Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Финикийский корабль
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГДЕ МНОГО ЗОЛОТА МНОГО ПЕЧАЛИ

1. КОРАБЛЬ ПОШЕЛ ПО МОРЮ

Корабль находился в Сидоне и должен был выйти в море на рассвете.

Поэтому мы с вечера уже были в городе на набережной Северной гавани, где приютились среди тюков, кувшинов и свернутых канатов. На столбе в большой каменной чаше горело земляное масло[19]Земляное масло — нефть., освещая дрожащим светом дощатые сходни корабля. За ним теснились другие корабли, теряясь во мраке.

Ам-Лайли сидела около меня, завернувшись в белый шерстяной плащ. Я лежал, положив голову ей на колени. Софэр, обняв рукой свой полосатый мешок, дремал, вздрагивая по временам, и то и дело спрашивал:

— Не показалось ли солнце?

Я смотрел, как взад и вперед проходили темные фигуры носильщиков, тащивших на корабль тюки, и не мог дождаться, когда же нас впустят на корабль.

Невдалеке горел костер. Вокруг него сидели люди в странных одеждах, непохожие на наших авалинских рыбаков. Один из них рассказывал:

— Морскую корову можно вызвать из глубины моря, если в тихую погоду, когда нет ветра, сидеть на носу корабля, жалобно плакать и звать:

«Малюточка, выйди ко мне, моя крошка». Она подплывет и высунет из воды свою тупоносую морду с длинными, как ножи, двумя передними зубами. Тут ты не зевай и скорее ударь ее гарпуном в глаз или в бок под левую лапу, а то она зубами схватит за край борта и перевернет корабль…

— Что ты рассказываешь про корову, — перебил другой голос. — Я вот своими глазами видел сказочный корабль, который свободно и без вреда погружается в морскую пучину, ныряет там, как утка, и снова всплывает на поверхность когда захочет. Это был корабль знаменитейшего из морских пиратов Лала-Зора, прозванного «Князем моря»…

— И ты его видел? И ты остался жив? Да из лап этого охотника за людьми не спасается никто!

— А я его не только видел, но и побывал на его сказочном, чудесном корабле…

— Рассказывай, только не завирайся! — воскликнули сидевшие у костра.

Я насторожил уши и подполз к ним ближе. Рассказчик продолжал:

— Вы не смотрите, что я калека, волочу ногу и плохо владею одной рукой. Не всегда это было так. Раньше я был лихой, сильный моряк и славился как лучший гарпунщик при охоте на китов…

— Не зовут ли тебя Ионой? — прервал один из слушателей и подмигнул другим. — Я слышал о пророке Ионе, которого проглотил кит, пожевал и выплюнул обратно. Не с тех ли пор ты сделался калекой?

— Меня зовут не Ионой, и я в пасти кита не побывал, но я был в жестких лапах зубастого Лала-Зора, а это пострашнее кита. Я служил тогда на кораблях иудейского царя Соломона, посланных в богатейшую страну Офир за золотом. Всего было сорок кораблей, и на каждом насчитывалось по сто моряков — все наши смелые сыны Анат.

— И ты, конечно, был лучше всех?

— Вероятно, я не был плохим, если меня сделали гарпунщиком на переднем корабле. Командир эскадры гнался за Лала-Зором, а корабль этого «Князя моря» можно узнать издалека: у него красные паруса, выкрашенные драгоценной пурпурной сидонской краской[20]Финикия славилась изготовлением пурпурной краски, добываемой из раковин особой породы морских улиток.. Наш грозный командир был уверен, что Лала-Зор от него не ускользнет. Ветер стих, паруса обвисли, и наши суда подходили к разбойнику с двух сторон на веслах. Я был, как уже сказал, на переднем корабле, приготовив гарпун. Вдруг вижу: корабль Лала-Зора больше не движется. Красные паруса полощутся на слабом ветерке, и весла убраны. «Что за притча? — думаю. — Изменили Лала-Зору его молодцы?

Не хотят ли выдать его живьем?» И вдруг паруса быстро свернулись, мачта плавно опустилась на корму, и все люки закрылись крышками… А мы все подплываем ближе: «Гарпун! — закричал с мостика кормчий. — Гарпун ему в бок, это рассеет колдовство!» А мы уже совсем близко, скоро сцепимся бортами. Я метнул гарпун, и он вонзился в корабль Лала-Зора, точно это был мягкий, живой бок дельфина. А конец веревки вдруг обвился вокруг меня, как змея.

— Колдовство! Явное колдовство! — воскликнули голоса.

— Верно, что колдовство, — продолжал рассказчик, — потому что на моих глазах корабль Лала-Зора вдруг погрузился носом в бурные волны и быстро стал уходить под воду и меня утащил с собой…

— Вот враль-то! — воскликнул кто-то. — Разве могут корабли с живыми людьми по своей воле всплывать или погружаться в морскую пучину? Этого нет и никогда не будет! Здравый рассудок нам говорит, что Ваал, Молох и другие великие боги так премудро устроили этот мир, что человек ходит по земле, рыба плавает под водой, а журавль, орел и другие птицы летают по воздуху…

— А разве Икар, сын искусного мастера Дедала, не летал по воздуху?

— Это все сказки.

— Не спорьте! Продолжай! Расскажи, видел ли ты Лала-Зора? Говорил ли с ним?

— Видел, и случилось это так…

Громкий окрик прервал разговоры:

— Кому на корабль? Идите по порядку, не толкайтесь на мостках!

Мать обняла меня так крепко, точно кто-то хотел меня оторвать от нее.

— Смотри, Эли, непременно разыщи отца и узнай, что с ним. А если он умер, то сходи на его могилу, поклонись ей и поставь одну чашку с кашей, другую с маслом. А затем не оставайся ни одного лишнего часа, торопи доброго Софэра-бобо скорее возвращаться домой. Да не подходи близко к борту корабля, а то упадешь в море…

— Чего ты боишься, Ам-Лайли, я же не маленький! Зато я увижу новую землю и проеду на большом настоящем корабле!

Я обнял ее, схватил свой мешок с лепешками и кувшин с молоком и вслед за Софэром пошел по мосткам на корабль. Мы не знали, куда пройти. Корабль раньше казался большим, пока строился, а теперь он был так завален разными тюками, что на нем было очень тесно. Мимо нас пробегали корабельщики, толкаясь и наступая на ноги.

— Э, да это знакомые: старый дуб с желудем! (Я узнал стройного моряка, который мне объяснял на берегу, как строят корабль.) И вы тоже едете? Куда? В Яфо? Ладно. Полезайте туда, наверх! — Он показал в угол корабля.

Старик с трудом пробрался наверх; мы растянулись на мешках, недалеко от площадки рулевых, и оттуда смотрели, что делается на корабле.

Перед нами сидели на одиннадцати скамьях полуголые гребцы с длинными волосами, обросшие косматыми бородами. Некоторые из них были прикованы за ногу. Одни дремали, прислонившись к борту, другие переговаривались грубыми голосами. Между ними посредине возвышалась толстая мачта, и на ней была прикреплена канатами поперечная балка с подобранным парусом. На корабле собралось много путников. Они сидели среди своих вещей, шумели, спорили и бранились.

— Готовься! — прогремел звучный голос. На площадке кормчего стоял знакомый моряк и, приставив медную трубу ко рту, выкрикивал приказания:

— Снимай мостки!

Доски, которые вели на корабль, поползли на берег, подхваченные рабочими. Мне стало страшно и грустно, захотелось прыгнуть назад, на берег, где виднелся в тумане рассвета белый плащ Ам-Лайли.

— Отдавай причалы!

Два толстых каната, обмотанные вокруг столбов набережной, ослабли, плеснули по воде, их втащили на корабль. Моряки длинными шестами оттолкнулись от берега, и мы бесшумно двинулись вперед.

— Весла! — прозвучал голос кормчего.

— Весла! — повторил голос надсмотрщика.

Гребцы зашевелились, взмахнули веслами и опустили их на воду. Щелкнул бич, и раздался крик — это хлестнули одного гребца, который не успел вовремя опустить на воду весло.

— Вперед! Раз! Раз! Раз! — кричал надсмотрщик, стоя на мостике посредине между скамьями и выстукивая равномерно молотком по деревянной доске.

Гребцы, вцепившись в толстые рукоятки весел, приподнимались, откидывались назад, точно падая на спину, затем грудью нажимали книзу бабки весел. Корабль ровно заскользил по темной тихой гавани Сидона.

Мы подплыли к узкому выходу в море, где на двух каменных столбах пылали дымные огни. Голос из темноты прогудел:

— Кто плывет?

— «Кокаб-Цафон»[21]Кокаб-Цафон — по-финикийски «Северная звезда»., владелец — Макар из Сидона, — отвечала труба кормчего.

— Проходите с миром! — ответил тот же голос.

Стражники, закутанные в темные плащи, с копьями в руках, равнодушно смотрели, как мы проплывали мимо каменных столбов.

Я оглянулся. Пристани уже не было видно. Впереди гудело бурное море.

Как только мы миновали каменные стены мола, нас окружил туман. Волны подхватили корабль и обдавали нас брызгами.

Небо за Ливанским хребтом быстро разгоралось, и, когда выглянуло солнце, клочья розового тумана поплыли над темно-лиловым морем и вскоре растаяли.

Я достал из мешка две лепешки и дал одну Софэру, но он отмахнулся, закрыл голову концом плаща и бормотал, указывая на море:

— Жизнь наша пройдет, как след облака, и рассеется, как туман, разогнанный лучами солнца. О свирепые волны, вы начали укачивать и мучить меня! Куда спокойнее ехать на ослице!

Я стал есть лепешку и заметил, что кто-то пристально смотрит на меня.

Это был первый из гребцов, стройный, мускулистый, с длинными, до плеч, волосами, еще безбородый.

Вероятно, ему было всего лет восемнадцать. Улыбаясь, он глядел то на меня, то на лепешку. Гребец упорно, под стук молотка надсмотрщика, греб большим веслом, побрякивая цепью на одной ноге. Я спустился к нему и положил возле него на скамье пару лепешек. Продолжая грести одной рукой, он хотел другой взять хлеб. Но надсмотрщик концом бича хлестнул его по голой спине. Гребец только поморщился, весело подмигнул мне и продолжал грести. В это время раздался голос кормчего:

— Убрать весла!

Надсмотрщик громко повторил:

— Убрать весла!

И все двадцать два гребца разом подняли весла кверху и сложили их вдоль борта. Они были уже мокры и вытирали пот, обильно стекавший по груди.

— Эвхаристе, эвхаристе![22]Эвхаристе — по-гречески означает «благодарю». — говорил гребец, уплетая мои лепешки.

Другие гребцы горящими и жадными глазами смотрели на меня. Я принялся было развязывать мешок, но Софэр строго сказал мне:

— В дороге больше всего береги хлеб, сандалии и посох.

Я проскользнул вперед, на нос корабля, и оттуда стал наблюдать, как один корабельщик ловко взобрался по мачте наверх, прошел вдоль поперечного бруса и быстро распустил веревки, которые поддерживали свернутый наверху парус.

Клетчатое полотно паруса упало, надулось, и ветер погнал корабль.

Качка уменьшилась, не стучали и не скрипели весла, только слышно было, как ветер гудит в снастях и всплески воды разбиваются о крутые бока корабля.

2. МЕШОК БЕЗ ХОЗЯИНА

Я растянулся на передней палубе[23]Финикийские корабли в древнейшие времена имели палубы около носа корабля и около кормы. Середина корабля была открытая. на носу корабля и смотрел в прозрачную зеленоватую глубину моря, где иногда мелькали голубые тени больших рыб.

Невдалеке лежало несколько путников; опустив головы на свои шерстяные мешки, затканные разноцветными узорами, они спали, утомленные целой ночью ожидания. Около них громоздились кожаные тюки и затянутые материей корзины, в которых обычно перевозят финики, смоквы и другие плоды.

Поблизости лежал путник, покрытый абаем[24]Абай — широкий финикийский шерстяной плащ с белыми и черными полосами., из-под которого виднелись две загорелые ноги; на одной, пониже колена, выделялся белый косой шрам. Я свернулся, прищурив глаза от яркого солнца; мне видно было горбоносое лицо незнакомца.

Вдруг один его глаз приоткрылся, посмотрел в мою сторону и закрылся опять. Незнакомец не спал, а только притворялся спящим. Я повернулся на другой бок и стал глядеть на берег нашей Сидонской страны.

В туманной дали, точно гребень громадного дракона, тянулся Ливанский хребет, и высоко в небо уходили его голые розоватые каменные вершины.

Поросшие лесом отроги гор подползали к самому морю. Кое-где над садами подымались одинокие пальмы, и ветер раскачивал их перистые верхушки.

Я перевел взгляд опять на палубу корабля. Меня поразило, что один большой кожаный мешок как-то зашевелился. Посредине образовалась дыра, которая все увеличивалась, и наконец сквозь нее просунулась тонкая рука.

Эта рука мне показалась знакомой — на ней были рыжие веснушки. Рука протянулась к соседней корзине, осторожно отодрала и приподняла край пришитого покрывала и стала оттуда перетаскивать к себе в мешок спелые смоквы. Потом эта рука остановилась и стала делать мне какие-то знаки.

Как же мне было не узнать этой руки? В ней обычно находилась редька, а то и две. Но как Гамалиель попал на корабль, да еще в кожаный мешок?

Потом вдруг рука исчезла, и мешок сделался опять неподвижным. Я услышал, как за моей спиной путник зашевелился и заговорил с соседом.

Я встал, прошел по кораблю мимо отдыхавших гребцов и поднялся на площадку, где должен был стоять кормчий. Он полулежал на коврике, а на его месте стоял один из корабельщиков и отдавал приказания рулевым.

Опустившись на колени на краю коврика, я ждал, чтобы кормчий заговорил со мной. Его спокойные глаза смотрели вдаль. В ухе блестела маленькая медная сережка. На шее висела бронзовая цепочка с зеленым камнем, который приносит здоровье.

Я кашлянул, чтобы привлечь его внимание.

— Акулу видел? — спросил он, не поворачивая головы. — Смотри туда: видишь, по воде скользит ее косое перо?

Я посмотрел, куда указывал моряк, и на блестящей от солнца поверхности воды увидел косой темный плавник морского чудовища.

— Она идет за нами по пятам от самого Сидона, — сказал кормчий, — и все надеется, что кто-нибудь умрет и его выбросят за борт…

— А я пришел сказать, — прервал я моряка, — что здесь на корабле в мешке спрятан один наш мальчик из Авали.

Кормчий приподнялся и строго посмотрел на меня.

— Смотри говори правду!

— Взгляни сам! Может быть, его украли, чтобы продать в рабство.

— Пойдем, покажи мне!

Кормчий спустился по лесенке, и мы пробрались на нос корабля. Кожаный мешок теперь отодвинулся в сторону и лежал около самого борта.

Кормчий нагнулся над мешком, толкнул ногой и стал ощупывать толстую воловью кожу.

— Чей это мешок? — обратился он к лежавшим в разных положениях путникам. — Чей мешок, я спрашиваю?

Лежавшие поворачивались, подымались, некоторые подошли к мешку, но никто не признавал его своим.

— Разбудите-ка еще тех молодцов! — указал кормчий на людей, среди которых лежал путник со шрамом на ноге.

Их растолкали. Человек со шрамом на ноге, притворно зевая и усердно протирая глаза, отвечал:

— Не знаем, не знаем мы этого мешка. Зачем напрасно будите?

Тогда кормчий разрезал ремешки, которыми были затянуты края мешка.

Оттуда показалась взъерошенная голова Гамалиеля, а потом вылез и он сам.

Он держал в руке несколько смокв.

— Ты как сюда попал? — спросил кормчий.

Гамалиель замычал в ответ и показал лицом и руками, что он немой и не может говорить.

— Это наш авалинский мальчик, сын рыбака, — сказал я и закричал:

— Гамалиель, косой заяц, да говори же ты!

Он бросился ко мне и стал шептать мне на ухо:

— Не могу я говорить. Те люди, которые меня схватили и засунули в этот мешок, мне приказали молчать, о чем бы меня ни спрашивали. Иначе они меня выпотрошат, как куренка.

Гамалиель зажал рот ладонью и, со страхом оглянувшись кругом, снова стал мычать, трясти головой и больше не отвечал на вопросы.

— Ну-ка, пойдем со мной к управителю корабля, — сказал кормчий, взяв Гамалиеля за руку.

Под площадкой на корме была устроена маленькая каюта с окошком, затянутым пестрой занавеской. Оттуда выглянул старый человек. Кормчий рассказал, в чем дело. Управляющий кораблем пропищал в окошко:

— Я сюда поставлен нашим хозяином Макаром, чтобы ничего на корабле не пропало и чтобы богатства Макара росли и множились. Если мешок не имеет владельца и найден на корабле моего хозяина, значит, он будет принадлежать ему. Хитрый мальчишка не хочет говорить, потому что он лгун и обманщик и хотел проехать даром. В наказание за обман мальчик тоже станет рабом Макара.

Тут Гамалиель вытаращил глаза и завопил:

— Я сын свободного сидонского рыбака! Мы никогда рабами не были, и я тоже не хочу быть рабом!

— Я так сказал, и так будет! Кормчий Бен-Кадех, держи его около себя, а если он захочет убежать, надень ему на шею деревянную колодку.

Управитель задернул занавеску, и оттуда послышался его тонкий, визгливый кашель.

Кормчий взял за руку Гамалиеля и пошел с ним наверх, на площадку.

Гамалиель не упирался, перестал плакать, почесал затылок и еще больше растрепал свои вихры.

— Как только за мной станут меньше смотреть, я убегу, — шепнул он мне.

Мы с Гамалиелем сели. Кормчий стоял, расставив ноги. Лицо его было угрюмо, и он не глядел на нас. Про себя я бранил его за то, что он не хочет помочь Гамалиелю. Вдруг мой товарищ воскликнул:

— Смотри, Эли, на эти лодки! Здесь ведь ловят рыбу наши авалинские рыбаки.

Стая черных лодок широко рассыпалась по морю. Рыбаки тянули и выбирали в лодки длинный невод. Рыба, застрявшая в петлях сетей, сверкала серебряными искрами.

— Эли, берегись человека со шрамом! — крикнул Гамалиель, вскочил на борт корабля и спрыгнул в воду.

Быстро поплыл он к лодкам. Он плавал хорошо, как сын рыбака. Но до лодок было не близко.

На ближайшей я узнал старого рыбака Месуллама, его трех сыновей — Харима, Элама и Асура. Только бы Гамалиель доплыл до них — они уж никому не отдадут его!

Кормчий сделался грозным и страшным. Схватив трубу, он закричал:

— Скорее весла! Спустить парус!

Надсмотрщик гребцов повторил его крик. Защелкал бич, будя заснувших гребцов, и двадцать два тяжелых весла ударили по воде. Завизжал деревянный блок, и перекладина с парусом плавно скользнула вниз.

— Правой назад, левой вперед! — кричал кормчий.

Гребцы напряглись. Правые, вскочив, изо всех сил гребли веслами назад, левые нажимали вперед, и корабль, сдерживая бег, повернулся и направил нос в сторону Гамалиеля.

Кормчий, пригнувшись, стоял, как хищный зверь, готовый прыгнуть. В руке он держал тяжелый гарпун с острым крюком на конце. Неужели он так предан хозяину, что хочет пронзить гарпуном худенькую спину Гамалиеля? Мой товарищ, извиваясь, как угорь, плыл вперед, иногда оглядывался и старался скорее отдалиться от корабля.

— Весла вперед! — кричал кормчий.

Корабль дрогнул под ударами весел и усилил ход. Мы уже были недалеко от Гамалиеля. Я видел ясно его мокрые, слипшиеся волосы и как он сплевывал воду, попадавшую ему в рот.

Тут я заметил невдалеке от Гамалиеля блестящий черный плавник акулы.

Он несся по воде, как нож, чертя за собой пенящуюся полосу. Сейчас чудовище приблизится, повернется брюхом кверху и острыми зубами схватит добычу. В прозрачной зеленоватой воде затемнело коричневое туловище акулы, засветилось ее белое брюхо с темными пятнами. В это время, со свистом рассекая воздух, пронесся тяжелый гарпун, брошенный уверенной рукой кормчего, и впился в толстый живот акулы. Она сделала громадный прыжок. Ее хвост взметнулся, и она скользнула мордой вниз, желая скрыться в темной глубине моря. Но крепкая крученая веревка, привязанная к гарпуну, натянулась, как струна, и удержала чудовище. Темно-красной кровью замутилась вода.

— Правой назад, левой вперед! — загремел голос кормчего.

Опять запенилась вода под веслами гребцов, опять повернулся корабль.

— Подымай парус! Убирай весла!

Перекладина с парусом опять поднялась к вершине мачты, полотно наполнилось ветром.

— Жирная свинья! — со смехом сказал кормчий, грозя кулаком акуле. — Теперь целую неделю ты будешь кормить своим салом наших гребцов.

Мне видно было, как седая борода рыбака Месуллама склонилась над водой: с одним из сыновей он втаскивал в лодку тощего Гамалиеля. Рыбаки что-то кричали, а наш корабль, подгоняемый ветром, уже несся прочь от авалинских лодок.

Шесть корабельщиков подтягивали еще живую акулу, а двое стояли с поднятыми тяжелыми железными топорами, чтобы добить ее.

3. ВДОЛЬ ФИНИКИЙСКОГО БЕРЕГА

Наш корабль был хорошо построен: он быстро шел, обгоняя другие крутобокие корабли, легко слушался рулевых весел, плавно поворачиваясь туда, куда нужно было кормчему.

Мы плыли на юг вдоль берега. Останавливались около большого селения Сарепта. Затем миновали богатый город Тир.

— Стены его выше и крепче сидонских, — сказал Бен-Кадех. — В его гавани тоже есть узкий вход, который на ночь загораживается крепкими цепями.

Миновали большие селения: Ахзип, Акка и Дор. Впереди был город Яфо, где мы постараемся узнать у какого-то Маллуха о судьбе отца.

Корабль сделал три остановки: южнее Белого мыса, близ городка Дора и около устья речки Фалик. В небольших гаванях было тихо, и корабль не качало. Путники перебирались на берег, разводили костры и варили еду.

Некоторым гребцам тоже разрешали сходить на берег. Они варили в большом котле куски акулы с луком и чесноком и потом относили еду гребцам, которые оставались на корабле. Прикованные к скамьям стучали веслами и требовали, чтобы их также отпустили на берег. Надсмотрщик издали бранил их и щелкал плетью.

Все корабельщики на ночь вооружались копьями и прицепляли к поясам широкие мечи. Опасались они нападения или бегства гребцов — не знаю, но неподвижные фигуры часовых стояли на страже: один на площадке кормчего, а другой — на носу корабля.

Каждую ночь Софэр привязывал к своей руке конец моего шерстяного пояса. Но раза два, пока Софэр спал, я отвязывал пояс и бегал на берег послушать рассказы путников о приключениях в далеких странах.

Корабль подходил к Яфо.

Последние клочья утреннего тумана убегали вдаль и таяли в лучах солнца. Большие валы катились по морю и расшибались в белую пену, ударяясь о темную гряду скалистых рифов.

Как же проскочить через эти рифы, где вода бурлит и пенится, готовая все разбить в щепки?

А за рифами виднелся Яфо — маленький городок, окруженный зубчатой стеной. Его домики, белые и желтые, как будто взгромоздились один на другой на склоне желтого каменного холма.

Позади рифов, у самого берега, покачивалось несколько кораблей.

Множество бревен лежало на песчаных отмелях, и люди по пояс в воде перетаскивали их на берег. Эти бревна привезены были из Сидона для дворцов царя Соломона.

Узкие лодки с высоко поднятым носом и кормой окружили наш корабль и заплясали над прозрачной бездной моря. Загорелые полуголые лодочники кричали путникам, предлагая свезти их на берег.

Управляющий кораблем, пошатываясь и скривив заспанное лицо, вышел на палубу, одетый в нарядную малиновую одежду с золотой бахромой и украшенный дорогими перстнями и золотыми браслетами на пухлых руках. Он с озабоченным видом приказывал кормчему:

— Подъезжай к самому берегу! Веди корабль осторожнее через рифы…

Бен-Кадех грубо оборвал его:

— Ты мешаешь мне! Я сам знаю свое дело. Ведай грузами, а не командуй.

Если ты будешь вмешиваться, корабль сядет на камни, как перевернутая черепаха.

Бен-Кадех стоял на площадке, уверенный и спокойный, и все гребцы глядели на него, ожидая движения его руки. Парус был спущен, весла вспенили воду, и корабль понесся на рифы. Когда мы к ним приблизились, могучий вал подхватил корабль и перебросил его через черные камни прямо в тихую бухту. Здесь корабль пристал к отмели, корабельщики прикрепили его канатами к скале и спустили лесенку. Первым сошел управляющий. Когда он ступил на твердую землю, ему подали чашу с вином. Он плеснул вина на землю и выпил остальное. Затем поднял руки кверху, благодаря бога Ваала за то, что он спас его от всех страшных опасностей моря. Он позабыл только поблагодарить кормчего Бен-Кадеха, который построил такой хороший корабль и умел вести его по бурным волнам. Софэр подошел к управляющему:

— Я весь путь от Сидона ехал с тобой на корабле и не знал твоего имени…

Управляющий вытянул губу и растопырил все пальцы, сверкавшие драгоценными камнями.

— Разве ты никогда не слыхал о Маллухе, главном управителе сидонского купца Макара, у которого тысяча золотых слитков?

Софэр воскликнул:

— Но ведь я нарочно приехал сюда в Яфо, чтобы повидать тебя, о Маллух Великолепный! Меня к тебе послал твой хозяин Макар, и он сказал, что я как лекарь могу помочь тебе. Мне нужно разыскать одного сидонца — плотника, по имени Якир, отца этого мальчика, и только ты можешь помочь мне в этом.

— Могу ли я помнить всех муравьев, которые проползли передо мной по дороге? Могу ли я помнить имена всех рабочих, которые проехали через Яфо?

Все они отправились по приказу царя Хирама — да будет он всегда жив, здоров и невредим! Впрочем, я сейчас еду в Иерусалим. Отправляйся туда же, и там уж ты все узнаешь. Разыщи мой дом — всякий укажет дом сидонца Маллуха. И не забудь взять с собой все лекарства против болезни живота — может быть, ты вылечишь меня.

Маллух подошел к серому мулу, нарядно убранному лентами и колокольчиками. Слуги подняли и посадили его на мягкие подушки, укрепленные ремнями на спине животного. Окруженный множеством людей, прибывших встречать его, Маллух поехал к городским воротам Яфо. Впереди него шли два скорохода, разгоняя палками встречных. Они кричали:

— Дайте дорогу блистающей светлости Маллуха Великолепного!

Софэр торговался с поселянами, обернутыми в дырявые полосатые абаи.

Они тащили осликов и предлагали отвезти нас обоих до самого Иерусалима.

Дешевле всех просил один поселянин, имевший двух больших, но очень тощих ослов, которые, по его словам, были сильны, как верблюды, и быстры, как олени. Софэр сел на одного осла, на другого навьючили наши мешки. Я пошел рядом, а погонщик ударял хворостиной ослов и покрикивал:

— Ну, ну, красавчики, скорей вперед! Скорей пройдете — скорей вернетесь!

Погонщика звали Хасабия. Он повел нас на площадь около городских ворот, где собирались путники, идущие в Иерусалим.

— Одним нельзя ехать, — сказал он. — Нападут разбойники, отберут моих ослов, снимут последнюю одежду, потопчут ногами и бросят в поле. Надо подождать, когда будет много людей и придут воины.

На площади собрались путники, пешие и на конях. Все ждали прихода воинов. Они вскоре пришли и пригнали целую толпу поселян, истощенных и оборванных. Поселяне бранились и кричали воинам:

— Зачем вы нас увели с полей? Нам надо собирать жатву. Кто за нас будет работать?

— Идите, идите! — отвечали воины и толкали их копьями. — Не мы виноваты, что гоним вас. Царь Соломон строит храм и дворцы. Ему нужны работники — каменотесы и землекопы. Его право делать с вами все, что он захочет.

Но поселяне отвечали:

— Какое это право? Царь сгоняет наших сыновей и заставляет бежать перед его колесницей, бесплатно пахать его пашню и собирать ему жатву. И дочерей наших также принуждает растирать ему благовонные мази, готовить еду для слуг его. Он отнимает лучших быков, ослов и овец, так что все мы стали нищими, а утешителя у нас нет…

Воины направили острия копий на поселян, труба зазвучала, и весь караван в клубах пыли, с шумом и криком тронулся в путь. Погонщик Хасабия шепотом объяснял:

— В Иерусалиме правит страной мудрый царь Соломон. У него тысяча жен, и он строит каждой жене по дворцу. Надо их разместить со всеми их служанками, каждую в отдельном доме, чтобы они не ссорились, а мы, поселяне, всех их кормим, и нам остается только голод.

В городских воротах стояли стражники, и каждый проходивший мимо должен был им отдать что-нибудь: кусок хлеба или луковицу.

Потянулись зеленые сады, где сквозь запыленную листву желтели «золотые яблоки»[25]«Золотыми яблоками» в древности назывались апельсины.. Затем раскинулись привольные луга, где паслись стада царя Соломона[26]Эти Саринские луга, знаменитые в древности плодородием и цветами, теперь обратились в раскаленную пустыню.. Далее тоскливо желтела раскаленная каменистая равнина.

Иногда попадались посевы поселян и низкие, сложенные из камней их закоптелые хижины.

Вдоль пути иногда встречались башни, окруженные земляным валом. На верхних площадках стояли воины и, приложив руку к глазам, смотрели, пока мы проходили мимо.

— Здесь бродят шайки разбойников — это все поселяне, убежавшие от царского гнета, — объяснял погонщик. — Поэтому для охраны караванов царь Соломон вместе с царем тирским Хирамом поставил по дорогам отряды воинов.

Но сами воины обирают путников не меньше, чем разбойники. И опять утешителя у нас нет…

К вечеру караван остановился на берегу небольшого ручья, около крепости «Горло ущелья»[27]Теперь это место имеет то же название: «Баб-аль-Вад».. Воины заняли посты вокруг лагеря, и всю ночь я слышал оклики часовых и вой шакалов. Мне не спалось. Я смотрел на небо, усеянное звездами, и мечтал, что на другой день встречу отца.

После «Горла ущелья» дорога поднялась в гору, она змеилась среди глубоких оврагов. По склонам гор попадались рощи маслин. Когда мы достигли перевала на горе Самуила, все закричали:

— Вот город мудрого царя Соломона!

4. ГОРОД ЗОЛОТА И СЛЕЗ

Я увидел долину, посреди которой возвышалось несколько холмов. На первом, ближайшем, расположилась деревушка с такими же бедными, как у нас, хижинами. Крыши были одни плоские, другие круглые, как пол-яблока. Кое-где между хижинами подымались одинокие деревья.

За деревушкой тянулся глубокий овраг, и за ним, на втором холме, виднелся красивый белый городок, окруженный высокой зубчатой стеной. На стенах возвышались четырехугольные башни. В середине города, на площади, виднелось несколько больших красивых зданий; на одном крыша блестела, как золотая.

Путники говорили, что это дворцы и храмы царя Соломона. Софэр указал на город:

— Ты видишь, что здесь для человека дано все, чтобы он мог жить не нуждаясь. Но одни хотят иметь больше, чем другие, и отнимают у поселянина его последний хлеб и единственную овцу, а затем строят эти стены и башни, чтобы хранить награбленное. О город слез и крови!

Наш караван спустился в долину. Когда мы дошли до Яфских городских ворот[28]От этих ворот дорога шла на запад, к Яфо и морскому побережью., караван остановился. Вооруженные стражники обошли всех путников и получили с каждого подачку за право входа в город.

— Разве не мудр царь Соломон? — сказал наш проводник. — Он стрижет шерсть и со своих и с чужих баранов.

Около ворот под навесами сидело множество продавцов. Перед ними на лотках лежали вареная требуха и лепешки, так что можно было поесть вдоволь, лишь бы было чем заплатить.

Софэр заплатил стражникам за нас троих, и мы двинулись через большие каменные ворота в город.

Погонщик повел нас по узким шумным улицам в караван-сарай — широкий двор, окруженный с четырех сторон каменными пристройками с рядом одинаковых ниш. В каждой нише можно было разводить огонь. Дым уходил через отверстие в сводчатом потолке.

Весь двор заполнили верблюды и другие вьючные животные, пришедшие с караванами. Почти во всех нишах у костров сидели путники и варили пищу.

Мы нашли свободную нишу, сложили там наши мешки; Хасабия привязал к столбу ослов и насыпал им рубленой соломы. Он обещал никуда не отходить и стеречь вещи, а Софэр, взяв несколько бутылочек с лекарствами, пошел со мной в город.

Улицы были такие же, как в Сидоне, — узкие, полные людей, прибывших из неведомых мне стран. Иногда попадалась разукрашенная колесница; в ней сидел важный человек, и слуга держал над ним пестрый зонтик.

Наш путь перегородила каменная стена с воротами, возле которых сидели воины и играли в кости. Расспросив, к кому мы идем, воины пропустили нас дальше. Мы попали на узкую площадку, окруженную красивыми, искусно построенными из камней домами. Один дом, выше и больше других, был сделан из гладко обтесанных светлых камней; в стенах были вырезаны три ряда окон с пестрыми занавесками и деревянными решетками. Крыша на нем была медная, блестевшая, как золото.

Это были знаменитые храм и дворцы царя. Здесь все были заняты постройкой. Рабочие тащили на деревянных катках глыбы камня, разбивали, ломали скалистую почву, клали обтесанные плиты и замазывали их известью.

Софэр качал головой и шептал:

— Сколько таких же людей, как твой отец Якир, сложили свои кости на постройке дворцов царя Соломона!

Я отвел Софэра в сторону. Навстречу мерными шагами шли несколько воинов с копьями, в блестящих медных шлемах. Четыре рослых эфиопа несли разукрашенные золотом носилки. В них возлежал человек с черной седеющей бородой и длинными вьющимися волосами. На его голове был золотой обруч.

Рядом с носилками шел мальчик моих лет, одетый, как воин; все вооружение — медный шлем, блестящий панцирь на груди и меч — было настоящее, но маленького размера.

Человек в носилках пристально оглядел Софэра, сделал знак рукой, украшенной браслетами, и носильщики остановились.

— Кто ты, старик, и откуда прибыл?

Пурпурная одежда с золотыми полосками и почтительное молчание спутников показывали, что в носилках был очень знатный человек.

Я, подражая Софэру, тоже скрестил руки на груди и поклонился до земли. Софэр ответил:

— Мои глаза плохо видят. Я не могу узнать, кто говорит со мною.

Поэтому прости, если я не могу воздать тебе того почета, которого ты, наверное, заслуживаешь. Я Софэр-рафа, странник и лекарь, излечивающий болезни и страдания людей. Я учился у вавилонских мудрецов, бактрийских мобедов[29]Мобеды — ученые жрецы и лекари у бактрийцев и согдийцев — народов, живших в нынешней Средней Азии и поклонявшихся огню. и индийских магов. Я перехожу из страны в страну и ищу места, где счастливо живут люди.

— И что же? Видел ли ты страны и народы, которые живут, не зная горя и страдания? — Глаза человека в носилках прищурились и глядели с насмешкой.

Чернокожие слуги утирали руками пот со лба.

Софэр сказал:

— Я видел всякие страдания и слезы угнетенных, а утешителя у них не было, ибо в руке угнетателей их сила, и бичами они объявляют волю свою.

Мальчик в панцире взмахнул своим маленьким мечом и закричал:

— Их мало бьют, а эти грязные поселяне все еще смеют кричать и жаловаться! Если мой отец Соломон наказывал их бичами, то я буду стегать их скорпионами!

Окружающие всплеснули руками и заговорили:

— Сколько силы и смелости в юном царевиче!

— Из него вырастет грозный царь! Слава ему!

Человек в носилках сказал:

— Сын мой Ровоам, вложи меч твой в ножны. Ты его вынешь потом, когда тебе придется охранять сокровища царства твоего.

Затем он снова обратился к Софэру:

— Неужели ты не нашел счастливых людей здесь, в стране царя Соломона?

Смотри, какими прекрасными зданиями украшена столица, какие высокие стены ее охраняют! Разве не прекратились войны с соседними народами и длинные караваны не проходят через эту страну? Разве ты не видишь, как богатства ее умножаются?

Лицо Софэра загорелось гневом:

— У одних житницы наполняются до избытка пшеницей и ячменем и точила[30]Точило — большая деревянная или глиняная кадка, в которой из винограда приготовляют вино. налиты до краев новым вином, а другие не знают, чем накормить плачущих детей своих, когда сборщики податей у них отнимают последнюю горсть муки.

Человек в носилках повернулся к старику в полосатом абае и сказал вполголоса:

— Иосафат бен-Ахилуд[31]Иосафат бен-Ахилуд — летописец царя Соломона, прославлявший все его действия., ты сегодня впишешь эту беседу с иноземным путником в книгу описания царствования моего. А тебе, Софэр-рафа, я скажу: все стенания и все слезы угнетенных — это суета сует, все суета. За все им сторицей заплатится на другом свете. Кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя пересчитать. Кому суждено быть бедным, тому не придется быть богатым. Раб должен терпеливо работать на господина своего, иначе кто же вспашет поле богатого хозяина? Все суета сует и всяческая суета!

Человек в носилках подал знак рукой, и эфиопы ровным шагом двинулись вперед.

— Ты, конечно, понял, что это был сам царь Соломон, — сказал Софэр. — Заметил ли ты золотой венец на его голове? Но где его мудрость? Он строит здания для себя и жен своих, караваны проходят из конца в конец через страну Израиля, из Египта в Вавилон и обратно. А заметил ли ты, как горят от голода глаза у поселян, как глубоко запали их щеки, как оборвана одежда? Разве ты не видел детей, покрытых струпьями, которые от рождения никогда не были сыты? Подвалы дома царского все больше наполняются золотом, слитками меди и серебра, но все более слабеют люди, работающие на его полях. Услыхав о царских богатствах, придут воины других народов, и тогда некому будет защитить родную страну. Чужестранцы разрушат дворцы царя, прославленного мудрым, и заберут его золото и богатства его, а всех жителей продадут в рабство. Где же мудрость? В такой мудрости таится много печали, и чем больше хвалят мудрость царя, тем больше льется слез у работающих на него…

И Софэр грустно покачал седою головой.

Мы вышли с царского двора, прошли на шумную базарную площадь, побывали у «Рыбных ворот», где продавалась сидонская соленая рыба, и в «Плотничьей долине», и в «Суконном поле», обошли всех сидонских и тирских купцов, расспрашивали десятников и строителей зданий, не слыхал ли кто про плотника Якира. «Не привелось нам ни видеть его, ни слышать о нем», — отвечали все.

Но один купец, торговавший янтарем и другими сокровищами моря, услышав наш разговор, воскликнул:

— Постойте! Мне говорили про «заклятье Якира»! Не он ли это? Сюда прибыл карийский князь Илла-Цар. Он был покрыт ранами и очень страдал от них. Какой-то торговец лекарствами продал ему талисман от болезней, который был с заклятием Якира-сидонца, увезенного в далекие страны.

Разыщите князя карийского и попросите его показать вам талисман Якира. Я слышал, что этот знатный князь остановился в доме Маллуха Великолепного.

5. «ПРОЧТИ И ПЕРЕДАЙ ДРУГОМУ»

Когда мы разыскали дом Маллуха, нас сейчас же провели во внутреннюю комнату. Слуга эфиоп сказал, чтобы мы не делали шума, и удалился. Из-за занавески вышел Маллух и, приложив палец к губам, поманил нас к себе. Мы прошли в следующую комнату. Там на постели лежал человек с суровым лицом, изборожденным морщинами. Седые волосы разметались по малиновой подушке. Он был без памяти, и лихорадка трясла его. Иногда он громко кричал, как будто управлял кораблем:

— Крепите парус! Не бойтесь бури, она родная сестра наша! Готовьте топоры!

Когда больной немного успокоился, Софэр сел около него, ощупал руку и расстегнул богатую пурпурную одежду. Грудь больного была испещрена странными рисунками и багровыми шрамами от ударов мечей.

Вдруг больной захрипел, стал задыхаться, глаза выкатились на лоб. Он сорвал с золотого ожерелья мешочек и бросил в сторону.

— Он душит меня, тянет ко дну! Дайте мой топор! Я тону, бросайте мне канат…

Софэр схватил чашу и надрезал ножом плечо больного. Когда чаша наполнилась кровью, Софэр туго перевязал руку тонкой тканью и влил больному в рот лекарство из своего стеклянного пузырька. Больной сильно вздохнул, открыл глаза и уставился на Софэра.

— Смерть уже веет черными крылами надо мною. Буду ли я еще жить?

— Успокойся, — ответил Софэр. — Ты сделан крепко и прочно — для долгой жизни, для борьбы с сильными бурями. Будь осторожен в гневе, умерен в пиршестве и благоразумен в поступках.

— Ты вернул мне жизнь, старик, а я уже видел себя на дне моря и как будто громадный осьминог хотел пожрать меня. Если тебе нужна будет моя помощь, князь Илла-Цар всегда отблагодарит тебя… — Он закрыл глаза и стал засыпать, иногда тревожно вскрикивая.

Я наклонился и поднял разорванный мешочек и выпавшую из него тонкую скрученную медную пластинку. Она вся была исписана мелкими буквами. Я настолько уже умел читать, что разобрал строку:

«Прочти и передай другому».

Маллух, увидав мешочек у меня в руках, сказал:

— Это талисман против ста одной болезни. Но он принес несчастье моему гостю. С тех пор как мой почтенный друг надел его, он еще больше хворает.

Ты, мальчик, не играй талисманом, а не то тоже протянешь ноги. Дай его понюхать собаке и затем, помолясь Мелькарту[32]Мелькарт — бог солнца у древних финикийцев, считавшийся покровителем карфагенян. (Мелькарт — дословно Царь города, бог-покровитель каждого финикийского города, мыслился солнечным божеством: дополнение А. И. Немировского)., закопай в землю.

Маллух не хотел отпускать Софэра, требуя, чтобы тот лечил его. Старик настаивал:

— Я стар и слаб. Дай мне до утра отдохнуть и собраться с силами.

Мы вернулись в караван-сарай. Усевшись около костра, я передал талисман Софэру. Старик вынул свое увеличивающее стекло и стал читать.

Вдруг он заволновался, заохал, закашлял и шепотом сказал:

— Сделай ухо внимательным к словам моим, не кричи и не смейся.

Слушай, что я прочту тебе.

Водя пальцем по пластинке, он стал разбирать нацарапанные буквы:

— «Прочти и передай другому. Да услышит тот, кому нужно.

Всякий, у кого есть близкий, попавший в беду, поймет меня и мое горе.

Сыны Анат, услыхав мою мольбу, постарайтесь помочь мне. Я сидонец, плотник Якир из селения Авали, славного моряками. Я был послан царем Хирамом тирским вместе с сидонскими рабочими к царю Соломону в Иерусалим.

Но по пути наш корабль повернул в открытое море и приблизился к неизвестному острову с высокой скалой, на которой растет одинокий кедр с обломанной верхушкой. Здесь нас захватила шайка морского разбойника Лала-Зора. Всех отправили в разные стороны, чтобы продать в рабство. Меня пересадили на корабль, который плыл за столбы Мелькарта. Прибыв в страну Канар[33]Канар — древнее название легендарной страны в северо-западной Африке., против Счастливых островов, корабельщики обменяли меня на золотой песок, которого много в этой стране. Я теперь в цепях, исполняю тяжелые работы. Царь страны Канар заставляет меня изготовлять ножи, мечи и топоры и работать на постройке дворца. Народ Канара дикий, живет, как зверь в лесу. Это письмо я пишу на пластинке из меди и передам корабельщикам. Кто прочтет его, пусть скажет моим землякам-сидонцам, чтобы они спасли меня из тяжелого плена. Да сохранит всемогущий Ваал носителя этого талисмана от несчастий и внезапной смерти! А что будет дальше, о том знает только блистающий на небе Ваал, да прославится имя его».

Я дрожал, потрясенный этим письмом.

Софэр посмотрел на меня сверкающими глазами, положил мне руку на голову и спросил:

— Что же ты, Элисар, думаешь об этом письме, написанном на медном талисмане? И что бы ты хотел сделать?

Я не знал, плакать мне или смеяться.

— Я хочу сделаться моряком, чтобы поехать в страну Канар и спасти моего отца, — ответил я.

Софэр обхватил свою голову руками и долго сидел неподвижно, глядя на потрескивающий костер. Наши два осла мирно жевали рубленую солому.

Погонщик спал.

Наконец Софэр сказал:

— Нам нужно вернуться в Сидон и все рассказать твоей матери Ам-Лайли.

Я пойду к самому царю сидонскому и буду просить его, чтобы он послал корабль в страну Канар и выкупил из плена своего сидонца. Отсюда, из Иерусалима, мы должны уехать как можно скорей, иначе всесильный Маллух нас задержит и заставит лечить его живот.

Софэр достал из своего мешка свиток и стал рассматривать через стекло. Я не раз прежде уже видел этот свиток. Там были нарисованы: земля, похожая на распластанный плащ, на ней горы и реки, моря и острова. Софэр водил пальцем, покачивал головой и бормотал:

— Где же страна Канар? Где Счастливые острова?

Я с трудом боролся со сном, глаза слипались. Ночь становилась холоднее. Я поворачивался то на один бок, то на другой, грея теплом от костра то грудь, то спину. Откуда-то, точно издалека, до меня долетали слова Софэра:

— Опять, Софэр-рафа, ты отправишься в скитания, как твой друг мудрец Сунханиафон карфагенский[34]Сунханиафон карфагенский — финикийский жрец из города Берита (Бейрута); его считали автором поэмы о сотворении мира (XI в. до н. э). (Прим. А. И. Немировского.), и выпьешь до дна из чаши горести… Спи, бен-бен, спи…

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть