Степенно, как старая супружеская чета, почти всегда тихо и мирно, жили друг с другом Элмер и Шэрон, и он был всегда и неизменно предан ей. Зато Шэрон была всякий раз другая. Иногда она была жрица и вестница несчастья; иногда пугала ненасытной страстностью; иногда, как-то сразу осунувшись, не находя себе места, терзалась сомнениями в себе; иногда затихала, по-монашески бледная, замкнутая; иногда превращалась в холодную деловую женщину, а иногда — в маленькую девочку. В этой последней роли она была самою собой, и такой Элмер нежно любил ее, кроме тех случаев, когда Шэрон начинала разыгрывать эту роль именно в ту минуту, когда нужно было взойти на кафедру и гипнотизировать трехтысячную толпу.
— Ну, пожалуйста, Шэра, прошу тебя, будь умницей! Перестань дуться, ступай и задай им жару!
Шэрон топала ногой, и ее глаза по-детски округлялись.
— Нет! Не желаю проповедовать! Хочу быть скверной и гадкой. Хочу швыряться чем попало. Хочу пойти и шлепнуть лысого дядьку по макушке. Надоели мне души! Катись они все к черту!
— Ох, ну уймись же, Шэра! Хватит дурачиться! Тебя ждут! Эделберт вон уже второй раз поет одно и то же!
— Ну и пусть! Может петь сколько хочет! Я пою, пою, пою, все я боженьку хвалю! И буду гадкой! И буду! Вот выйду и засуну Эделберту мышь за пазуху, прямо на его жирный-жирный святой животик!
И вдруг:
— Ох, а как бы хотелось! Как хотелось бы, чтоб мне дали подурачиться! Устала я. Тянутся ко мне, высасывают из меня кровь, хотят, чтобы я вдохнула в них мужество, а самим добыть — кишка тонка!
А через минуту она уже стояла перед толпой, радостно вещая:
— О возлюбленные мои, господь шлет вам ныне благую весть!
А еще через два часа, возвращаясь на такси в гостиницу, рыдала у него на груди:
— Обними меня покрепче! Мне так одиноко и холодно, так страшно!
Однако, помимо всего прочего, Элмер к тому же находился у Шэрон на службе… Он не мог примириться с тем, что она зарабатывает в пять раз больше долларов, чем он, тех самых долларов, к которым он питал почтительное восхищение.
Когда они впервые договаривались о совместной работе, она сказала:
— Знаешь, милый, если дела пойдут как надо, года через три я тебе предложу войти со мною в долю. Только сначала мне надо накопить порядочную сумму. У меня есть планы, правда, еще неясные, относительно создания крупного евангелического центра: собственный печатный орган, школа для подготовки евангелистов. Когда соберу достаточно, будем с тобою договариваться… Но пока… Ты сколько зарабатывал в своей фирме?
— А-хм, около трехсот в месяц… тысячи три с половиной долларов в год. — Он и вправду любил ее: прибавил всего пятьсот.
— Ну, тогда для начала положим тебе три тысячи восемьсот, а лет через пять, надеюсь, будет уже десять тысяч, а может, и вдвое больше.
Шли месяцы, но она никогда больше не возвращалась к вопросу о его жалованье. Это его раздражало. Он знал, что она сама зарабатывает более двадцати тысяч в год, что в недалеком будущем дойдет до пятидесяти. Но он так сильно любил ее, что вспоминал об этом, пожалуй, раза три в месяц — не чаще.
Шэрон по-прежнему останавливалась со своей группой в гостиницах: так было свободней. Но вот однажды произошла неприятная история. Как-то раз Элмер допоздна засиделся у нее в номере за деловым разговором и сам не заметил, как уснул в ногах ее кровати. Оба были так утомлены, что проснулись лишь в девять часов утра, а разбудил их не кто иной, как Эделберт Шуп, который, постучав в дверь, по простоте душевной впорхнул в номер, не дожидаясь ответа.
Шэрон подняла голову и увидела ухмыляющуюся физиономию Эделберта.
— Да как вы посмели зайти ко мне, не постучав, злосчастная сосиска! — вскипела она. — Ни стыда, ни совести! Вон отсюда, пугало воронье!
Когда Эделберт, глупо улыбаясь и чирикая тенором «честно — никому и ничего», выкатился — всполошился Элмер:
— Фу ты, будь он неладен! Думаешь, станет нас шантажировать?
— О нет! Эделберт меня обожает. Нам, девицам, надо стоять друг за друга горой. Но все-таки неприятно. Что, если бы вошел не он, а кто-нибудь чужой? Люди всегда все истолковывают дурно, осудят… Слушай. Сделаем вот что. Впредь давай в каждом городе снимать большой меблированный дом — сразу на всех. С одной стороны, все та же независимость, но болтать будет некому. И, между прочим, наверняка у кого-нибудь из членов церковного комитета можно будет снять славный домик по дешевке. Вот будет чудесно! Когда заработаемся до бесчувствия, можно устроить вечеринку в своей компании, потанцевать. Знаешь, как я люблю танцевать! Ну, в проповедях-то, разумеется, я танцы предаю анафеме, но у нас ведь и люди не те: каждый все понимает, так что здесь греха не будет. Миряне — совсем другое дело! Вечеринка — мм! Положим, Арт Николс непременно напьется. Ах, да пусть! Человек так много работает… Ну, а теперь беги! Постой! Ты что, не хочешь меня поцеловать? С добрым утром!
Оба наперебой льстили Эделберту, чтобы заручиться его молчанием, а агенту по рекламе было велено подыскать в том городе, куда они направлялись, вместительный меблированный особняк.
Меблированные особняки для евангелической компании сестры Фолконер дали новый и богатый материал для разногласий с местными церковными комитетами. Неприятности начинались в основном после отъезда группы из города.
Разгневанные домовладельцы заявляли, что служители господни, как выразился один староста из пострадавших, попросту творят черт знает что. Староста жаловался, что обивка мебели во многих местах прожжена папиросами, ковры залиты вином, стулья поломаны. Он предъявил иск местному комитету; комитет переслал иск Шэрон; завязалась оживленная переписка, а убытки так и не были возмещены.
Обстоятельства подобного рода обыкновенно всплывали наружу лишь по окончании цикла собраний и не влияли на ход душеспасительной кампании, но все же эти распри, связанные с частной жизнью евангелического отряда, давали пищу для весьма нежелательных толков. Безбожники открыто глумились. Воспитанные, но обиженные жизнью старые девы не переставали дивиться, что же, собственно, за всем этим скрывается, и шушукались, замирая от сладкого ужаса: «Неужели было?.. Говорят, будто… попойки! И — страшно сказать — кое-что похуже…»
Тем не менее лояльное большинство всегда логически возражало, что, поскольку сестра Фолконер и брат Гентри — праведники, ничего неподобающего они делать не могут и, следовательно, все эти слухи от нечистого, а разносят их вероотступники и содержатели пивных. И пред лицом гонений на носителей слова божьего благочестивые души еще более самозабвенно выступали в защиту и поддержку группы Шэрон Фолконер.
Дискуссии о возмещении убытков навели Элмера на прекрасную мысль о том, как можно еще более сократить расходы. К концу пребывания в городе евангелисты просто не вносили плату за снятый ими особняк. А потом письменно напоминали местному комитету о том, что по приезде им обещали предоставить помещение и, следовательно, вопрос исчерпан… Завязывалась оживленная переписка…
Одной из основных забот Шэрон было вовремя отправить спать своих людей. Подобно большинству актеров, они бывали страшно возбуждены после выступлений. У одних так расходились нервы, что они не могли уснуть, не просмотрев «Сатердей ивнинг пост»[112] «Сатердей ивнинг пост» — американский массовый журнал, рассчитанный на вкусы «среднего американца»., другие до собрания не могли проглотить ни крошки, а потом до часу ночи жарили яичницы-болтуньи и яичницы-глазуньи, поджаривали гренки и спорили, чья очередь мыть посуду. Несмотря на то, что все они были (если верить публичным заявлениям) убежденные и непримиримые враги проклятого алкоголя, некоторые из них время от времени были не прочь пропустить для бодрости кварту виски, а там начинались танцы и, естественно, веселье до упаду.
Нередко им крепко доставалось за это от Шэрон, но чаще она добродушно закрывала на все глаза. Да и слишком уж она была поглощена деловыми совещаниями с Элмером, чтобы должным образом следить за тем, что творится на вечеринках.
Лили Андерсон, бледненькая пианисточка, была недовольна. Она говорила, что надо ложиться пораньше и раньше вставать, что следует чаще ходить и устраивать домашние молитвенные собрания. Ей отвечали, что это уж чересчур, что нельзя так много требовать от людей, когда они уже отработали свои три часа в день и смертельно устали. Она напоминала им, что они делают божье дело и должны быть готовы, если потребуется, лечь костьми на своей работе. Они соглашались, что и так готовы, разумеется, но только не сегодня.
Вслед за днями, когда корнетист Арт Николс и скрипач Адольф Клебс поднимались в десять утра с такой тяжелой головой, что им приходилось сразу же опохмеляться, наступали другие дни, когда Арта и Адольфа охватывало истерическое благочестие, и они молились и каялись каждый в своей комнате и с дрожью в голосе завывали в священном экстазе, пока Шэрон наконец не выходила из себя и объявляла, что «неизвестно, что еще лучше — когда тебя ночью будит пьяный дебош или вопли „аллилуйя“». Но все-таки при случае она купила для них портативный фонограф и много пластинок с церковными гимнами и зажигательными танцами.
Хоть близость Шэрон почти убила в Элмере потребность в других возбуждающих средствах — табаке, алкоголе и отчасти в сквернословии, — все же прошел почти год, пока тяга к ним окончательно исчезла. Но мало-помалу он обрел полную уверенность в своих силах, в том, что ему обеспечена блестящая карьера на поприще служения богу. Честолюбие стало доставлять ему ощущения более сильные, чем алкоголь, и, уверовав в собственную добродетель, он был очень доволен собою.
То было праздничное, радостное, солнечное время. У него было все: его любимая, его дело, были слава и власть над людьми. Когда они выступали в Топике, мать Элмера приехала из Парижа послушать его. И когда она увидела, как ее сын держит речь перед двухтысячной толпой, тяжелые и мрачные сомнения, терзавшие ей душу с того дня, как он был изгнан из Мизпахской семинарии, рассеялись.
Теперь он чувствовал, что нашел свое место на земле. Евангелисты Шэрон признали его как своего второго руководителя, как человека более смелого, сильного и ловкого, чем любой из них, кроме Шарон, и следовали за ним, точно верные псы. В мечтах он уже видел тот день, когда женится на Шэрон, возглавит дело вместо нее, лишь изредка разрешая ей выступать в качестве приманки для публики, и сделается одним из крупнейших евангелистов Америки. Он нашел свое место; теперь, если ему случалось встречаться с собратьями-евангелистами, пусть даже самыми знаменитыми, он был доволен, но нисколько не робел.
Разве он и Шэрон не познакомились с таким прославленным евангелистом, как сам доктор Хауард Бенкок Бинч, этим величайшим из баптистов, сторонником буквального истолкования библии, директором «Школы проповедников истинного писания», издателем «Стража Вертограда», автором «Грубейших ошибок псевдонауки»? И разве доктор Бинч не отнесся к Элмеру как к сыну?
Доктор Бинч оказался в Джолиете во время выступлений Шэрон проездом в Эбнер-колледж, куда направлялся в связи с присвоением ему шестой ученой степени доктора богословия. Он позавтракал вместе с Шэрон и Элмером.
— Скажите, доктор Бинч, какие гимны, на ваш взгляд, действуют сильнее всего, когда призываешь к покаянию? — спросил Элмер.
— Что ж, скажу вам, брат Гентри, — тоном знатока отозвался его собеседник. — Я считаю, что на простые сердца ничто так не действует, как «Таков, как есть» и «Иисус, я возвращаюсь в отчий дом».
— Боюсь, что не согласна с вами, — запротестовала Шэрон. — Мне кажется… Хотя, разумеется, у вас, доктор Бинч, и опыта и таланта куда больше…
— Вовсе нет, дорогая сестра, — возразил доктор Бинч, бросив на Шэрон плотоядный взгляд, при виде которого у Элмера заныло сердце от ревности. — Вы молоды, но мы все отдаем должное вашему дарованию.
— Очень вам благодарна. Но я хочу сказать вот что: это чересчур вялые гимны. Мне представляется, что надо выбирать гимны зажигательные, от которых ноги ходят сами, как в танце, и несут вперед, прямо к скамье покаяния.
Забыв проглотить кусок жареной свинины, доктор Бинч добродетельно воздел свою дряблую белую руку.
— О сестра Фолконер, как меня огорчает, что вы употребляете слово «танец» в применении к евангелическому собранию! Что есть танец? Танец есть преддверие ада! Сколько невинных девушек встретили в танцзале соблазны, которые ввергли их в пучину страшного порока!
В течение двух минут — в тех же выражениях, какими пользовалась и сама Шэрон, — доктор Бинч просвещал их относительно танцев, закончив горячим призывом:
— Я умоляю вас не говорить, что ноги несут грешников к скамье покаяния, «как в танце»!
— Знаю, доктор Бинч, знаю. Я имела в виду освещенный писанием смысл: ведь сказано же, что «Давид плясал перед господом».
— Нет, мне думается, что тут смысл совсем иной. Жаль, что вы не знаете древнееврейского. Это слово надо бы переводить не «плясал», но «был движим духом».
— Неужели? Я и не знала. Я этим выражением воспользуюсь.
Все трое помолчали с ученым видом.
— Доктор Бинч, а какие приемы, по вашему мнению, вернее всего побуждают людей идти к алтарю, когда они не желают подчиниться святому духу?
— Я всегда для начала предлагаю поднять руки тем, кто желает, чтобы за него молились.
— Да? А не лучше ли предложить им встать? Раз уж человек встал на ноги, ему гораздо легче выйти в проход и подойти к алтарю. Когда он просто поднимает руку, он может и опустить ее раньше, чем вы его заметите. Мы дали указания нашим распорядителям, что как только кто-нибудь встает, они сразу подскакивают и предлагают: «Брат, может быть, пройдете вперед, пожмете руку сестре Фолконер и примкнете к защитникам Иисуса?»
— Нет, — заявил доктор Бинч, — я знаю по опыту, что бывает много нерешительных людей, на которых надо воздействовать постепенно. Возможно, впрочем, мы оба правы. Мой девиз как спасителя душ — да будет мне позволено применить к себе столь высокое звание — таков: всякий способ хорош, если помогает, грубо говоря, сбыть товар.
— Что ж, это правильно, — отозвался Элмер. — А скажите, доктор Бинч, что вы делаете с обращенными после того, как они выйдут к алтарю?
— Я всегда стараюсь устроить так, чтобы их можно было пригласить в отдельную комнату. Это дает им возможность по-настоящему глубоко продумать свой новый и важный шаг. А поскольку дверь закрыта, им уже не ускользнуть. Да, кстати, и толпа не разглядывает их, не смущает.
— Не очень убедительно, по-моему, — сказала Шэрон. — Я считаю, что человек, который вызвался стоять за Христа, должен найти в себе мужество не смущаться других людей. А какое впечатление производит на толпу необращенных большая группа алчущих спасения у скамьи покаяния! Согласитесь, брат Бинч, — простите: доктор Бинч, — ведь многие из тех, кто приходит на собрание, только чтобы убить время, невольно заражаются и проникаются верой, видя, как глубоко потрясены другие.
— Нет, мне все же кажется, что гораздо важнее произвести глубокое впечатление на каждого отдельного обращенного, чтобы каждый, уйдя от вас, стал, если можно так выразиться, вашим вербовщиком. Впрочем, пусть каждый пользуется своим методом. Оговариваюсь: при том условии, что с нами и за нас господь.
— Скажите еще, доктор Бинч, — попросил Элмер, — как вы ведете подсчет ваших обращенных? В последнем городе, где мы были, кое-кто из пасторов обвинял нас в том, будто мы передергиваем цифры. Что вы берете за основу при подсчете?
— Мы считаем — мы, кстати, пользуемся счетной машиной — каждого, кто выйдет вперед и пожмет мне руку. Пусть даже иные из них старые прихожане, чья вера лишь разгорается с новой силой — что из того? Разве не столь же почетно вызвать к новой духовной жизни тех, кто, познав ее, затем утратил?
— Разумеется. Мы тоже так считаем. И, знаете, сколько нам пришлось терпеть нападок в этом дурацком городе! Мы — я хочу сказать, сестра Фолконер — испробовали новый прием. Мы заклеймили позором наиболее грязные притоны и кабаки и назвали их. Даже с указанием улицы и номера дома. Наш выпад произвел сенсацию; народ повалил к нам валом в расчете на то, что мы назовем и другие подобные места. По-моему, неплохая тактика. На той неделе испробуем ее здесь. И грешники исполнятся страха божия, и к тому же очко в нашу пользу!
— Однако и здесь есть свои опасные стороны, — молвил доктор Бинч. — Я бы вам не советовал… Дело в том, что в подобных нападках вы легко можете задеть кого-нибудь из влиятельных прихожан, тех именно, кто оказывает наибольшую материальную поддержку делу спасения. Они часто являются владельцами домов, которые бесчестные люди используют для низменных целей; и хотя они сами, конечно, сокрушаются по этому поводу, но все же, перечислив в своем выступлении адреса злачных мест, вы можете лишиться поддержки владельцев. Да на таком деле тысячи долларов можно потерять! На мой взгляд, бичевать порок вообще и более мудро и даже более соответствует духу христианства.
— А сколько у вас музыкантов в оркестре, доктор Бинч? — спросила Шэрон.
— Стараюсь, чтоб было как можно больше. С собой вожу пианиста, скрипача, барабанщика и корнетиста, ну, и, кроме того, солиста-певца.
— Вам известно, конечно, что кое-кто возражает против скрипки?
— О да. Но я их убеждаю тем, что нельзя отдавать все виды искусства на откуп дьяволу, — пояснил доктор Бинч. — Притом, как я убедился, красивая мелодия, в хорошем исполнении, медленная и грустная, настраивает людей на такой лад, что они идут к вам с открытым сердцем и открытым кошельком. Кстати, раз уж об этом зашла речь — как у вас со сборами в последнее время? И какую вы применяете систему?
— Да грех жаловаться, — ответила Шэрон. — Но мне и нужно много, я ведь содержу сиротский приют. Мы придерживаемся системы добровольных даяний в последний день… Таким образом мы собираем больше, чем каждый город мог бы гарантировать нам заранее. Если призыв к добровольным приношениям звучит достаточно убедительно, результаты, как правило, бывают очень недурны.
— Да, у меня та же система. Только мне не нравится термин «добровольные даяния» или «благодарственные приношения». Их до того уж затаскали второразрядные евангелисты — среди них, должен с прискорбием сознаться, есть и такие, что больше пекутся о своих доходах, чем о служении всевышнему, — что эти слова приобрели торгашеский оттенок. Я употребляю в своих воззваниях термин «приношения любви».
— Об этом следует подумать, доктор Бинч, — вздохнула Шэрон. — Но как трагично, что нам, несущим людям благую весть о спасении… ведь если бы только этот печальный мир внял нашим словам, всем его горестям и затруднениям пришел бы конец, — а нам приходится быть практичными и собирать деньги на свои расходы и на благотворительность! О, мир не сумел еще оценить евангелистов! Подумайте, как мы можем помочь приходским священникам! Тошно слушать разговоры этик пасторов о том, будто они могут сами проводить кампании по возрождению веры! Разве они представляют себе хотя бы, как за это взяться? Это особая профессия! Надо приемы знать. Не сочтите меня нескромной, но я беру на себя смелость утверждать, что мне известно, чем и как заставить людей вернуться к вере.
— Не сомневаюсь в этом, сестра Фолконер, — согласился Бинч. — Скажите, а как вы и брат Гентри относитесь к объединенным собраниям?
— Самым положительным образом, можете быть уверены! — воскликнул брат Гентри. — Мы никогда не выступаем, не заручившись поддержкой всех пасторов-евангелистов города!
— Думается, что напрасно, брат Гентри, — покачал головой доктор Бинч. — Мой опыт говорит, что удачнее всего проходят те собрания, что организованы с участием нескольких приходов, но уж зато непременно первоклассных. А когда связываешься со всеми, то приходится иметь дело и с настоятелями крохотных захолустных церквушек, которые получают по тысяче в год, а тоже считают себя вправе лезть со своими предложениями! Нет, сэр! Я предпочитаю сотрудничать с почтенными пасторами богатых городских приходов — эти привыкли вести дело на широкую ногу и не станут брыкаться, если даже ты и увезешь из города приличную сумму!
— М-да. В этом есть резон, — сказал Элмер. — Нам как раз то же самое как-то говорил евангелист Билл Баттл — вы с ним знакомы, вероятно?
— Да, но надеюсь, вы не питаете симпатий к брату Баттлу? — взволновался доктор Бинч.
— О нет! Я, во всяком случае, — никаких! — поспешила заявить Шэрон (то была супружеская «шпилька» в адрес Элмера).
— Это прохвост! — фыркнул доктор Бинч. — Ходят слухи, что его бросила жена. И отчего это в столь благородном деле, как наше, попадается столько проходимцев? Взять хотя бы доктора Мортонби! Выдает себя за ярого сторонника буквального толкования библии, а сам в таких отношениях со своей певичкой… о, вы бы в ужас пришли, сестра Фолконер, если б я вам рассказал о моих подозрениях…
— Да, знаю, знаю. Я сама с ним не встречалась, правда, но слышала о нем чудовищные вещи, — горестно вздохнула Шэрон. — А Везли Зиглер? Говорят, он пьет. И это евангелист! Да если б кто-нибудь из моих сотрудников выпил хоть глоток спиртного, я бы его выставила в ту же минуту!
— Правда ваша, правда ваша. Действительно ужасно! — сокрушался доктор Бинч. — А как вам нравится этот шарлатан Эдгар Эдгарс? Совершенно неприличный тип, в прошлом — игрок! А что за отвратительный жаргон! У-у! Лицемер!
С радостным воодушевлением все трое наперебой заговорили о недостатках своих конкурентов от евангелизма: один — невежда, другой — подделывает чеки, третий — не тверд в вопросе о втором пришествии — и столь же радостно заключили, что единственные образованные и высоконравственные евангелисты во всей Америке — это доктор Бинч, сестра Фолконер и брат Гентри. И завтрак завершился восторженной благодарственной молитвой.
— Этот Бинч гнуснейший фанфарон и мошенник во всей Америке! — немного погодя говорила Элмеру Шэрон. — И насчет Ионы не тверд и, говорят, табачок жует, а туда же, корчит из себя персону! Скажите, величина! Ты смотри осторожнее с ним, — добавила она. — Ох, милый, милый ты мой!
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления