души потрясённый этим неожиданным открытием, мистер Уиплстоун вышел в лондонскую жару. Десятиминутная прогулка в парке тоже настроения не поправила. Увернувшись от струй воды, бивших из фонтана с водопадом, он отметил несколько изысканно одетых всадников, обошёл куртины розовых и жёлтых тюльпанов, под раздутыми ноздрями вздыбленных Эпштейновских лошадей вышел из парка и направился на Бэронсгейт.
Там его оглушила какофония часа пик, рёв моторов машин, шофёры которых непрерывно переключали передачи и жали на газ. Старику пришло в голову, что ему самому теперь впору перейти на низшую скорость и терпеть на ней, пока не придёт время последней остановки в каком-нибудь унылом закоулке. И там ждать, — если продолжать сравнение, — куда его оттащут. Картина получалась неприятная и его совсем не утешало, что это обычное явление.
Так он провёл следующие четверть часа.
С западного конца Бэронсгейт можно было попасть на Каприкорн сквозь застеклённый пассаж, слишком узкий для проезда машин. За поворотом на Каприкорн Мьюс и чуть дальше по той же стороне находилась Каприкорн Плейс. Он всегда проходил мимо, и проделал бы так и сейчас, если бы не маленькая исхудавшая кошечка. Та выскочила ему прямо под ноги и последовала за ним в пассаж, исчезнув в его дальнем конце. И тут же старик услышал, как завизжали шины и раздалось жалобное мяуканье.
Мистера Уиплстоуна это задело за живое. Таких вещей он не переносил и рад был бы поскорее исчезнуть и про все вообще забыть. Вместо этого, однако, он кинулся через пассаж на Каприкорн Мьюс.
Машина — какой-то грузовик — уже свернула на Каприкорн Плейс. Трое подростков перед гаражом пялились на кошку, которая как чернильное пятно распласталась на мостовой.
Один подошёл поближе.
— Готова, — сказал он.
— Бедная кошечка, — фыркнул другой и все трое захихикали.
Первый ткнул кошку ногой, словно собираясь еe перевернуть. К его удивлению та отчаянно задёргала задними ногами. Парень вскрикнул, опустил ногу и протянул к ней руку.
Кошка тут же вскочила и отчаянно кинулась к мистеру Уиплстоуну, который тем временем остановился неподалёку.
Он решил, что это реакция на испуг или что кошка просто обезумела от боли или от страха. Она вдруг напружинилась и прыгнула ему на грудь, зарывшись в ткань пиджака тонкими коготками и — мистер Уиплстоун не поверил собственным ушам — довольно замурлыкала. Кто-то когда-то говорил ему, что умирающие кошки иногда мурлычут. Глаза у неe были синие-синие. Кончик хвоста на пару пальцев длины — белый, как снег, все же остальное — чернее чёрного.
Мистер Уиплстоун к кошкам был всегда неравнодушен.
В правой руке он держал зонтик, левой же рефлекторно прикрыл бедняжку. Та была чудовищно истощена, но тёплая и вся дрожала.
— Одна из еe девяти жизней накрылась, — заметил парень и все трое со смехом исчезли в гараже.
— Чтоб тебя перевернуло, — проворчал мистер Уиплстоун, который ругался весьма необычно.
Он неловко перевесил зонтик на левое предплечье, правой рукой поправил монокль и осмотрел исхудавшее тельце. Кошка замурлыкала ещe громче. Но когда он еe коснулся, слабо пискнула.
Что с ней?
Да ничего. Рана вряд ли серьёзная. Кошка, вероятно, жила где-то по-соседству, так что не потеряется — мистер Уиплстоун знал, что у кошек очень развит домашний инстинкт. Та тем временем просунула свою кругленькую головку под пиджак, а потом и под жилет, лапками ощупала его грудь. И старику стоило немалого труда оторвать еe от себя.
Он поставил кошку на тротуар, ласково сказав:
— Иди домой.
Та все не отрывала от него глаз, задрав крошечную головку. Разинула розовый ротик, словно хотела мяукнуть, но не издала ни звука.
— Нет, — повторил он, — иди домой.
У кошки подобрались бока, словно она опять собиралась прыгнуть.
Повернувшись к ней спиной, он поспешно зашагал по Мьюс, едва не пустившись бегом.
Каприкорн Мьюс — маленькая тихая улочка с булыжной мостовой. Там поместились три гаража, коммерческое агенство, две дюжины небольших зданий в викторианском стиле, миниатюрное бистро и четыре магазинчика. Приближаясь к одному их них, к цветочной лавке, в стекле витрины он разглядел отражение домов на противоположной стороне улицы, себя и кошку, решительно шагавшую следом. Та снова замяукала.
Мистер Уиплстоун пришёл в отчаяние и даже принялся в смятении размышлять, не позвонить ли в Лигу охраны животных, но тут прямо у него за спиной из гаража вырулил грузовик, проехал мимо, и когда он оглянулся снова, кошки уже не было — мистер Уиплстоун решил, что она испугалась шума.
Неподалёку от цветочной лавки, по другую сторону, к Мьюс выходила ещe одна улица. До глубины души взволнованный, мистер Уиплстоун зашагал в ту сторону.
Улица внушала уважение: красивая, солнечная, с видом на верхушки деревьев и купола базилики на Бэронсгейт. За коваными калитками нежились небольшие, тщательно ухоженные коттеджи, выстроенные в прошлом веке, с балконами и окнами, полными ярких цветов.
Откуда-то потянуло свежим кофе. Помешанные на порядке хозяйки драили тротуары и чистили бронзовые молотки. По улице трусила прислуга с корзинками для покупок. Из одного дома вышел мужчина примерно в возрасте мистера Уиплстоуна, с военной выправкой и багровой физиономией. Какая-то женщина катила в сторону парка коляску с младенцем крайне серьёзного вида. Сопровождал их мальчик лет шести и пёс размером с телёнка. На привычный маршрут вышел почтальон.
В Лондоне ещe уцелело немало маленьких тихих улочек, похожих на Каприкорн Плейс. На них живут представители верхнего среднего класса, и им тут — как не раз давали понять мистеру Уиплстоуну — было весьма удобно. Сам он относился к тому же слою, но отнюдь не разделял их мнения. Квартал Каприкорн казался ему слишком однообразным, но с другой стороны не был ни крикливым, ни роскошным, ни претенциозным, казался вполне приятным и обладал какой-то особой прелестью. Прямо перед ним оказался паб «Солнышко в лесу», украшавший собой тот угол, где Каприкорн Плейс вливалась в небольшую площадь Каприкорн Сквер, обычный кусок газона, окружённый чугунной решёткой, с несколькими платанами и парой лавочек. Свернув направо, он зашагал через неe на Каприкорн Уол.
Прямо ему навстречу солидно вышагивал тучный, изысканно одетый чёрный джентльмен, ведущий на кожаном поводке белую афганскую борзую.
— А, дорогой посол! — воскликнул мистер Уиплстоун. — Какая приятная неожиданность!
— Мистер Уиплстоун! — эхом отозвался голос посла Нгомбваны. — Рад вас снова видеть. Вы тут живёте?
— Нет, просто вышел прогуляться. Я… у меня теперь времени сколько угодно, ваше превосходительство.
— Слышал, слышал. Им вас будет очень недоставать.
— Сомневаюсь. Ваше посольство — я как-то совсем забыл — где-то поблизости, верно?
— На Плейс Парк Гарденс. И я люблю по утрам прогуляться с Аманом. Жаль, что мы не одни, — он махнул тростью с золотым набалдашником в сторону могучей фигуры, которая безучастно подпирала один из платанов.
— Жаль, — согласился мистер Уиплстоун. — Но вам приходится платить дань вашему положению, — добавил он и погладил борзую.
— Очень мило от вас это слышать.
Мистеру Уиплстоуну в его весьма деликатной работе в Министерстве иностранных дел немало помогало умение всегда выбрать нужный тон в контакте с представителями других держав, особенно с африканцами.
— Полагаю, мне следует поздравить ваше превосходительство, — заметил он, впадая в профессиональный энтузиазм. — Укрепление дружеских отношений! Новый договор о дружбе! Исключительная работа!
— Это целиком заслуга нашего президента, мистер Уиплстоун.
— Да, вы правы. Все мы предвкушаем его предстоящий визит. Это будет исключительное событие.
— Верно, это будет событие исключительного значения. Посол на миг умолк, потом чуть понизил свой величественный бас. — Разумеется, не обойдётся и без проблем. Как вы конечно знаете, наш великий президент не понимает — рука с тросточкой вновь взмахнула в сторону телохранителя — таких мер предосторожности. — Из его груди вырвался тяжёлый вздох. — Жить он будет в посольстве.
— Знаю.
— Такая ответственность! — снова вздохнул посол. Потом он очнулся от задумчивости и подал мистеру Уиплстоуну руку. Разумеется, вы должны прийти на приём. Нам нужно чаще встречаться. Au revoir, мистер Уиплстоун!
Они распрощались и мистер Уиплстоун продолжил прогулку, причём, минуя охранника, тактично постарался его не заметить.
Прямо перед ним, в том месте, где Уол замыкала площадь с северо-востока, между двух больших домов стоял один поменьше, двухэтажный, выкрашенный в белый цвет с блестящими дверьми, покрытыми чёрным лаком. Окна второго этажа выходили на миниатюрные балкончики, окна бельэтажа украшали полукруглые арочные эркеры. Цветочные ящики на балконах мистера Уиплстоуна шокировали: он-то ожидал увидеть в них нарциссы, но торчали оттуда зеленые стебли, которые прекрасно подошли бы к рельефу от Делла Робио. Вьющиеся растения были умело подстрижены так, что свешивались над вершиной арок и симметрично расходились в обе стороны.
Двое рабочих со стремянкой прикрепляли к дому табличку.
Мистер Уиплстоун вдруг почувствовал, как рассеивается его депрессия. Люди, которые не живут в Лондоне, любят потолковать о «лондонском духе». Вам наговорят, что стоит пройтись по лондонским улицам, и сразу чувствуешь себя счастливее, ощущаешь духовный подъем, едва ли не озарение. Мистер Уиплстоун таким разговорам не верил. Но сейчас ему пришлось бы согласиться, что почувствовал он себя явно бодрее. И, казалось, причиной стал этот маленький дом. На табличке стол его номер: Каприкорн Уол, 1.
Мистер Уиплстоун подошёл ближе. Печные трубы и скат крыши озаряли солнечные лучи.
«Дом смотрит именно в нужную сторону, — подумал он. — Я сказал бы, зимой там будет все солнце, которое только есть.»
Окна его квартиры выходили на север.
В ту минуту, когда мистер Уиплстоун переходил улицу, к дому, насвистывая, приблизился почтальон. Взбежав по ступенькам крыльца, он что-то просунул в окованную бронзой щель и вернулся так быстро, что они едва не столкнулись.
— Оп-ля! — воскликнул почтальон. — Я слишком спешил, это верно. Дивное утро, правда?
— Да уж точно, — подтвердил мистер Уиплстоун. — Вы не знаете, нынешние жильцы… — он замялся.
— Съехали. На прошлой неделе, — ответил почтальон. — Но откуда мне это знать? О таких вещах нужно предупреждать заранее, верно? — он, насвистывая, удалился.
Рабочие сложили стремянку и ушли. На доме осталась табличка:
ПРОДАЁТСЯ обращаться в фирму «Эйбл, Вирт и сыновья»
Каприкорн Стрит, 17.
II
Каприкорн Стрит — самая главная улица в Каприкорн. Она шире и оживлённее остальных. И поскольку она параллельна Уол, оказалось, что контора фирмы «Эйбл, Вирт и сыновья» помещается точно напротив маленького дома по Каприкорн Уол, 1.
— Доброе утро, — сказала пухленькая дама за столом слева, и любезно поинтересовалась: — Могу я вам чем-то помочь?
Мистер Уиплстоун избрал самый незаинтересованный тон, на который только был способен бывший дипломат; а чтобы тот звучал не слишком холодно, придал ему рассеянный оттенок.
— Вы можете удовлетворить моё любопытство, если, разумеется, будете так любезны, — сказал он. — Речь идёт о доме по Каприкорн Уол, номер один.
— Каприкорн Уол номер один? — переспросила дама. — Да, мы только что повесили объявление. Он продаётся, правда кроме полуподвала. Тут я не совсем уверена, — она повернулась к столу с правой стороны, за которым сидел молодой человек с длинными локонами. Тот задумчиво разглядывал свои ногти и прислушивался к чьему-то голосу в телефонной рубке. — Как обстоят дела с полуподвалом в доме номер один по Уол? — спросила дама.
Молодой человек недовольно прикрыл рукой трубку.
— Я как раз об этом говорю, — и опять открыл микрофон, теперь сам заговорив в трубку. — Полуподвал дома номер один занимает владелец дома. И желает там остаться. Он предложил указать в договоре, что собственность на весь дом перейдёт в руки покупателя, а продавец станет квартирантом в полуподвале за согласованную плату и на конкретный срок. — Некоторое время он слушал. — Нет, боюсь, изменить тут ничего нельзя. Да, разумеется. Благодарю вас. До свидания.
— Вот как обстоят дела, — сказала дама мистеру Уиплстоуну.
— А цена? — спросил мистер Уиплстоун, ощущая странную лёгкость в голове. Произнёс он это голосом, которым обычно заявлял: " — Это следует проработать на низшем уровне…»
— Сколько мы хотели? Тридцать девять? — спросила дама своего коллегу.
— Тридцать восемь.
— Тридцать восемь тысяч, — повторила дама мистеру Уиплстоуну, который затаил дыхание и интеллигентно, едва слышно присвистнул.
— В самом деле? — спросил он. — Вы меня удивляете.
— Это очень популярный квартал, на недвижимость в Каприкорн всегда большой спрос.
Взяв в руки какой-то листок, она уставилась в него. Мистера Уиплстоуна это начинало раздражать.
— А комнаты? — резковато спросил он. — Сколько там комнат? Не считая пока полуподвал!
Дама и холёный молодой человек сразу стали любезнее. Оба сразу взялись за дело, то и дело перебивая друг друга и поминутно извиняясь.
— Всего шесть, — наконец заявила дама. — Кроме кухни и комнаты для прислуги. Ковры по всей площади и шторы включены в цену. Как и обычное оборудование: холодильник, плита и так далее. В бельэтаже — большой салон, рядом столовая. На втором этаже спальня и ванная с туалетом. На третьем, в мансарде, две комнаты с душем и туалетом. Предыдущий владелец их использовал как квартиру для супружеской пары.
— Так, — протянул мистер Уиплстоун, скрывая подсознательное беспокойство. — Для супружеской пары? Как это понимать?
— Они у него работали, — сообщила дама.
— Простите?
— Прислугой. Жена — кухаркой, муж — дворецким. По договорённости убирали и полуподвал.
Тут вмешался молодой человек.
— Так это и должно оставаться. Продавец поручает покупателю возобновить с ними договор. Раз в неделю они должны будут убирать в полуподвале. Разумеется, это не обременительно.
— Разумеется нет, — мистер Уиплстоун сухо кашлянул. — Я хотел бы взглянуть…
— Как вам угодно, — согласилась дама самым сладким голосом. — Когда бы вы…
— Немедленно, если не возражаете.
— Конечно нет. Если вы будете любезны минутку подождать…
Она сняла трубку. Мистера Уиплстоуна охватило чувство, схожее с паникой.
"Я с ума сошёл, — сказал он себе. — Все та чёртова кошка…»
И тут же опомнился. Ведь пока он ничем ещe не обязан. Внезапный импульс, странный позыв, явно от безделья, к которому он привык. И что дальше?
Дама уставилась на него. Видимо, она ему что-то сказала.
— Простите, — извинился мистер Уиплстоун.
Она видимо решила, что он плохо слышит, и стала тщательно выговаривать слова.
— Дом можно осмотреть. Прежние жильцы уже съехали. Прислуга выехала на уикэнд. Владелец дома у себя внизу. Мистер Шеридан, — уже почти кричала дама. — Так его зовут — Шеридан.
— Благодарю вас.
— Марвин, — крикнула дама, и из задней комнаты вышел бледный юноша невзрачной наружности. — Этот джентльмен хочет осмотреть дом по Уол номер один. — Подавая ключи, она на прощанье улыбнулась мистеру Уиплстоуну и добавила: — Дом хороший, я убеждена, что и вы будете того же мнения.
Юноша с мрачным видом проводил его на Каприкорн Уол к дому номер один.
«Тридцать восемь тысяч фунтов! — повторял про себя мистер Уиплстоун. — Господи Боже, это просто кошмар!»
Улица купалась в солнечном свете. Солнце отражалось в бронзовом дверном молотке и накладке почтового ящика. Мистер Уиплстоун задержался на свежевымытом крыльце, бросил взгляд на миниатюрный палисадник и должен был признать, что тот удивительно удачно распланирован.
«Псевдояпонский стиль,» — подумал он, панически силясь как-то погасить впечатление, и спросил у мрачного юноши:
— Кто за ним ухаживает? Жилец снизу?
— Ну, — буркнул тот.
«Не имеет понятия,» — рассудил мистер Уиплстоун.
Юноша открыл дверь и отступил в сторону, чтобы мистер Уиплстоун мог войти.
Холл и лестницу покрывал вишнёво-красный ковёр, гладкие стены — приятного перламутрово-жемчужного цвета. То же сочетание тонов нашёл он и в салоне. Два окна с красно-белыми полосатыми шторами были достаточно велики и весь интерьер удивительно светел для лондонского жилья.
Уже добрых два десятка лет мистер Уиплстоун подсознательно жаждал избавиться от серости своей квартиры. И внезапно он пережил такое, что человек с меньшим жизненным опытом назвал бы галлюцинацией. Совершенно отчётливо видел он эту прекрасную комнату, обставленную своей мебелью. В ней стоял чиппендейловский письменный стол, карминовая кушетка со столиком, большая ваза рубинового стекла, книжный шкаф в стиле короля Георга, а на стене — пейзаж кисти Трой Аллен; и все сочеталось как нельзя гармоничнее. Когда юноша распахнул двустворчатые двери в небольшую столовую, мистер Уиплстоун с первого взгляда понял, что его стулья прекрасно подойдут туда и размером, и стилем.
Он попытался отогнать искушение
— Перегородку можно складывать? — спросил он, героически прикидываясь незаинтересованным. — Так, чтобы получилась одна комната?
— Ну, — ответил юноша и сложил перегородку. Раздвинув красно-белую штору на одной стене, он открыл вид на дворик и сад.
— Маловато солнца, — пробурчал мистер Уиплстоун, качая головой. — Зимой тут будет совсем темно.
Сейчас, правда, в комнате света вполне хватало.
— И сыро, — упрямо стоял на своём мистер Уиплстоун. — Значит новые расходы. Придётся все приводить в порядок. — А в душе он подумал: «Лучше бы я держал язык за зубами.»
Кухня помещалась справа от столовой. Оказалась она очень современной, небольшой, с окошком для подачи блюд.
— Маловата, — хотел сказать мистер Уиплстоун, но совсем не был в этом уверен.
Лестница оказалась крутой; хоть тут утешение. Как по ней можно носить подносы или багаж? А если, не дай Бог, человек умрёт, как его оттуда спустить? Но не сказал он ничего.
Из спальни через французские окна открывался вид на Каприкорн Сквер с ресторанчиком «Солнце в лесу» слева и с куполом базилики справа. Прямо под окнами — Уол с прохож ими и стоящими машинами. Автомобили по улице проезжали редко. Стоило открыть французское окно, как долетел звон колоколов.
«Видимо, к службе», — подумал мистер Уиплстоун, но так и не решился заявить, что место слишком шумное.
Колокольный звон стих. Где-то, где — он не видел — раздались голоса. Выкрики ритмично повторялись. Слов было ещe не разобрать, но голос приближался. Он вышел на один из балкончиков.
— Цветы, купите цветы, — выкрикивал голос, и в дальнем конце улицы показалась лошадь с тележкой, полной тюльпанов. Вёл лошадь мужчина с багровым лицом. Проходя мимо дома номер один, он вдруг посмотрел вверх и выкрикнул: — Самые свежие! прямо мистеру Уиплстоуну, который поспешно отступил назад.
(Его большая ваза рубинового стекла, полная тюльпанов…)
Мистера Уиплстоуна вдруг охватило какое-то безумное веселье. Отходя от окна, он даже похлопывал в ладоши. И вдруг очутился лицом к лицу с мужчиной и женщиной.
— Простите, — произнесли все сразу, и небольшого роста мужчина добавил:
— Не сердитесь, сэр. Мы слышали, как открылось окно, и я решил взглянуть, в чем дело. — Он обернулся к юноше. — Пришли показать дом?
— Ну.
— Значит вы, — протянул мистер Уиплстоун, совершенно вопреки своей воле, — вы те… сверху.
— Да, сэр, — кивнул мужчина. Его жена улыбнулась и едва заметно поклонилась.
Они были почти на одно лицо: пухлые щеки, как яблочки, и голубые глаза. «Где-то под пятьдесят», — подумал он.
— Вы, если я верно понимаю… гм… так сказать…
— Мы остались, чтобы все тут немного привести в порядок, сэр. Мистер Шеридан любезно разрешил пожить до конца недели, пока мы не найдём другое место, сэр, если не понадобимся вам.
— Если я правильно понимаю, вы будете… э-э…
— К вашим услугам, сэр, — поспешно поклонились оба, и мужчина добавил: — Мы рады будем остаться, если вам подойдут условия, сэр. С жильцами, которые только что уехали, мы прожили здесь целых шесть лет и были счастливы. Наша фамилия Чабб, сэр, можем предъявить наилучшие рекомендации, и мистер Шеридан за нас тоже поручится.
— Ладно, ладно, — поспешил остановить его мистер Уиплстоун. — Я… Э-э… Я ещe не решил… И вообще… Я тут больше из любопытства. К сожалению. Но если я… Если я вдруг… то буду рад, но пока… я ещe не решил.
— Конечно, сэр, разумеется. Хотели бы осмотреть комнаты наверху, сэр?
— Что? — отшатнулся мистер Уиплстоун, словно в него выпалили из пушки. — О, благодарю. Пожалуй, можно бы. Да-да.
— Простите, сэр, я только закрою окно.
Мистер Уиплстоун шагнул в комнату. Мужчина протянул руку к щеколде окна, и сразу словно движущийся фильм превратился в застывшую фотографию. Рука вдруг замерла, взгляд остекленел, рот отвис, как челюсти скелета.
Мистер Уиплстоун был потрясён. Он посмотрел вниз, на улицу. Там возвращался с прогулки посол Нгомбваны, с собакой и телохранителем. И Чабб смотрел прямо на него. Что-то заставило мистера Уиплстоуна взглянуть и на его жену. Та подошла к окну и через плечо мужа тоже смотрела на посла.
В следующий миг фотография ожила. Чабб захлопнул и закрыл на щеколду окно, и с услужливой улыбкой повернулся к мистеру Уиплстоуну.
— Я провожу вас, сэр.
Мансарда оказалась ухоженной и чистой, гостиная — прилично обставленной, но несколько бесцветной комнатой, разве что за исключением фотографии круглолицей девушки лет шестнадцати. Портрет привлекал внимание, поскольку его украшала чёрная лента и был он помещён между двумя вазами с разноцветными бессмертниками. С рамки свисал какой-то китайский медальон. На стене висела ещe одна фотография: сам Чабб в мундире с миссис ЧАбб в подвенечном платье.
Обставлен этаж был, видимо, мебелью Чаббов. Мистер Уиплстоун понимал, за ним озабоченно наблюдают. Первая прервала молчание миссис Чабб:
— Это наш дом, мы тут привыкли. Каприкорн очень милый квартал…
На миг у мистера Уиплстоуна возникло неприятное чувство, что она готова расплакаться. Он поспешил распрощаться с Чаббами и зашагал за юношей. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы снова не зайти в салон, но он поборол себя, выскочил наружу и тут же нарвался на новую встречу.
— Доброе утро, — поздоровался с ним мужчина, стоявший на перед входом. — Кажется, вы зашли посмотреть мой дом? Меня зовут Шеридан.
На первый взгляд в нем не было ничего примечательного, разве что кроме лысины и необычайного загара. Среднего роста, прекрасно одетый, объяснялся он на чистейшем английском. Волосы у него когда-то, видимо, были тёмными, — судя по чёрным глазам и густой чёрной поросли на руках. У мистера Уиплстоуна промелькнуло неясное, мимолётное ощущение, что этого человека он уже когда-то видел. Тот поднялся на крыльцо, миновал калитку и остановился перед мистером Уиплстоуном, которому ничего не оставалось, как поздороваться.
— Добрый день. Знаете, я просто так, мимоходом. Внезапный порыв…
— Бывает, — согласился мистер Шеридан. — Особенно летом. Все-таки он немного шепелявил.
— И мне так кажется, — согласился мистер Уиплстоун совершенно серьёзным тоном. И сделал шаг вперёд.
— Вам понравилось? — как бы мимоходом спросил мистер Шеридан.
— О, прекрасно, просто роскошно, — сказал мистер Уиплстоун в полном соответствии с правдой.
— Хорошо. Я рад. Доброе утро, Чабб, мне бы нужно с вами поговорить, — сказал мистер Шеридан.
— Разумеется, сэр, — согласился Чабб.
Мистер Уиплстоун ушёл. Мрачный юноша проводил его до угла. Мистер Уиплстоун хотел было с ним распрощаться и продолжить путь в сторону Бэронсгейт, обернулся, чтобы поблагодарить, но тут взгляд его опять упал на дом, залитый солнцем, с зелёными вьющимися растениями над арками окон, и чудесным палисадником. Ни слова не говоря, он свернул налево и потом опять налево, чтобы на три ярда опережая своего провожатого войти в контору фирмы «Эйбл, Вирт и сыновья». Там он сразу положил перед пухленькой дамой свою визитную карточку.
— Я хотел бы внести задаток.
С той минуты дело было решено. Он обстоятельно обо всем расспросил и предпринял нужные шаги. Уточнил, как выглядит договор купли-продажи, и в каком состоянии дом. Поговорил со своим консультантом по финансовым вопросам, со своим банкиром и с поверенным в делах. Если бы один из них не рекомендовал ему предпринять этот шаг, вероятно он все равно не стал бы обращать внимания. Но никто не возражал, и в результате мистер Уиплстоун, удивляясь сам себе, решился и через четырнадцать дней переехал в новое жилище.
Своей сестре, бывшей замужем в Девоншире, он писал:
«Ты изрядно удивишься, услышав о такой перемене. Не ожидай ничего сверхъестественного — это просто тихая заводь, где хорошо живётся чудакам вроде меня. Тут меня ничто не беспокоит — никаких хеппенингов, никакого насилия, никаких демонстраций. Это мне подходит. В моем возрасте человек предпочитает жизнь без потрясений, и я полагаю, что обрету еe на Каприкорн Уол, один.»
Даром предвидения мистер Уиплстоун никогда не отличался.
III
— Все прекрасно, — кивнул суперинтендант Аллен, — но как себе это представляют люди из Особого отдела? Полагают, что будут сидеть и размахивать нгомбванскими флажками?
— Что конкретно он сказал? — спросил Фокс, имея в виду заместителя комиссара.
— Ах, да вы прекрасно знаете, — отмахнулся Аллен. — Он щедро умащал меня мёдом своих слов.
— Не похоже, мистер Аллен.
— Это цитата. Только я не знаю откуда.
— А я уже хотел удивиться, — позволил себе пошутить Фокс. — Но вернёмся к шефу.
— Придётся, хотим мы этого или нет. Ну, разумеется, речь шла об этом визите.
— Президента Нгомбваны?
— Да. Вся суть в том, Фокс, что я его знаю. И шеф знает, что я его знаю. Мы учились в одном колледже, у Дэвидсона. Год даже сидели вместе в аудитории. Он был хорошим парнем. Не всем по вкусу, но мне нравился. Мы дружили.
— Надо же, — протянул Фокс. — И теперь шеф хочет, чтобы вы вспомнили былые времена?
— Да. Хочет, чтобы я с ним встретился. Все равно, официально или по-дружески. Чтобы я объяснил президенту, что тот должен слушаться советов Особого отдела. Иначе его вполне могут убрать и тогда начнутся проблемы на всех уровнях. Вот что, можете себе представить, я ему должен объяснить. Тонко и тактично, чтобы не задеть.
— Он не хочет подчиняться обычным мерам безопасности?
— Бумер всегда был упрям, как осел. Если мы хотели, чтобы Бумер что-то сделал, достаточно было сказать, что этого делать не следует. Он из тех людей, которые ничего не боятся. И к тому же чертовски самолюбив. Как это, он под охраной? И слышать об этом не хочет. Он желает разыгрывать Гаруна Аль Рашида, гулять по Лондону и осматривать его сам по себе. Незаметный, как угольный ящик в райском саду.
— Ну, — протянул Фокс, — это просто замечательно. Парень выбрал лучший способ пасть жертвой какого-нибудь дурацкого покушения.
— Вы не ошибаетесь, это весьма неприятно. С той поры, как введены новые законы, он стал бельмом на глазу крайне правых. Черт возьми, Фокс, ведь только недавно он выступал на Мартинике и кто-то выстрелил в него в упор. Не попал, и сам застрелился. Никого не арестовали. А Бумеру хоть бы что, словно ничего не случилось, он весело шагает дальше, шесть футов пять дюймов роста, сплошные глаза и зубы, а у его охраны волосы стоят дыбом на каждом метре пути.
— Да, тот ещe фрукт.
— Вот именно.
— У меня голова идёт кругом, — признался инспектор. — Не разбираюсь я в этих новорождённых государствах.
— Не вы одни.
— Вы только посмотрите на Нгомбвану. Что это? Республика, но одновременно член Британского Содружества Наций. Но если она входит в Коммонуэлс, то почему имеет здесь посла, а не Верховного комиссара?
— Меня не спрашивайте. Все это результаты манёвров моего старого друга Бумера. Официально они все ещe состоят в Содружестве. И имеют и того, и другого. Сумели и независимость приобрести, и приличия соблюсти — короче, все удобства. Потому они и настояли, чтобы их человек в Лондоне именовался послом и получил резиденцию, достойную и великой державы. Все Бумера работа.
— А что его люди в здешнем посольстве? Посол и все остальные?
— Пытаются вразумить его, но кажется, президент стоит на своём. Ему невозможно выбить из головы мысль, которую вбили в Лондоне во время учёбы и адвокатской практики: Британия в своей истории политических убийств не знает, из чего следует, что и никогда в будущем их не произойдёт. Не будь это столь безумно, могло бы показаться любопытным.
— Ведь он не может запретить Особому отделу делать своё дело. Разумеется, вне стен посольства.
— Но может чертовски усложнить им жизнь.
— Так что собираетесь делать вы? Дождётесь, когда он прибудет, и попытаетесь уговорить в аэропорту?
— Ну нет. Я завтра на рассвете лечу к нему. Дело Дагинхема придётся вам закончить самому.
— Премного благодарен. Какая радость! — воскликнул Фокс.
— Лучше мне сейчас пойти домой и начать собираться.
— Не забудьте повязать старый школьный галстук!
— Столь извращённые идеи я отказываюсь даже комментировать, — фыркнул Аллен.
Он подошёл к дверям, потом остановился.
— Хочу ещe кое о чем спросить. Не приходилось вам когда-нибудь случайно сталкиваться с человеком по имени Сэмюэль Уиплстоун? Из Министерства иностранных дел?
— В таких кругах я не вращаюсь. А в чем дело?
— Он был экспертом по Нгомбване. Полагаю, что недавно ушёл на пенсию. Симпатичный мужик. Когда вернусь, приглашу его пообедать.
— Он может как-то вам помочь?
— Тяжело ожидать, что он станет на коленях просить старика Бумера взяться за ум, если у того нет на это охоты. Но все же я надеюсь. До свидания, Фокс.
Через сорок восемь часов Аллен в лёгком тропическом костюме уже выходил из президентского «роллса», встретившего его в нгомбванском аэропорту. Под палящим солнцем он поднялся по величественной лестнице, уставленной стражей в парадных мундирах, и вскоре очутился в приёмном зале президентского дворца. Там, к счастью, работал кондиционер.
Встреча началась на высшем уровне. С Алленом с самого начала обращались как с исключительно важной персоной.
— Мистер Аллен? — встретил его молодой нгомбванец — президентский адьютант — в мундире с золотыми шнурами и аксельбантом на груди. — Президент счастлив, что сможет с вами встретиться. Через минуту он вас примет. Хорошо долетели?
Аллен шёл за небесно-голубым мундиром адьютанта по великолепному коридору с видом на экзотический сад.
— Подскажите мне, — спросил он по дороге, — как правильно титуловать вашего президента?
— Его превосходительство господин президент предпочитает такое обращение, — ответил адьютант.
— Благодарю, — кивнул Аллен, входя за своим провожатым в приёмную внушительных размеров. Исключительно представительный, широко улыбающийся секретарь что-то сказал на местном языке. Адьютант перевёл:
— Если не возражаете, можем войти.
Два стражника в сверкающих мундирах распахнули двустворчатые двери и Аллена ввели в гигантский зал. В дальнем его конце, за огромным столом, сидел его старый школьный товарищ Бартоломью Опала.
— Суперинтендант Аллен, ваше превосходительство господин президент, сэр, — торжественно сообщил адьютант и удалися.
Гигантская фигура была уже на ногах и лёгким шагом боксёра приближалась к Аллену. Могучий голос прогремел:
— Господи! Рори Аллен!
Рука Аллена очутилась в могучем захвате и плечо содрогнулось. Он с трудом сохранял почтительную позу со склонённой головой, что, как он полагал, предписывалось этикетом.
— Господин президент… — начал он.
— Что? Глупости, глупости, глупости! Наплюй на это, мой дорогой мальчик, как мы говаривали у Дэвидсона. — Аллен заметил, что президент повязал старый школьный галстук и что на стене за ним висит фотография их выпуска, на которой они с Бумером стояли в заднем ряду. Это его странно и чуть болезненно тронуло.
— Прохожи, садись, — гремел Бумер. — Куда ты? Сюда, сюда! Да садись же! Ты не мог мне доставить большую радость!
Голову его покрывали волосы, схожие со стальной проволокой; они уже поседели и стояли высоко, словно женская шляпка. Могучая фигура — одни мышцы. Глаза немного подналились кровью. Аллен словно двойной экспозицией видел за этой фигурой эбенового юношу, который ел одну гренку с яйцами за другой, приговаривая:
— Ты мой лучший друг, до сих пор у меня тут никого не было.
— Хорошо выглядишь, — польстил ему президент. — Совсем не изменился. Куришь? Нет? А сигары? А трубку? Да? Так закуривай! Ты обедаешь со мной, тебе сказали?
— Это великолепно, — заметил Аллен, когда наконец сумел вставить слово. — Ещё минута, и я забуду про протокол.
— Забудь сразу. Мы тут одни. К чему протокол?
— Мой дорогой…
— Бумер — называй меня так. Сколько лет я этого не слышал!
— Боюсь, это уже вертелось у меня на языке с самого начала. Дорогой мой Бумер!
Чёрный гигант раскатисто расхохотался. Аллен почувствовал себя как в доброе старое время.
— Как это прекрасно, — заметил президент. Потом помолчал и чуть погодя добавил: — Я должен спросить, преследует ли твой визит какую-то цель. В подробности меня не посвятили. Лишь сообщили, что ты приедешь и рад будешь со мной увидеться. Разумеется, я был в восторге.
«Это будет нелегко, — подумал Аллен. — Одно неверное слово, и я не только провалю свою миссию, но в два счета угроблю и нашу дружбу. Да ещe и посею политические трения».
Тем не менее скрепя сердце он начал:
— Я прибыл просить кое о чем, хотя предпочёл бы тебя не обременять. Не хочу делать вид, что мой шеф не знает о нашем давнем приятельстве; о дружбе, которую я ценю превыше всего. И скажу совершенно откровенно, он рассчитывает, что я смогу на тебя по-дружески повлиять. Полагаю, его позиция вполне разумна. А поскольку я и сам весьма заинтересован в твоей безопасности, то не стал отказываться.
Ответа пришлось ждать долго. Было такое впечатление, словно опустили штору. В первый раз, глядя на отвисшую челюсть и затуманенные, мутные глаза, Аллен осознал, что говорит с чернокожим.
— Ах да, — заговорил наконец президент, — я совсем забыл. Ты ведь полицейский.
— Говорят «если хочешь сохранить друга, никогда не одалживай ему денег.» Этой поговорке я не верю, но если вторую часть несколько изменить, чтобы она звучала «никогда не используй дружбы в своих интересах», тогда другое дело. Хочешь верь, хочешь нет, но моя конечная цель — спасение твоей жизни.
Новая напряжённая пауза. Аллен подумал:
«Так он обычно смотрел, если считал, что кто-то его оскорбил. Стеклянным взглядом.»
Но стеклянный взгляд растаял и сменила его привычная мина Бумера, который тихонько хихикнул.
— Понятно. За всем этим стоят ваши сторожевые псы, Особый отдел. «Господи, лишь бы этот чёрный парень взялся за ум. Пожалуйста, добейтесь нам разрешения переодеться официантами, журналистами, прохожими, да просто гостями; потом мы уже проще простого сольёмся с толпой.» Я прав? Вот такова твоя большая просьба?
— Полагаю, они все равно будут действовать по-своему. И сделают все, что в их силах, хотя это будет гораздо труднее.
— К чему тогда столько лишних разговоров?
— Они будут гораздо счастливее, если ты не станешь поступать, как на Мартинике.
— А что я сделал на МАртинике?
— При всем моем уважении должен напомнить, что ты настаивал на ограничении мер безопасности, и едва не погиб.
— Я фаталист, — провозгласил Бумер, и поскольку Аллен не ответил, добавил: — Дорогой мой Рори, вижу, придётся тебе многое объяснить. Кто я такой, какая у меня философия, в чем моё чувство чести. Нужно мне тебе об этом рассказывать?
«Вот мы опять все начали сначала, — подумал Аллен. — Он ещe меньше изменился, чем я ожидал». Но, подавив свои сомнения, ответил:
— Разумеется. Я весь внимание.
Бумер начал рассказ. Оказалось, что это его старые школьные взгляды, дополненные идеей торжества правды и пониманием своего народа. Он все рассказывал, то и дело прерывая речь приступами гомерического хохота; говорил о махинациях нгомбванской оппозиции, которая уже несколько раз пыталась от него избавиться, и не удалось им это только потому, что Бумер имел обыкновение делать из себя самую яркую мишень.
— Они видят, — продолжал он, — что мне на них, как мы говаривали у Дэвидсона, дерьма жалко.
— Мы так говаривали у Дэвидсона?
— Ей-Богу! Ты должен это помнить. Безусловно.
— Ну значит так и есть.
— Это было твоё любимое выражение. Да, — воскликнул Бумер, заметив, что Аллен собрался возразить, — ты так говаривал. Мы остальные это переняли от тебя.
— Если не возражаешь, вернёмся к делу.
Но Бумер гнул своё.
— Ты у Дэвидсона задавал тон, — сказал он, и заметив на лице Аллена сердитое выражение, наклонился вперёд и погладил его по колену. — Я отклоняюсь от темы. Вернёмся к нашим делам?
— Да, — облегчённо кивнул Аллен. — Вернёмся.
— Как скажешь, — великодушно согласился Бумер. — О чем мы говорили?
— Ты уже думал, что случилось бы, не промахнись тот парень?
— Да, думал. Чтобы напомнить тебе твоего любимого драматурга — видишь, я все помню — «гласы ужасны нам вещают пожары страшные, волнения и смуты.» Нечто подобное последовало бы после моей смерти, — со вкусом протянул Бумер. — И это по меньшей мере.
— Вот именно. Теперь послушай: случай на Мартинике должен был убедить тебя в том, что опасность не грозит тебе лишь дома, в Нгомбване. В Особом отделе знают, причём достоверно, что в Лондоне есть несколько безумцев, готовых зайти как угодно далеко. Некоторые группируются вокруг дискредитировавших себя приверженцев колониализма, другие просто безумно ненавидят твой цвет кожи. Есть там и люди, которые действительно пострадали, и ненависть которых обрела чудовищную силу. Ты сам об этом вспоминал. Они есть, и их немало; сейчас они организовались и готовы действовать.
— А я их не боюсь, — заявил Бумер со спокойствием, которое могло довести до белого каления. — Не боюсь, я говорю совершенно серьёзно. Никогда не испытывал ни малейших следов страха.
— Я не разделяю твоих представлений о собственной неуязвимости, — фыркнул Аллен. — На твоём месте я бы изрядно перетрусил. — Ему пришло в голову, что они уж слишком отклонились от протокола. — Ладно. Положим, ты не боишься; но сам же говорил, какие тяжкие последствия постигли бы вашу страну после твоей гибели. Эти «пожары страшные, волнения и смуты» не заставят себя ждать. Тебе следует думать о своём народе и быть настороже.
— Дорогой друг, ты меня не понимаешь! Меня не убьют! Я это знаю, просто нутром чую. Мне просто не суждено умереть насильственной смертью.
Аллен раскрыл было рот, но тут же снова сжал губы.
— Это так просто, — повторил Бумер, триумфально выпячивая грудь, — понимаешь?
— Ты полагаешь, — осторожно спросил Аллен, — что пуля на Мартинике, копьё где-то в нгомбванской глубинке и ещe два-три давних выстрела, направленных в тебя, были обречены миновать цель?
— В этом уверен не только я, в этом убеждён весь мой народ. Это одна из причин, почему меня опять единогласно выбрали главой государства.
Бумер вытянул крупную, прекрасной формы руку, и положил еe Аллену на колено.
— Ты был и остаёшься моим добрым другом, — сказал он. — У Дэвидсона мы были весьма близки. Остались мы близки и когда я выбрал право и стал обедать в Темпле. Мы близки до сих пор. Но вещи, о которых мы говорим, касаются моего цвета кожи и моей расы. Я чёрный. Прошу тебя, не пытайся меня понять; старайся принимать меня таким, как есть, мой дорогой Рори.
Единственное, что мог ответить на эту просьбу Аллен:
— Это не так просто.
— Почему?
— Если я скажу, что боюсь за тебя, это будет значить, что я тебя не понимаю, то есть именно то, чего ты не хочешь слышать. Тогда мне придётся вернуться к роли твердолобого полицейского, которому выпала нелёгкая миссия. Я не состою в Особом отделе, но мои коллеги попросили сделать все, что смогу. Подумай, их работа высокоспециализирована и очень нелегка, но будет ещe вдвое тяжелее, если ты откажешься с ними сотрудничать. Если, например, по пути на какой-нибудь приём сменишь маршрут, или ни кому не говоря ни слова отправишься на прогулку по Кенсингтон Гарденс. Говорю тебе это откровенно и прямо, как есть: если тебя убьют, кое-кому в Особом отделе это выйдет боком, весь отдел получит плохую репутацию в самых высоких кругах, а вековая репутация Англии как страны, где не бывает политических убийств, рухнет. Как видишь, я говорю не только про полицию.
— Полиция должна служить людям, — начал Бумер и вдруг запнулся.
— Ты хочешь сказать, что мы должны знать известные границы? — вежливо спросил Аллен.
Бумер заходил по комнате. Аллен встал.
— У тебя удивительный талант подсунуть человеку слова, которые тот вовсе не хотел говорить, — возмущался Бумер. — Я это заметил ещe в добрые старые времена у Дэвидсона.
— Должно быть, я был невыносимым типом, — заметил Аллен. Школа Дэвидсона уже начинала действовать ему на нервы, и вдруг оказалось, что больше говорить не о чем. — Я отнял у вашего превосходительства слишком много времени. Простите меня. — Умолкнув, он стал ждать, когда с ним распрощаются.
Бумер грустно взглянул на него.
— Но мы же обедаем вместе, — сказал он. — Мы договорились. Все уже устроено.
— Благодарю вас за любезность, ваше превосходительство, но сейчас только одиннадцать часов. Мне пока где-то подождать?
Он запнулся. В налитых кровью глазах сверкнули слезы. Бумер с неимоверным достоинством заявил:
— Ты меня огорчаешь.
— Сожалею.
— Я был так рад, что ты приехал. А теперь все пошло к черту и ты мне говоришь «ваше превосходительство».
У Аллена дрогнули уголки губ, но одновременно он ощутил нечто совершенно иное — сочувствие. Он понимал, что совершенно не прав. Президент Нгомбваны отнюдь не был невинным ребёнком. Это жестокий, могучий, а когда нужно — и безжалостный диктатор: правда, нужно добавить, что не забывший друзей. К тому же исключительно восприимчивый." — И смешной, подумал Аллен, силясь погасить улыбку. — Просто с ума сойти, при всем при этом ещe и смешной!"
— А! — тут же воскликнул президент. — Ты смеёшься! Мой дорогой Рори, ты смеёшься, — и сам бурно расхохотался во весь голос. — Это уже чересчур! Понимаю, очень смешно! О чем собственно речь? Ни о чем! Послушай: я буду хорошим мальчиком. Буду хорошо себя вести. Скажи своим приятелям из Особого отдела, что я не убегу, пока они не попрячутся за олеандрами и не переоденутся модистками. Ну что, ты доволен?
— Я просто очарован, — сказал Аллен. — Если ты серьёзно.
— Ну разумеется. Увидишь. Я буду воплощением приличий. Повсюду, — добавил он, — где ответственность будет лежать на них. То есть на территории Соединённого Королевства. Идёт?
— Идёт.
— И больше мне не говори «превосходительство». Ладно? По крайней мере не тогда, когда мы будем tete-a-tete, — добавил Бумер, не моргнув глазом. — Как сейчас.
— Как сейчас — идёт, — согласился Аллен и они энергично ударили по рукам.
Час, оставшийся до обеда с президентом, Аллен решил провести в поездке по городу. Потом в зале вновь появился элегантный адьютант. На обратном пути Аллен разглядывал сквозь французские окна сад, ослеплявший огненно-красными цветами, среди которых живописно били несколько фонтанов. За струями воды, переливавшейся всеми цветами радуги, на равных расстояниях маячили неподвижные фигуры в мундирах.
Аллен остановился.
— Прекрасный сад, — заметил он.
— Да? — улыбнулся адьютант. Цветные отблески из сада отражались на его сверкающих чёрных щеках и скулах. — Вам нравится? Президент очень его любит.
И тут же дал понять, что пора идти.
— Пойдёмте?
Аллен молча зашагал по коридору.
За фонтанами маршировал по саду отряд вооружённых гвардейцев в роскошных мундирах. За россыпью водяных брызг он их отчётливо разглядеть не мог, но видел как строились солдаты, которых они пришли сменять.
— Смена караула? — спросил Аллен.
— Да, это чисто церемониальные подразделения.
— В самом деле?
— Как перед Букингемским дворцом, — пояснил адьютант.
— Угу, — кивнул Аллен.
Пройдя через обширную приёмную, они спустились по лестнице между рядами возбуждавшей невольное уважение стражи.
— И это тоже чисто церемониальное подразделение? — рискнул спросить Аллен.
— Разумеется, — заверил адьютант.
Стражники были вооружены если не до зубов, то по крайней мере по пояс современным и исключительно эффективным оружием.
— Весьма разумная предусмотрительность, — вежливо заметил Аллен.
— Президент будет рад узнать ваше мнение, — заверил адьютант, и они вышли в удушающую жару.
Перед воротами уже ожидал президентский «роллс», украшенный нгомбванскими гербами и президентским штандартом (что было, между прочим, неверно, поскольку в нем не собирался ехать президент). Аллена поместили на заднее сиденье, адьютант сел впереди. В машине работал кондиционер, окна были закрыты. Аллен подумал:
«Если я ехал когда-нибудь в абсолютно непробиваемом автомобиле, так это сейчас.»
Ему пришло в голову, что в нгомбванских службах безопасности явно существуют силы, имеющие на президента большее влияние, чем смог — и то благодаря воспоминаниям про времена у Дэвидсона — добиться он.
Сопровождали их два непроницаемых элегантных мотоциклиста на сверкающих ухоженных машинах.
«Почему таких типов, где бы ты их не встретил, отличает столь бросающаяся в глаза тупость?» — думал Аллен.
Автомобиль мчался по немилосердно раскалённым улицам, полным людей. Аллен хвалил большие белые здания: Дворец культуры, Дворец справедливости, ратушу, публичную библиотеку. Адьютант принимал его комплименты с заметной благосклонностью.
— Да, — согласился он. — Очень красивые здания. Все совершенно новые. Построены за время правления нашего президента.
На улицах кишела толпа, но перед их эскортом расступалась, как Красное море перед Моисеем. Люди глазели на них издалека. Когда они сворачивали вправо и на миг их задержала проезжавшая автомашина, шофёр, не поворачивая головы, прокричал еe водителю нечто такое, что того явно перепугало.
Благодаря жене-художнице Аллен любую сцену видел словно двояким взглядом. Как хорошо обученный полицейский автоматически искал в ней нечто необычное. Как человек чувствительный, привыкший к манере восприятия своей жены, искал гармонии. Теперь, когда его окружало море круглых чёрных голов, которые покачивались, сновали взад-вперёд, рассеивались и снова собирались в ослепительном солнечном свете, он видел эту сцену, как бы еe нарисовала жена. В городе было немало старых, но свежевыкрашенных зданий. Его внимание привлекло одно их них, где ещe шли работы. Через свежую побелку просвечивали буквы старой надписи:
САН РИТ ИМПО Т НГ ТР ДИ Г КО
На ступенях перед зданием колыхалась пёстрая толпа, и Аллен стал прикидывать, как бы Трой расставила этих чернокожих, чтобы картина зазвучала. Ей бы пришлось найти центральную фигуру, какое-то яркое пятно, и подчинить ему все остальное.
И едва это пришло ему в голову, как сцена вдруг переменилась в точном соответствии с его представлениями. Фигурки людей вдруг переместились, как стёклышки в калейдоскопе, и сразу среди них нашлась центральная фигура, человек, которого нельзя было не заметить: гротескно тучный длинноволосый блондин в белом костюме.
Блондин смотрел на автомобиль в упор. Он был не меньше чем в пятидесяти ярдах, но Аллену казалось, что в пятидесяти футах. Они заглянули друг другу в глаза и полицейский сказал себе: «Этого парня стоит взять на заметку. Он негодяй.»
В калейдоскопе щёлкнуло. Фрагменты картинки оторвались друг от друга и сложились заново. Из здания вырвался поток людей, стек вниз по лестнице и рассеялся. Когда лестница снова опустела, блондина уже не было.
IV
— Тут вот в чем дело, — пояснил Чабб. — Когда оказалось, что у вас в квартире для нас обоих работы не хватает, мы стали помогать и по соседству. Например, жена работает каждый день по часу в полуподвале на мистера Шеридана, а я каждую пятницу вечером хожу на два часа к полковнику Монфору и его жене — на Плейс. Через воскресенье по вечерам мы присматриваем за ребёнком в доме 17.
А…
— Да, понимаю, — прервал его мистер Уиплстоун.
— С нами вы можете быть спокойны, сэр, мы за всем присмотрим и ничего не упустим, — добавила миссис Чабб. — Нами всюду были довольны. Мы свои обязанности знаем.
— Разумеется, сэр, жалование у нас было твёрдо установленное. Думаю, тут ничего менять не стоит.
Они стояли рядышком, с круглыми озабоченными лицами, ожидая его ответа. Мистер Уиплстоун слушал с вежливым вниманием и непроницаемым лицом. Наконец он решил, что Чаббы будут работать на него шесть дней в неделю. Станут готовить ему завтрак, обед и ужин. Если они будут безупречно выполнять свои обязанности, могут подрабатывать хоть у мистера Шеридана, хоть у кого угодно. В пятницу мистер Уиплстоун станет обедать и ужинать в своём клубе или где-нибудь ещё. Оплату он считал приемлемой.
— Большинство обитателей КАприкорн, — пояснял Чабб, когда они разобрались по основным пунктам и перешли к деталям, — имеют счета в «Наполи», сэр. Конечно, если вы предпочитаете другого поставщика…
— А если речь идёт о мяснике… — вмешалась миссис Чабб, тут есть…
Они наперебой посвятили его в маленькие секреты Каприкорн.
— Звучит весьма привлекательно, — заметил в итоге мистер Уиплстоун. — Пожалуй, я немного прогуляюсь и осмотрюсь как следует.
И он так и сделал.
«Наполи» оказался одним из четырех небольших магазинчиков на Каприкорн Мьюс. В миниатюрном помещении могли поместиться человек восемь, и то если вплотную. Принадлежал магазинчик итальянской супружеской паре: смуглому любезному мужчине и столь же смуглой, пухлой, весёлой жене. Помогал им довольно бодрый кокни.
Магазинчик ему понравился. Ветчина и копчёности там были свои. Мистер Пирелли делал ещe и паштеты, и прочие деликатесы. Сыры у них были всегда только свежайшие. Над головой висели фляги с сухим «орвьето», а за дверьми на полках теснились бутылки с прочими итальянскими винами. Обитатели Каприкорн с гордостью говорили, что «Наполи» — их маленький «Фортнэм». Собак внутрь не пускали, но из стены у входа торчал ряд металлических крюков. И каждое утро оттуда доносился лай собак всевозможных пород, привязанных в рядочек.
Мистер Уиплстоун обогнул собак, вошёл внутрь и купил соблазнительный на вид камамбер. У прилавка стоял краснолицый мужчина с армейской выправкой, которого он уже видел на улице. Тот как всегда был в безупречно сидящем костюме и перчатках. Пирелли именовал его «полковник» (видимо, Монфор, — прикинул мистер Уиплстоун.) В магазине тот был с женой.
«Она ужасно выглядит», — подумал привередливый мистер Уиплстоун. — Размалёвана, как клоун, да и одета более чем странно."
Женщина неподвижно, как-то странно выпрямившись, стояла за спиной мужа. Но когда мистер УИплстоун подошёл к прилавку, сразу шагнула в сторону и наткнулась на старого дипломата. Острый каблук вонзился ему в носок ботинка.
— Простите, — едва не вскрикнул он от боли и приподнял шляпу.
— Ничего, — хрипло бросила она, смерив его мутноватым, но кокетливым взглядом.
Муж обернулся; казалось, он испытывает желание с кем-то поговорить.
— Нет тут места для манёвров, верно? — проворчал он.
— Верно, — согласился мистер Уиплстоун.
Он открыл в «Наполи» счёт, вышел на улицу и продолжил свои исследования.
Вот здесь недавно встретился он с маленькой чёрной кошечкой. В гараж въезжал огромный грузовик. Вдруг показалось, что краем глаза он на миг заметил какую-то тень, а когда грузовик остановился, как-будто донеслось слабое, жалобное мяуканье. Но ничего не произошло, и он, странно взволнованный, побрёл прочь.
В дальнем конце Мьюс, у входа в пассаж, стояло небольшое здание, когда-то бывшее конюшней, которую позднее перестроили в мастерскую. Грустная толстая женщина лепила там глиняных поросят с розами или маргаритками вокруг брюшка и дыркой в спине, которых можно было использовать как горшочки для сливок или вазочки для цветов, — по собственному усмотрению. Фигурки разной величины казались совершенно одинаковы с виду. Сзади в помещении была гончарная печь. Мистер Уиплстоун заглянул внутрь. Тучная женщина уставилась на него из темноты. Над входом тянулась надпись: " Х. и К. Санскрит. Поросятки".
"Ничего себе торговая марка, — пошутил про себя мистер Уиплстоун. — Кем по национальности может быть человек, носящий фамилию Санскрит? Скорее всего индус, — подумал он. — А «Х» — Икс? Вероятно, Ксавьер? Зарабатывать на жизнь, бесконечно формуя одних и тех же глиняных поросят… Но почему странная фамилия ему что-то напоминает?"
Тут вдруг он осознал, что тучная женщина все ещe смотрит на него из полутьмы, и побрёл дальше. Очутившись на Каприкорн Плейс, направился прямо к красной кирпичной стене в еe дальнем конце. Через арку в стене можно было попасть в узкий проулок за собором, а по нему на улицу, кончавшуюся в изысканном Плейс Парк Гарденс, где высилось величественное здание посольства Нгомбваны.
Мистер Уиплстоун взглянул на красный щит с государственным гербом — зелёным копьём и солнцем — и вспомнил, что начинается важный визит и что посол и все его сотрудники не знают, что и делать, чтоб приготовиться к приезду своего безмерно жизнерадостного президента. За каждым древесным стволом будут видеть заговорщика. Особый отдел поднимет обычную суматоху, и в Министерстве иностранных дел тоже зашевелятся.
«Я рад, что для меня все это уже позади. По крайней мере, я надеюсь», — сказал он сам себе. И понял, что внутри что-то болезненно отозвалось.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления