Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Золотые крыланы и розовые голуби Golden Bats And Pink Pigeons: A Journey to the Flora and Fauna of a Unique Island
6. ЗА УДАВАМИ

Судно настойчиво проталкивалось через голубые гряды волн туда, где на фоне желтой и зеленой утренней зари угрюмо возвышался суровый щит острова Круглого.

Прошел год после нашего короткого визита на остров, теперь мы собирались провести на этом нелюдимейшем клочке земли четыре дня и припасли все необходимое. Помимо обычного походного снаряжения взяли канистры с драгоценной водой и много продуктов. Когда идешь на остров, где можно надолго застрять из-за внезапного ухудшения погоды, не следует скупиться на съестные припасы. Правда, количество и вес этих самых припасов предписывали нам разбить лагерь в районе причального камня; достаточно далеко от него, чтобы не опасаться бурного моря, но не настолько далеко, чтобы мы не смогли дотащить туда наше имущество.

Погода была милостива к нам, так что при выгрузке провианта и снаряжения обошлось без происшествий, однако перетаскивать груз почти за сотню метров до избранной нами стоянки в расщелине оказалось очень утомительно, хотя солнце только-только поднялось над горизонтом и остров заслонял его своим массивом. Обливаясь потом и чертыхаясь, мы волокли вверх по каменистому склону палатку, провизию, тяжелые канистры и называли себя последними дурнями за то, что пустились в такое предприятие. Эта мысль посещала нас и в последующие дни.

Поставить палатку оказалось далеко не просто: в одном месте грунт слишком твердый, даже стальной колышек не входит, в другом чересчур рыхлый, крошится и рассыпается в пыль. В конце концов, выбившись из сил, мы кое-как натянули палатку, закрепив оттяжки за шершавые туфовые зубцы — даст бог, выдержат напор ветра. Не очень-то надежно, зато палатка обеспечила нас тем, что так необходимо на острове Круглом, — тенью. Только тот, кому доводилось провести день под жгучими лучами солнца на иссушенном клочке земли, знает, что тень от игрушечного зонтика может быть не менее желанной, чем глубокая прохладная пещера. И что даже горячая питьевая вода лучше, чем никакая.

Убедившись, что мы устроены и знаем, как пользоваться портативной радиостанцией — единственной нашей связью с внешним миром, — Вахаб вернулся на доброе суденышко «Сфирна» (сиречь «Молот-рыба»), и вскоре оно превратилось в пятнышко среди моря, направляясь мимо Ганнерс-Куойна к голубеющим вдали туманным горам Маврикия. К тому времени, когда канистры наконец стали в нужном нам порядке, мы почему-то до того вымотались, что, довольствовавшись легким ужином (от жары совсем пропал аппетит), легли спать сразу после захода солнца.

На утро, встав до рассвета, мы поднялись к старому панданусу, известному под названием древа экскурсантов, поскольку это первое сколько-нибудь тенистое дерево на пути вверх от пристани и здесь обычно все устраивают привал. Решили, что дальше двинемся северным курсом по прямой, насколько это вообще возможно на острове Круглом, через пальмовую зону. Пойдем цепочкой, метрах в пятнадцати друг от друга, от латании к латании (каковые, по нашим сведениям, служили обителью удавчиков) и будем тщательно осматривать каждую из них. Когда станет очень уж жарко, спустимся по склону и направимся в сторону лагеря. Мы рассчитывали обследовать таким способом все пальмы в тридцатиметровой полосе на протяжении восьмисот метров. Всякому, кто сочтет эту задачу вовсе не такой уж трудной, советую отправиться на остров Круглый и попробовать выполнить ее самому.

Весь первый час мы искали с великим усердием. Одна ложная тревога следовала за другой, и все из-за укрывшихся во влагалищах пальмовых листьев мирных и дружелюбных сцинков Телфэра или глазастых гекконов Гюнтера: когда от сцинка или геккона только и видно, что хвост, немудрено в первую минуту принять его за змею. Впрочем, мы с удовлетворением отметили, что популяция сцинков, а главное, гекконов с прошлого года намного возросла, о чем свидетельствовало обилие пухлых детенышей.

От тех, кто наблюдал или ловил удавчиков, мы знали, что наиболее распространенный из двух местных видов (если слово «распространенный» вообще применимо к популяции, насчитывающей от силы семьдесят пять особей) обычно укрывается во влагалищах листьев латании. Указание четкое и ясное, все предельно просто. Для того, кто в жизни не видел латании. На самом же деле эта пальма далеко не так проста. Ее листья состоят из толстых прямых черешков, увенчанных подобием огромного зеленого веера, причем черешок упругостью равен чугуну, а веер словно сделан из неразрушаемого толстого пластика и оснащен по краям крохотными шипами, достаточно острыми, чтобы оставить вас без глаза. А потому, занимаясь поисками удавчиков, надлежало приблизиться к латании, мощным усилием рук раздвинуть листья и просунуть голову между ними, чтобы увидеть влагалища, надеясь при этом от всей души, что черешок не выскользнет из потных пальцев и шипы не исполосуют вашу кожу и не выколют глаза.

Второй вид, земляной удавчик, обитает в норах, и, чтобы добраться до него, нужно, уподобившись свинье в дубовом лесу, старательно копать тонкий слой почвы над корнями пальмы. Опять-таки нехитрое, по видимости, дело, но только по видимости, ибо старые листья латании, высыхая и ложась на землю, черешками все равно прикреплены к родительскому стволу, и получается нечто вроде упругой коричневой палатки из веерных листьев, которые надо раздвинуть, чтобы добраться до земли у основания ствола. Мало сказать, что этому занятию сопутствуют потоки пота и сильная жажда: хотя мы купались в собственной испарине, тело буквально раскалилось, а язык словно обосновался в полости, обитой очень старой и очень сухой замшей. Туф нагрелся до такой степени, что хоть яйца пеки на нем. Небо с силой обрушивало на нас волны зноя, они отражались от туфа и обдавали лицо, как будто перед нами вдруг открылась топка. Пройдешь сто шагов — столько пота прольется, что диву даешься, откуда в организме такое количество влаги.

Если бы еще мы двигались по горизонтали, а то ведь либо лезешь вверх, либо спускаешься вниз, все время напрягая мышцы ног. А выпадет прямой участок — так и кажется, что у тебя одна нога короче другой. После двух часов поиска мы устроили привал, чтобы утолить жажду и съесть по апельсину. Опыт охоты на острове Круглом научил нас, что от апельсинов больше проку, чем от тяжелых фляг с водой: организм получает и влагу, и пищу, заодно и пересохший рот освежается.

К этому времени солнце выбралось из-за горы и уставилось на нас чудовищным горящим глазом исполинского дракона. Зная, что жара скоро вынудит нас прекратить охоту, мы спустились по склону метров на пятнадцать и направились обратно к лагерю, продолжая поиск. В тысячный раз раздвинув листья латании, я увидел, как мне показалось, хвост сцинка Телфэра и хотел уже следовать дальше, но потом решил, что лучше все-таки проверить. После короткой схватки с листьями я заглянул с другой стороны.

Это был не сцинк, а великолепный взрослый удавчик, который обвил своими кольцами ствол латании там, где влагалища листьев образовали подобие чаши. Я хорошо видел его; он лежал спокойно, не обнаруживая никаких признаков тревоги. С того места, где я стоял, его можно было ухватить за кончик хвоста, но такой способ представлялся мне неудачным со всех точек зрения. Во-первых, хвост очень тонкий — пусть даже не сломается, но повредить его ничего не стоит. Во-вторых, если я схвачу удава за хвост, он способен укусить меня за руку. Мне-то ничего не будет, пасть у него малюсенькая, но ведь удавчик может при этом поломать хрупкие, словно рыбья косточка, зубы, а это чревато гангренозным стоматитом. Подвергать риску такой ценный экземпляр мне не хотелось, а снова менять позицию — можно спугнуть его и потерять из виду. Поэтому я позвал Джона, который погрузился в латанию ниже по склону подобно утке, добывающей корм под водой.

— Джон! У меня тут змея, поднимись, помоги мне! Джон вынырнул из недр пальмы и вытер лоб — взъерошенный, расцарапанный, потный, очки затуманены.

— Ты уж извини, — отозвался он, — но я слишком занят своей сотней.

— Брось дурачиться! — крикнул я. — Я серьезно.

— Нет, правда?

Он бросился ко мне, скользя и спотыкаясь на туфе.

— Зайди с другой стороны и хватай его, — распорядился я, не дожидаясь, когда он отдышится. — Там его голова. И не давай ему кусаться, я не хочу, чтобы он нажил гангренозный стоматит.

Я продолжал стеречь добычу с тыла, а Джон раздвинул черешки, высмотрел голову удавчика, после чего спокойно протянул свою длинную руку, взял его за шею, осторожно выпутал из листьев и извлек наружу.

Удавчик был длиной поменьше метра; преобладающая окраска оливково-зеленая, с тусклыми желтыми пятнами ближе к хвосту. Голова длинная и плоская, почти листовидная. Поглядеть — какой же это удав…

Тем не менее мы ликовали, да еще как! За каких-нибудь два часа в такой трудной местности поймать одну из самых редких змей на свете — невероятная удача; еще поразительнее было то, что удавчик, можно сказать, во всем нам содействовал.

Мы продолжали охоту с удвоенным рвением. Однако солнце поднималось все выше и выше, жара все усиливалась, латании все упорнее сопротивлялись нам, и в конце концов мы возвратились в лагерь к свежему кокосовому молоку, к арбузам и к раскладушкам, которые на неровном грунте брыкались, словно необъезженные кони. Когда наступила вечерняя «прохлада» и температура упала до каких-нибудь двадцати девяти градусов, так что можно было садиться на туф, не боясь ожогов, мы еще раз прошлись по латаниям, но удача не повторилась.

Ночью полил дождь, и потоки воды катили по туфу и через нашу палатку, так что мы чувствовали себя на раскладушках, как на лодках, плывущих по не самому чистому из венецианских каналов.

Мы были на ногах еще до восхода и, едва небо окрасилось в зеленовато-золотистый цвет, совершили первую вылазку в пальмовую рощу. Утро выдалось намного прохладнее вчерашнего благодаря свежему ветру. Море пестрело белыми лепестками пены, а в небе плыли армады плоских облаков, которые частенько закрывали солнце, давая нам короткие передышки. Мы трудились три часа подряд и видели множество ящериц, вот только змеи не попадались. На привале, когда мы взялись за апельсины, Джон поделился со мной свежей гипотезой.

— Сам посуди, пищи у них вдоволь, — говорил он. — Я уж и не помню, сколько зеленых гекконов и детенышей сцинков видел сегодня, а это все идеальный корм для змей.

— Верно, — согласился я, — с кормом проблем нет.

— Вот и спрашивается, почему же так мало удавчиков? — продолжал Джон.

— Может быть, им трудно находить друг друга среди этих проклятущих латаний, — сказал я с горечью.

— А мне кажется, все дело в том, что их детеныши сами служат добычей.

— Добычей? Это для кого же?

— А для сцинков Телфэра. Я понаблюдал за крупными особями, да ты и сам видел, что они глотают все подряд, от жевательной резинки до апельсиновых корок. Только что на моих глазах сцинк Телфэра уплел довольно большого сцинка Бойера. А удавчики наверно являются на свет не такими уж крупными. Взрослый сцинк Телфэра — это же зверь, а они весь остров наводнили.

— Пожалуй, ты прав, я как-то об этом не подумал.

— По чести говоря, если мы хотим помочь змеям выжить в диком состоянии, — заключил Джон, — следовало бы отловить четыре-пять сотен сцинков Телфэра и перевезти на Ганнерс-Куойн или Флат.

— Ну, это уж чересчур, — возразил я, заталкивая кожуру от своего апельсина в рыхлый туф. — Ты же знаешь, поборники охраны природы не хуже старых дев способны впасть в истерику, когда заходит речь о разведении животных в неволе и о транслокации видов.

— Ну, а я считаю, что это помогло бы спасти удавчика, — упрямо сказал Джон.

— Возможно, возможно. Когда примемся всерьез за проблему острова Круглого, попробуем предложить. А пока давай-ка еще раз схватимся с латаниями.

Полчаса спустя мы столкнулись с фактом, говорящим в пользу гипотезы Джона. Он подозвал меня, чтобы я помог ему проверить несколько латаний, которые росли впритык друг к другу, так что он не мог справиться с ними один. Пока я придерживал свежие черешки, Джон рылся среди сухих листьев в основании пальм. Он выдернул сухой лист из намытого дождями туфа, и неожиданно на землю упала, корчась, какая-то тварь кирпично-красного и желтого цвета, длиной около тридцати сантиметров, толщиной с карандаш. В первую минуту я принял ее за многоножку, но тут же понял, что перед нами змееныш. Меня сбила с толку интенсивная окраска: я никак не ожидал, что юные особи настолько ярче скромно окрашенных взрослых. С торжеством подобрав детеныша, мы осторожно положили его в матерчатый мешочек и заковыляли обратно к лагерю.

— Что я говорил, — пыхтел Джон, спотыкаясь и скользя на выпуклостях острова Круглого. — Куда там этакому малышу против крупного сцинка. А тому лучшей пищи и не надо.

В ту ночь в дополнение к ливню подул такой сильный ветер, что он грозил оставить нас без палатки. Что и говорить, неприятная была ночь, и мы с облегчением встретили рассвет. Утром прошлись, как обычно, по латаниям и к одиннадцати часам возвратились в лагерь. Море основательно разбушевалось; небо заволокли густые тучи. То и дело налетали яростные порывы ветра, и все говорило за то, что еще до конца дня снова польет дождь. Высунувшись во время второго завтрака из палатки, я с удивлением увидел славное суденышко «Сфирну», которое доблестно сражалось с волнами, невзирая на сильную качку. Пока мы недоумевали, что могло выгнать «Сфирну» из гавани в этакое ненастье, стало очевидно, что она идет к Круглому. Какие такие важные припасы надумал отправить Вахаб? Нам было невдомек, что сама погода явилась причиной срочного визита. Отдав якорь вблизи пристани, капитан окликнул нас.

— Циклон! — сообщил он. — Метеослужба Маврикия предупреждает о жестоком шторме! Я пришел за вами, пошевеливайтесь!

Мысль о том, чтобы застрять на острове на неопределенный срок в любой по силе шторм нам настолько не понравилась, что капитан мог бы и не понукать нас. Лагерь был свернут с неслыханной быстротой. Погрузить имущество в шлюпку и с шлюпки на судно оказалось весьма непросто, но в конце концов мы, наши вещи и обе драгоценные змеи очутились на «Сфирне» и пошли по взбрыкивающим волнам к Маврикию.

Предупреждение о шторме действовало целую неделю, и всю эту неделю царила духота, лил дождь, море бушевало. В довершение всего, я еще на Круглом приболел, и недомогание обернулось амебиозом, который, как известно, и раздражает, и истощает. Все указывало на то, что нам больше не попасть на Круглый, чтобы отловить необходимые для разведения змей экземпляры; а недостающего вида ящериц мы и вовсе не добыли. И придется нам оставить удавчиков Вахабу, чтобы он при первой возможности вернул их на родной остров. Точно определить пол змееныша теми средствами, какими мы располагали на Маврикии, мы не могли, а идти на риск с такими редкими рептилиями было бы непозволительно, даже преступно: привезешь их на Джерси, а там выяснится, что обе змеи одного пола. Я изложил все это Вахабу. В ответ он сказал, что, по долгосрочному прогнозу, циклон обойдет Маврикий стороной и наступит длительное затишье.

— Может быть, задержитесь еще немного?

По совету местных врачей, я с превеликой досадой только что вынужден был отменить готовившееся семь лет путешествие в Ассам, куда думал отправиться сразу после возвращения на Джерси. В итоге у меня появились свободные дни, но все равно я чувствовал себя слишком паршиво, чтобы еще раз плыть на Круглый и таскаться там с тяжелым снаряжением.

— А не могут власти предоставить нам вертолет? — спросил я с надеждой. — Это неизмеримо облегчило бы нам путь туда и обратно, и к тому же я давно мечтаю полетать на вертолете.

Вахаб изобразил губами куриную гузку и сказал, что это будет трудновато, но он попробует.

Через несколько дней он позвонил мне и горделиво сообщил, что премьер-министр разрешил воспользоваться вертолетом. Можем вылетать, как только позволит погода.

Потянулись дни ожидания, пока два циклона, один из них с легкомысленным именем «Фифи», крутились над Индийским океаном, раздумывая, как поступить с Маврикием. К нашему великому облегчению, они решили оставить его в покое, синоптики пообещали хорошую погоду, и мы получили «добро» на вылет в очередной понедельник. Как раз на это время пришлись местные праздники, и Вахаб решил присоединиться к нам, захватив на подмогу мужественного добровольца из числа сотрудников лесничества.

Нам предстояло сесть на вертолет в Порт-Луи, затем лететь на футбольное поле в северной части острова, куда должен был прибыть грузовик с нашим снаряжением. Оттуда до Круглого было четверть часа лета. В назначенный час мы явились к полицейским казармам; здесь из ангара с великой помпой выкатили вертолет. Откинули фонарь маленькой кабины, и мы втиснулись внутрь: Вахаб и Джон — сзади, я — впереди, вместе с добродушным пилотом-индийцем и вторым летчиком. Чувствуя себя, словно золотая рыбка в круглом аквариуме, я с тревогой ждал взлета, поскольку высота — не моя стихия.

— Господи, ну и жарища сегодня, — сказал пилот, застегивая ремни. — Чертовски жарко.

— На Круглом будет еще жарче, — заметил я.

— Видит бог, — подтвердил пилот. — Там вы изжаритесь. Ну и жара.

Винт завертелся быстрее, быстрее, внезапно мы взмыли прямо вверх, как на лифте, на миг остановились, потом понеслись вперед в двадцати метрах над крышами Порт-Луи. Это было удивительное чувство; еще ярче, чем на малом одномоторном самолете, я представлял себя в роли ястреба или стрекозы с их способностью подниматься и спускаться по вертикали, парить и маневрировать в воздухе. Поднявшись на высоту тридцати метров, мы помчались над прямоугольниками сахарного тростника, посреди которых громоздились груды вывороченных плугом огромных коричневых камней, — казалось, под нами простирается огромная зеленая шахматная доска с горами слоновьего навоза. Декоративные деревья на обочинах напоминали кучки раскаленных углей, а сами дороги пестрели, словно полотно импрессиониста, цветными пятнышками — то женщины в цветастых сари направлялись на базар.

Вскоре мы круто пошли на посадку (не слишком приятное ощущение, когда сидишь в стеклянном шаре и тебе кажется, что ты сейчас пробьешь стекло и вывалишься) и легко, как семя одуванчика, приземлились на футбольном поле. Здесь нас ждал грузовик с полным кузовом снаряжения, — палатка, продукты, шестнадцать здоровенных канистр с водой, — и возле машины стоял товарищ Вахаба по лесничеству, стройный молодой человек азиатского происхождения по имени Зозо, обладатель широкой располагающей улыбки и такого курносого носа, что казалось — на вас нацелена двустволка. На нем была форма защитного цвета, глаза скрыты огромными темными очками, на голове — большой серо-зеленый тропический шлем со складов лесничества, того самого типа, который носили Стенли и Ливингстон. Предстоящее приключение чрезвычайно волновало этого обаятельного юношу. Он признался мне, что еще не бывал за пределами Маврикия и никогда не летал, тем более, на вертолете. А тут сразу три таких необычных события! Он не находил слов, чтобы выразить обуревающие его чувства.

Мы погрузили снаряжение, оставив канистры для второго рейса, вертолет оторвался от земли и прошел над футбольными воротами, распугав кричащих и смеющихся ребятишек, которые собрались посмотреть на нас. С ревом взмыв вверх над косматыми пальмами, мы понеслись над изумрудной лагуной, над пенистой клумбой рифа и над синим глубоководьем, держа курс на остров, распластавшийся высохшей зеленовато-бурой черепахой на горизонте, в двадцати двух километрах от Маврикия.

На картах южной части Круглого можно прочесть: «Большой вертодром» и «Малый вертодром». Столь громкие названия способны вызвать в вашем представлении бетонные плиты, конусные ветроуказатели, даже контору таможни и иммиграции и туристическое агентство. К счастью, все эти прелести здесь отсутствуют. Вертодромы — всего-навсего две ровные площадки, одна несколько шире другой; кстати, это вообще единственные сравнительно большие ровные площадки на острове. Ветер и дождь точили, долбили и разглаживали туф, так что получились пятачки, сравнимые если не с паркетным полом, то, во всяком случае, с более или менее гладким участком лунного ландшафта. Мы приземлились на меньшей площадке, при этом вращение винтов спугнуло белохвостых и краснохвостых фаэтонов и одетых в не столь нарядное, темное оперение буревестников, и нас окружила кричащая пернатая метелица. Буревестникам присущи своеобразные, какие-то неземные звучания, которые начинаются с карканья, а оканчиваются совершенно неожиданными для столь невзрачных морских птиц необыкновенно красивыми буйными трелями. И кто бы подумал, любуясь волшебной красотой фаэтонов, что эти птицы кряхтят наподобие человека, воюющего с упрямой пробкой!

В сопровождении пернатого эскорта, обливаясь потом от натуги, мы потащили палатку и припасы через вертодром и вниз по соседствующей с ним лощине. Фаэтоны пикировали на нас белыми сосульками, издавая свои удивительные крики, а буревестники легко скользили рядом с нами в полуметре над землей, словно вышколенные овчарки, охраняющие стадо бестолковых строптивых баранов.

Место для лагеря мы выбрали на краю прорезанной и обточенной ветрами и дождями лощины, спускающейся к морю этаким миниатюрным Большим Каньоном. Мощные серые пласты туфа чередовались здесь с участками, которые кролики и морские птицы искрошили так, что образовалось подобие почвы, покрытой зеленым ежиком растений с толстым стеблем, чем-то похожих на полевую горчицу. К счастью, кролики его не трогали, и он служил защитным покровом для драгоценных клочков почвы. На фоне сурового эродированного ландшафта эти клочки казались непорочными зелеными лугами с редкой россыпью пальм, лишенными всяких обитателей, если не считать насекомых да рыскающих тут и там сцинков. Однако с приходом темноты картина сразу изменилась.

Остаток дня ушел у нас на разбивку лагеря и налаживание походного быта. А когда погасли зеленоватые сумерки и на черном бархате неба замерцали звезды, из недр земли внезапно, как по сигналу, вырвались необыкновенные звуки. Сначала мягкие, даже мелодичные, словно где-то в глуши на снегу под луной печально выла стая волков. По мере того как к хору присоединялись все новые и новые голоса, он стал подобен чудовищной неистовой мессе полоумных в подземном соборе. К нам доносились фанатические призывы священнослужителей и дикие вопли прихожан. Около получаса земля вибрировала от нарастающих и убывающих звуковых волн, а затем будто разверзлись недра, выпуская обреченные души из преисподней, созданной воображением Гюстава Доре, — то из скрытых под зеленью нор, словно восставшие из могил мертвецы, мяукая, курлыкая, завывая, высыпали птенцы буревестников.

Сотни ковыляющих и порхающих птенцов наводнили наш лагерь, и нашествие это сопровождалось такой какофонией, что мы с трудом слышали друг друга. К тому же эти придурковатые создания решили, что наша палатка — отменная гнездовая нора, созданная специально для них. С писком и уханьем врываясь внутрь и шныряя над нашими кроватями и под ними, они беззастенчиво рассыпали свой помет и отрыгивали пахнущую рыбой кашицу на тех из нас, кто позволял себе непочтительно обращаться с ними.

— Честное слово, это уж чересчур, — сказал я, сгоняя со своей кровати двадцатого птенца. — Знаю, меня считают другом животных, но всему есть предел.

— Можно завязать вход, Джерри, — предложил Вахаб, — но тогда будет очень жарко.

— Пусть лучше я задохнусь, чем делить постель с этой пернатой когортой! Моя кровать и так похожа на перуанский остров, где добывают гуано, — заключил я с горечью, вылавливая птенца из миски с супом.

Мы завязали вход, и температура внутри палатки сразу подскочила до сорока градусов. В остальном же наш маневр привел лишь к тому, что неунывающие птенцы принялись делать подкопы вдоль стенок. Всякий раз, как один из них проникал к нам таким путем, приходилось развязывать вход, чтобы выбросить его. В конце концов, обороняясь от настойчивой интервенции, мы придавили края палатки канистрами. Тогда побежденные птенцы, окружив нашу обитель, решили развлечь нас ночным концертом.

— Уаааа, уаааа, уууу, — голосила одна группа, и другая отзывалась ей: — Уаа, уаааа, уууэ.

Соперничающий ансамбль пел на другой лад:

— Ооо, ооо, ооо, оооох, оо, — и мощный хор подхватывал: — Уаа, уаа, уаа, ооэээ, уаа, уаа.

Так продолжалось до самого рассвета; перерывы наступали только, когда родители прилетали с кормом, и дикие вопли птенцов сменялись своеобразными, мало приятными звуками, будто из ванны, которую кто-то вздумал наполнить жидким навозом, вытекало содержимое. Это родители отрыгивали в клювики потомков полупереваренную рыбу. Скоро в палатке воцарился запах, как на китобойном судне после удачной охоты.

Под утро, когда мы, совершенно изможденные, стали забываться беспокойным сном, несмотря на гомон, птенцы открыли для себя еще одно достоинство нашей палатки. По очереди взлетая на конек, они лихо съезжали по словно созданным для такой забавы брезентовым скатам. Звук царапаемого когтями брезента напоминал треск рвущегося коленкора, а товарищи смельчаков, сидя кружком, восхищенно вопили:

— Кооу, коорр, коорр… Ооо, коорр, коорр. Поразмыслив, я заключил, что в жизни не проводил более беспокойной ночи.

На рассвете, так и не поспав толком, мы вылезли из палатки и побрели умываться, спотыкаясь на каждом шагу, сквозь орды птиц, которые продолжали сидеть и курлыкать перед своими норами. На краю розово-оранжево-зеленого небосвода темнела горстка беспорядочно разбросанных облаков. Притихшее море отливало кобальтовой синью. Пальмовые листья над моей головой, запечатленные черной чеканкой на небесном фоне, шуршали, как от незримого дождя. Между ними возлежал в непринужденной позе белый, как фаэтон, узенький лунный серп. Небо пестрело буревестниками, приветствующими утро своим многоголосием; тем временем меланхоличные птенцы закопошились в зелени, ныряя в свои подземные убежища.

После завтрака мы отправились к пальмам и посвятили Зозо в искусство ловли змей. Он с напускным безразличием справился, какова его задача: самолично ловить змей или только находить их? Мы ответили, что нас вполне устраивает второе. Сдвинув на затылок тропический шлем и попрочнее утвердив на утином носу темные очки, он приступил к делу. Не прошло и получаса, как Зозо, к нашему удивлению, крикнул, что нашел змею. Мы поспешили к латании, у которой он остановился. В душе я был уверен, что мы увидим хвост сцинка Телфэра, однако среди листвы и впрямь безмятежно лежал молодой удавчик с изящной тонкой головой. В отличие от зеленоватых взрослых особей и красно-желтых детенышей он был темно-оливковый, с кружевом желтоватых пятен на шее, части спины и в основании хвоста. Мы засыпали Зозо комплиментами, и он расплылся в довольной улыбке, так что уголки губ чуть не сошлись на затылке. Ободренные столь быстрым успехом, мы продолжили поиск.

Понятно, охотясь на змей, мы в то же время не оставляли без внимания гекконов Гюнтера (нам нужны были еще молодые самки), а также сцинков Бойера и Телфэра. Зозо, окрыленный тем, что в нем открылся дар змеелова, до того осмелел, что собственноручно поймал несколько юрких глянцевых сцинков Бойера. Вслед за чем, убедившись, что нас никто не слышит, признался мне, что до этой экспедиции боялся ящериц.

Поиск продолжался, пока жара не взяла верх над нашим рвением, после чего мы направились обратно в лагерь, вполне довольные достигнутым: наша добыча включала восемь сцинков Бойера, шесть молодых сцинков Телфэра, трех молодых гекконов Гюнтера и одного удавчика. Под вечер, когда солнце умерило свой пыл, мы совершили повторный заход к латаниям, но без успеха. Ночь опять выдалась беспокойной из-за какафонических упражнений буревестников.

На другое утро мы вышли еще раньше, замыслив взойти на одну из вершинок острова и оттуда спускаться к морю. Карабкаться в гору даже в столь ранний час было утомительно и мы добрались до заветной точки мокрые от пота. Сверху было хорошо видно, как пострадал остров от эрозии; крутые, словно трасса горнолыжников, туфовые склоны были сплошь изрезаны и источены дождями. В лощинах громоздились вымытые из туфа камни, ожидая, когда очередной ливень отнесет их еще ближе к месту конечного упокоения на дне моря. Слагающие вершину мощные туфовые плиты были достаточно твердыми, однако местами они раскисли от ночного дождичка и уподобились шоколадке в мальчишеском кармане — стали липкими, скользкими и обросли всяким мусором. Тут надо было двигаться с особой осторожностью; оступишься — будешь катиться без помех сотню метров, пока не врежешься в пальмы. А угодишь в лощину, так и вовсе ничто не остановит твой двухсотметровый спуск до самого моря.

Глядя на изборожденные широкими складками скаты, на редкие косые пальмы, судорожно цепляющиеся за грунт, чтобы не упасть, на выстилающий морское дно пласт серого ила, особенно остро сознаешь, что перед тобой уникальный мирок, чудом возникший в ходе эволюции, а теперь истекающий кровью. Ливни дробят покоробившиеся туфовые полки и пласты, по которым расползлись погребальными венками причудливые жгуты вьюнков с пурпурными цветочками. Пока все спорят, что делать с кроликами, и не могут прийти ни к какому решению, этот неповторимый уголок земли с каждым днем уменьшается в размерах. Своего рода миниатюрный образчик того, что происходит по нашей вине со всей планетой, как миллионы видов чахнут из-за отсутствия минимальной бескорыстной заботы.

Около часа мы медленно спускались зигзагами по крутым склонам, исследуя латании, которые терпеливо жались друг к другу всюду, где было за что ухватиться корнями. Даже в наиболее высокой части острова пальмовые рощицы кишели разными тварями. Тараканы и сверчки, жуки и мушки, диковинная личинка в конусовидном чехле, палочники, пауки… И на каждом голом клочке туфа сновали взад-вперед без видимой цели мириады крохотных клещей в алом егерском облачении. В норах под сухими листьями латаний обитали диковинные пурпурные наземные крабы, часто-часто размахивающие клешнями кремового цвета, — ни дать, ни взять банковские клерки, которые всю жизнь только и делали, что считали чужие деньги, и непрерывное движение рук стало у них рефлекторным. Вокруг каждой латании жили сцинки Телфэра; присядешь на минутку — мгновенно облепят тебя со всех сторон, точно любопытные ребятишки, норовя отведать твоих шнурков или брючин и жадно поглощая все, что ты роняешь на землю, от апельсиновых корок до бумажек. Переливаясь на солнце струйками ртути, в траве под латаниями в непрестанной погоне за кормом сновали сцинки Бойера, а сами пальмы служили обителью травянисто-зеленых гекконов Вильсона с красно-синей головой.

Примостившись в тени небольшой латании, чтобы съесть апельсин, я стал свидетелем любопытнейшего зрелища, которое позволило мне составить себе представление, сколько гекконов Вильсона может поселиться на одной пальме и какая хищная натура у сцинка Телфэра.

С наслаждением посасывая апельсин, я вдруг услышал легкую дробь у себя над головой. Решил, что начинается дождь и это его капли барабанят по картонно-плотным листьям. А дробь продолжалась, и тут я задумался, почему это я не вижу капель и не ощущаю брызг. Заинтригованный, поглядел наверх. На просвечиваемых насквозь солнечными лучами веерах зеленых листьев метались и прыгали тени гекконов Винсона. Иногда какой-нибудь геккон останавливался, чтобы выглянуть через край листа, и тут же устремлялся дальше. Я насчитал не меньше четырех десятков, от взрослых особей до хрупких крошек длиной чуть больше двух сантиметров. Явно кем-то напуганные, они с лягушачьей прытью перескакивали с листа на лист, направляясь кверху. Удивительно красивую картину являли собой эти маленькие черные силуэтики, снующие по зеленому лиственному экрану.

Я заглянул между листьями в недра латании, чтобы выяснить, кто нагнал такой страх на стайку живых ювелирных поделок. Надеялся увидеть змею, однако моему взору предстал медленно, но верно взбирающийся по черешку крупный сцинк Телфэра. Время от времени он останавливался и смотрел вверх, играя языком. А там наверху все так же метались, объятые паникой, гекконы, выглядывая из-за листьев круглыми от испуга, блестящими черными глазками на цветных рожицах. Степенное, неторопливое продвижение сцинка придавало ему сходство с доисторическим чудовищем.

Понаблюдав за этой сценой, я решил, что хватит сцинку пугать фееподобных гекконов, поймал его и отнес метров на пятнадцать от латании. После чего вернулся, чтобы доесть апельсин, и увидел, что малютки уже спокойно греются на солнышке и занимаются своими привычными делами.

Полчаса спустя торжествующий возглас Вахаба известил нас, что поймана четвертая змея. Это снова был юный экземпляр, но покрупнее обнаруженного Зозо. Вполне довольные уловом, мы возвратились в лагерь в приподнятом настроении, которого не смог испортить даже ночной перезвон буревестников.

На утро у нас оставалось времени лишь на одну, заключительную, вылазку, поскольку в полдень должен был прибыть вертолет. Мы направились к пальмам, однако ничего не добыли и приступили к изнурительной работе: надо было тащить на горбу все снаряжение из лагеря вниз по лощине и к переливающемуся маревом вертодрому. Оставили только палатку для защиты от солнца и в заключение с величайшим наслаждением умылись с головы до ног, сохранив три канистры воды для питья.

В четверть первого Вахаб начал беспокоиться; в половине первого принялся шагать взад-вперед около палатки. Он не терпел перебоев в организованных им мероприятиях. В половине второго мы вскипятили чай и похвалили себя за то, что не израсходовали всю воду на умывание. В половине третьего Вахаб вызвал из палатки Зозо, они прошли на пропеченный солнцем вертодром и вместе уставились на окутанные мглой горы Маврикия.

— Вахаб очень недоволен, — заметил Джон. — Он любит порядок во всем.

— Знаю, — отозвался я. — А что мы можем сделать? Может, связаться с Маврикием по радио?

Когда Вахаб вернулся, я высказал ему это предложение. Подумав, он согласился. Мы отнесли крошечный приемопередатчик на вертодром, окружили его плотным кольцом и попытались вдохнуть в него жизнь.

— Пустой номер, — молвил наконец Джон. — Он мертв, как дронт.

Вахаб укоризненно посмотрел на Джона. Мы прошагали обратно к палатке, оставив усопшую радиостанцию на вертодроме.

— Зозо совсем расстроился, — шепнул мне Джон.

— Еще бы, он ведь только что женился, — заметил я. — Ему рановато превращаться в Робинзозо.

— А он явно думает, что так оно и есть, — заключил Джон. Зозо, понурившись, сидел под пальмой поблизости. Я решил немного взбодрить его.

— Зозо!

— Что, мистер Джерри? — отозвался он, глядя на меня из-под полей тропического шлема, который придавал ему потешное сходство с зеленым грибом.

— Похоже, вертолет не прилетит за нами.

— Похоже на то, мистер Джерри, — печально согласился он.

— Так вот, — продолжал я вкрадчиво, — ты учти, что подавляющим большинством мы решили начать с тебя, когда кончатся продукты.

Зозо воззрился на меня широко раскрытыми глазами, потом сообразил, что это шутка, и улыбнулся, однако у него не стало легче на душе. Вахаб приготовился в двадцатый раз идти на вертодром.

— Брось, Вахаб, — остановил я его. — Все равно твоя телепатия не поможет.

— Ума не приложу, где они запропали, — сердито сказал Вахаб.

— Знаешь, что, — успокоительно произнес я, — давай-ка выпьем по чашечке чая. Зозо, разогрей чайник.

Зозо наполнил чайник, радуясь, что нашлось какое-то занятие.

— Вот увидишь, — сказал я Вахабу, — как только вода закипит, появится вертолет.

— Откуда ты знаешь? — усомнился Вахаб.

— Черная магия белого человека, — серьезно ответил я, и он ухмыльнулся.

И вот ведь диво: стоило чайнику закипеть, как в ту же минуту мы услышали рокот приближающегося вертолета. В полчаса все имущество было уложено, и мы взлетели в круговерти негодующих фаэтонов, держа на коленях матерчатые мешочки с драгоценными змеями и ящерицами.

По моей просьбе, пилот описал низкий круг над островом. Под нами прошел голый каменный горб; прошла кромка кратера, как будто некое морское чудовище отгрызло кусок от острова; промелькнула изогнувшаяся бледно-зеленым лунным серпом на склоне трогательная полоска пальм, выше которых темнели могучие пласты эродированного туфа. Казалось невероятным, что даже теперь, когда остров практически мертв, он питает такое разнообразие фауны и флоры; и еще невероятнее, что шесть из числа его обитателей не известны больше нигде в мире.

Вертолет набрал высоту, остров превратился в маленькую точку среди лазурного моря, и я сказал себе, что мы обязаны сделать все, чтобы спасти его.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть