«Здравствуй, Дамаск, ты царство цветов, король ароматов, сокровищница красавиц и удовольствий, враг всех богатых…» Так приветствует этот город странник, поднявшись к Куббет эн-Наср, чья мечеть, видная отовсюду, как сторожевая башня, возвышается на горе Джебель эсСальхия.
Эта закругленная вершина эс-Сальхии являет собой, без сомнения, одно из красивейших мест на земле. Позади лежат живописные горы Антиливана, скалы которого упираются в небо, а перед твоим взором раскинулась созданная природой и исламской культурой панорама Дамаска. Близко к горам примыкает Эль-Гута, длиной в милю, усаженная плодовыми деревьями и прекрасными цветами равнина, обводненная восемью ручьями и речушками, являющимися семью притоками реки Барады. А за этим кольцом садов раскинулся город, названный арабами Дамашк, как фата-моргана[21]Фата-моргана – мираж. для отчаявшегося увидеть что-либо в пустыне путника.
Путешественник оказывается здесь на важном историческом перекрестке, где сплелись воедино легенды и реальность. На севере лежит Джебель-Касьюн, на которой, по европейскому преданию, Каин убил Авеля, брата своего. В Эль-Гуте, по арабской легенде, стояло Древо Познания, под которым состоялся первородный грех, а в самом Дамаске есть мечеть Омейядов, на минарете которой окажется в день Страшного суда Иисус, чтобы править живыми и мертвыми. Так что Дамаск, город на Бараде, гордо несет через тысячелетия славу вечного города. Но, несмотря на то, что это старейшее поселение земли, возраст его неизвестен, поскольку мусульманское летописание только запутывает нити истории, а не распутывает их. Священное писание чаще других упоминает этот город. В те времена он назывался Дамешек[22]Дамешек – водообильная (древнеевр.). . Давид завоевал его и причислил к ярчайшим жемчужинам своей короны. Потом здесь правили ассирийцы, вавилоняне, персы-селевкиды, римляне и арабы. Когда Савл стал Павлом, город уже находился под властью арабов. «Встань и пойди на улицу, так называемую Прямую, и спроси в Иудином доме Тарсянина, по имени Савл; он теперь молится…» И сегодня есть такая улица, она идет от Баб-аш-Шарки на востоке до Баб-эль-Яхья на западе, она и сейчас именуется Сук-эль-Джаман – Прямая улица.
У Порта Ориенталис, римских ворот с тремя входами, стоит дом Анани, благодаря которому Павел прозрел.
Часто, очень часто Дамаск завоевывали и обращали в руины, но он каждый раз возрождался. Больше всего пострадал он при Тамерлане, который в 1400 году целых десять дней гонял по улицам свои бешеные колесницы. Огонь сожрал все, что уцелело от грабежей. Под османским гнетом город все больше и больше терял свое былое значение. Всемирно известный, он превратился в провинциальный центр, резиденцию губернатора-паши, и всякий знает, что этот тип администрации только для того и предназначен, чтобы превращать богатый край в нищий.
Говорят, что сегодня город населяют 200 тысяч человек, но число 150 тысяч – более правдоподобно. Среди них около 30 тысяч христиан и 3 – 5 тысяч евреев. По фанатизму дамасские мусульмане превосходят даже мекканских. Недавно еще христианин не мог ездить ни на лошади, ни на верблюде, а вынужден был ходить пешком, если не желал воспользоваться верблюдом. Подобное религиозное рвение нередко приводило к кровавым стычкам, как в 1860 году, когда погибли тысячи христиан.
Устрашающие примеры таковых стычек начались в Хасбейе, на западных склонах Хермона, у Дейр-эль-Камра, к югу от Бейрута и прибрежного города Сайды. 9 июля в Дамаске муэдзин едва успел призвать к дневной молитве, как тысячи вооруженных башибузуков обрушились на христианский квартал. Убивали мужчин и мальчиков, женщин насиловали или уводили в рабство. Губернатор Ахмед-паша не ударил палец о палец для их защиты, а вот другой человек посвятил свою жизнь защите христиан. Это был Абд эль-Кадер, алжирский бедуин, покинувший родину, чтобы найти забвение в Дамаске. Он открыл для христиан свой дом и провожал их со своими подданными в крепость, где они находили убежище. Банда головорезов набросилась на цитадель, чтобы погубить 10 тысяч христиан, спрятавшихся за ее стенами. Тогда Абд эль-Кадер приказал поджечь Дамаск с четырех сторон. Это помогло. Таков был этот человек, который после заключения мира в Кербеле целых пять лет противозаконно содержался в тюрьме французами.
Из Дамаска широкий караванный путь ведет к Мекке, и длится он 45 дней. До Багдада караваны доходят за 30 – 40 дней, а почтовый курьер достигает этого города на верблюде за 12.
Я тоже прибыл в Дамаск из Багдада, но ехал не по дороге, которую использует курьер. И это имело свои весомые причины.
После описанных в предыдущей главе событий мы еще шесть дней провели в «лежачем положении» на ручье, пока Халеф достаточно не окреп, чтобы вернуться в Багдад. До этого мы самым тщательным образом искали следы Линдсея на канале Анана, но, увы… Вернувшись в Багдад, мы узнали от хозяина, что англичанин дома не появлялся, и мне пришлось сделать заявление в английском представительстве. Мне обещали провести тщательное расследование, и провели его, но оно не дало результатов, и я решил отправляться в путь.
Денежной проблемы для меня не существовало, ибо среди развалин башни я нашел деньги, но не путем раскопок на археологических стоянках, а совершенно иным способом.
Когда, в один прекрасный день, Халеф лежал у ручья в забытьи, а я размышлял о трудностях нашей жизни, мне вспомнились слова Мары Дуриме, которыми она напутствовала меня, передавая амулет: «Он не помогает, пока закрыт, но если тебе понадобится помощь, раскрой его: Ру'и кальян[23]Ру'и кальян – пещерный дух (курд.); см. подробнее в романе «По дикому Курдистану»., дух предстанет пред тобой, даже если он и не на твоей стороне».
Я, конечно, не рассчитывал извлечь из амулета какую-то пользу, он провисел так долго у меня на шее, что я перестал его замечать. Но вот я из скуки достал безделушку и стал изучать ее содержимое. Я раскрыл ее, сорвал внешнюю оболочку и вынул сложенный пергамент, внутри которого были две английские банкноты. Предполагаю, что мое лицо в тот момент выражало совсем не радостное настроение. Действительно, ее слова были верны – не помогает, пока не откроешь! Но что общего у этой царской дочки с купюрами английского банка? Но что мне было ломать над этим голову – фунты везде остаются твердой валютой. Неважно, была ли она богатой женщиной или просто изобрела такой способ участия в моей судьбе. Если бы я мог поехать в Лизан и поблагодарить ее! С потерей англичанина я лишился и обеспеченного спутника. Его «well» подбадривало меня в сложные моменты, а теперь никто не мог остановить меня от опрометчивых трат.
Халеф был рад, когда узнал о моей находке, а я решил усугубить эту радость тем, что решил ехать к хаддединам, выполняя как волю самого англичанина, так и из-за обоих слуг Линдсея, по всей видимости, там находящихся. Я считал себя морально обязанным исполнить это завещание англичанина.
Отдохнув в Багдаде и выполнив необходимые дела, мы выехали в путь без конкретных целей и задач. Сначала мы проскакали через Самрру в Тикрит, а потом по дуге двинулись к Татару, чтобы избежать встреч с племенами, с которыми уже имели несчастье познакомиться в Долине ступеней. После дня езды у знаменитых развалин нам встретились двое мужчин, которые со всей очевидностью знали, что шаммары снялись со своих обычных стоянок и ушли на юго-запад в район Дейра на Евфрате. Видимо, всем им надоели бесконечные притязания губернатора Мосула. Туда-то мы и направились и вскоре оказались на месте.
Наш приезд вызвал и печаль и радость одновременно. Амад эль-Гандур так и не приезжал. Все племя переживало за нашу судьбу, все надеялись увидеть нас целыми и невредимыми. Но надежда не сбылась. Смерть Мохаммеда Эмина повергла весь клан в глубокую скорбь, его память почтили большим костром. Совсем другим было настроение Ханне, упавшей в объятия Халефа. Он был поражен ее видом, и удивление его удвоилось, когда она пригласила нас в палатку, чтобы показать ему маленького хаджи, появившегося на свет во время нашего «паломничества».
– И знаешь, сиди, какое имя я дала ему? – спросила она меня.
– Какое?
– В его имени два ваших – Кара бен Халеф!
– Ну и здорово же ты поступила, о величайшая из жен и цветок среди женщин! – вскричал Халеф. – Мой сын станет героем, как и его отец, ибо имя его длиннее копья любого из его врагов. Все мужчины будут чтить его, все девушки – любить, а враги будут бежать без оглядки, едва он вступит в бой с таким именем – Кара бен хаджи Халеф Омар бен хаджи Абулаббас ибн хаджи Дауд аль-Госсара!
Конечно, шейх Малик был очень рад нас видеть. В свое время он оказывал на хаддединов заметное влияние и сейчас, при сложившихся обстоятельствах, вполне мог занять место предводителя племени. И мой верный Халеф имел шанс примкнуть к клану шаммар.
В сопровождении изрядной свиты мы посетили все места, которые видели при первом нашем посещении, а вечером разместились в палатке и рядом, чтобы поведать любопытным арабам о наших приключениях, причем Халеф не забывал ни малейшей подробности, ярко живописуя свою роль защитника, которым он выступал в отношении меня все последнее время. Оба ирландца были еще здесь. За время нашего отсутствия они заметно одичали и так научились арабскому, что по их произношению их было почти не отличить от местных. Но они очень тосковали и, когда узнали, что господа их пропали безвозвратно, стали упрашивать меня взять их с собой. Я согласился.
Я принял решение идти в Палестину, а оттуда морем – в Константинополь. Но до этого хотел посмотреть Дамаск, город Омейядов, а чтобы не заезжать в Мосулу, решил переправиться через Евфрат южнее Дейра и по горам Хауран добраться до Дамаска.
Но хаддедины не собирались отпускать меня так быстро. Халеф выложил мне кучу аргументов в пользу того, что должен сопровождать меня в Дамаск. Мне нечего было возразить, но хотелось хоть немного продлить его семейное счастье, и поэтому мое пребывание затянулось… Шли неделя за неделей, надвигался неблагоприятный сезон, и я решил сниматься.
Мы отъехали. Большая часть племени провожала нас до Евфрата, на левом берегу которого мы попрощались – Халеф ненадолго, а я навсегда. Снабженные всем необходимым, мы переправились через реку и вскоре потеряли всех из виду. Неделю спустя разглядели прямо перед собой вершины Хаурана, но до этого произошла встреча, заметно повлиявшая на все дальнейшие события.
Однажды утром мы завидели невдалеке четверых всадников на верблюдах – они ехали в том же направлении, что и мы. Это было как раз кстати – нам нужны были проводники, поскольку местным бедуинам доверять не приходилось, и поэтому мы поднажали, чтобы их догнать. Завидев нас, они пустили «кораблей пустыни» галопом, но мы ехали быстрее. Поняв это, они стали съезжать с маршрута, стараясь пропустить нас. Это были старик с тремя молодыми, рослыми спутниками, выглядели они не очень-то боевито, но руки у всех лежали на оружии, скорее всего, из чувства самоуважения.
– Салам! – приветствовал я их, останавливая коня. – Оружие вам не пригодится, мы не разбойники.
– Кто вы? – спросил старший.
– Мы трое франков из полуденной страны, а это мой слуга, миролюбивый араб.
Тут лицо старика прояснилось, и он спросил на ломаном французском, пытаясь выяснить поточнее мою национальную принадлежность:
– Из какой же вы страны, господин?
– Из Германии.
– А, – наивно сказал он, – это очень мирная страна, в которой жители читают только книги и пьют кофе. Для чего вы приехали? Наверное, по купеческой части?
– Нет. Я путешествую по странам, чтобы потом писать книги, которые читают за кофе. Я еду из Багдада в Дамаск.
– Но вместо пера вы возите с собой оружие…
– С пером трудно противостоять бедуинам, которые то и дело заступают мне дорогу.
– Это правда, – согласился мужчина, до сих пор представлявший себе писателя не иначе как с огромным пером за ухом, грифельной доской и чернильницей. – Сейчас племя анаре потянулось к Хаурану, и надо быть начеку. Давайте держаться вместе!
– С удовольствием. Вы тоже направляетесь в Дамаск?
– Да, я там живу. Я торговец и каждый год со своим небольшим караваном совершаю походы к южным арабам. Вот из такой-то поездки я сейчас и возвращаюсь.
– Мы пойдем по восточным отрогам или будем держаться левее, ближе к дороге на Мекку?
– А как лучше?
– Последнее предпочтительнее.
– Я тоже так думаю. Вы когда-нибудь уже были здесь?
– Нет.
– Тогда я поведу вас. Вперед!
От былой робости торговца не осталось и следа. Проявился его общительный, дельный характер, и я узнал, что у него с собой немалая сумма, полученная за реализованные товары. Вернее, арабы заплатили ему натурой, а он все снова продал.
– Со Стамбулом у меня тоже прочные связи, – заявил он. – Вам туда тоже нужно?
– Да.
– О, тогда вы могли бы передать письмо моему брату, за что я бы был вам весьма признателен!
– С удовольствием. Могу ли я навестить вас в Дамаске, чтобы забрать письмо?
– Конечно, заезжайте. Брат мой Мафлей тоже купец с обширными связями. Он может быть вам полезен.
– Мафлей? Мда. Где-то я слышал это имя.
– Где же?
– Дайте подумать… Да, вспомнил. Я встречал в Египте сына одного стамбульского купца, его звали Исла бен Мафлей.
– В самом деле? Ну и дела! Исла – мой племянник.
– Если это тот самый Исла…
– Опишите мне его.
– Лучше я вам сообщу такой факт – он снова нашел там, на Ниле, девушку, ограбленную собственными родителями.
– Совпадает! А как ее звали?
– Зеница.
– Все сходится! Где вы его встретили? В Каире?
– Нет, в одном поместье на Ниле. Вы знаете, что там было?
– Да. Позднее мы встретились по делам в Дамаске и он рассказал мне обо всем. Он ни за что бы не встретился со своей суженой, если бы не Кара бен Немей, эфенди из… Ах, этот эфенди писал произведения, которые читают… Как ваше имя, господин?
– В Египте и на Востоке меня зовут не иначе как Кара бен Немей.
– Хамдулиллах! Quel miracle![24]Что за чудо! (фр.) Это, значит, вы?
– Спросите моего слугу, хаджи Халефа, который помогал освобождать Зеницу.
– В таком случае, господин, разрешите еще раз пожать вашу руку! В Дамаске непременно поселитесь в моем доме – и вы, и ваши люди. Мой дом и все, что в нем, – ваше!
Он сердечно пожал руки Халефу и его людям. Они не могли взять в толк, по какому случаю их обнимают, а Халефу я перевел наш разговор на французском.
– Ты можешь что-нибудь вспомнить об Исле бен Мафлее, хаджи Халеф Омар?
– Да, – ответил он. – Это был юноша, невесту которого мы забирали из дома Абрахим-Мамура.
– Этот человек – дядя Ислы.
– Слава Аллаху! Теперь мне есть, кому рассказать все. Хорошие поступки должны жить вечно.
– Так расскажи! – попросил дамаскец.
И маленький хаджи пустился в цветистые воспоминания. Конечно, я был в них знаменитейшим хаким-баши всей земли, сам Халеф – храбрейшим из героев планеты, Исла – лучший юноша Стамбула, а Зеница – красивейшая гурия рая. Абрахим-Мамура изобразили страшнейшим из дьяволов, и, в конце концов, мы совершили подвиг, молва о котором до сих пор жива по всему Востоку. А когда я решил вернуть Халефа на землю, он решительно заявил:
– Сиди, ты ничего не понимаешь. Мне лучше знать, ведь я был тогда твоим агой с плеткой из бегемотовой кожи и заботился о тебе.
Зная, что Халефа переделать невозможно, я смирился с его россказнями, тогда же как дяде Ислы сие повествование пришлось весьма по душе. Халеф заметно вырос в его глазах, и дальнейшие события показали, что этот факт не остался для хаджи без последствий. Мы без особых сложностей добрались до караванного пути и вошли через Небесные ворота в пригород Мейдан, в котором формировался в тот момент большой караван паломников в Мекку.
Внутри Дамаск совсем другой, нежели представляешь, находясь снаружи. Городу не хватает вовсе не построек, а самих улиц, вернее, благоустроенных улиц, покрытых нормальными мостовыми, а глиняные домишки без окон, небрежно залепленные глиной, выглядят ужасно.
Здесь правят тризну, как во всех больших восточных городах, грифы и огромные полудикие собаки – санитары многочисленных помоек. Ужасное состояние водоемов становится причиной множества заболеваний, превративших город Омейядов в какой-то адский сгусток эпидемий.
Христианский квартал расположен на востоке города и начинается у ворот Томаса, у исходной точки маршрута пальмирского каравана. Он такой же красивый, как и остальные части города, и здесь много развалин, за которыми мусульмане не считают своим долгом ухаживать. Возле монастыря лазаристов стоит здание, в котором в 1869 году останавливался кронпринц Пруссии.
К югу отсюда, по ту сторону Прямой улицы, расположен еврейский квартал, а западная часть города принадлежит мусульманам. Здесь разместились самые красивые здания города: цитадель, базары, мечеть Омейядов, в которую не имеет права ступить ни один христианин. Длина ее около 550 футов, а ширина – 150, и стоит она на месте языческого храма, разрушенного императором Феодосием. Аркадий построил на том же месте церковь, посвятив ее Св. Иоанну. Там стоял ларь, в котором хранилась отрубленная голова Иоанна Крестителя, обнаруженная Халидом, завоевателем Дамаска.
Этот Халид, которого мусульмане прозвали Мечом Бога, превратил половину церкви в мечеть – особенность, имевшая под собой глубокую основу. Армия, осаждавшая город, состояла из двух частей: одна располагалась перед Восточными воротами и подчинялась самому Халиду, вторая под началом дикого Абу Обеида – перед Западными.
Озлобленный длительной осадой, Халид в гневе приказал не щадить ни одного жителя. Он ворвался через Восточные ворота и начал резню. В это время западная часть города заключила договор с Абу Обеидом с условием, что он пощадит жителей, и открыла ему Западные ворота. Обе части войска сошлись с двух сторон на одной и той же улице, где и стояла церковь Св. Иоанна. И Халид повелел оставить одну половину церкви за христианами. Так она и простояла около 150 лет, пока Валиду I не приспичило переделать культовые здания целиком под нужды мусульман. Христиане же распространили слух, что тот, кто покусится на святыню, потеряет рассудок. Они думали, что страх перед сумасшествием остановит правителя. Но этого не случилось. Более того, Валид первым взял в руки кувалду и ударил по алтарю. Затем вход с христианской стороны замуровали. Церковь целиком переделали под мечеть, украсили мозаикой и шестью сотнями массивных золотых светильников. Для обустройства были наняты 1200 греческих мастеров и художников. Моккади, арабский писатель, рассказывает, что стены мечети на 12 футов в высоту одеты в мрамор, а выше – мозаикой с золотом. Три минарета мечети относятся к разным эпохам. Северный – простая башня, построенная при Валиде, Эль-Гарбие являет собой египетско-арабский стиль, а Иса-минарет, кроме четырехугольной башни, имеет еще одну небольшую башню в турецком стиле с остроконечной верхушкой и два балкона для муэдзинов.
Совсем рядом с этой мечетью, на Прямой улице, располагалось жилище моего нового знакомого. Вход в дом находился в боковом проулке, куда мы и зашли, потому, как мне было неудобно отказываться от гостеприимного приглашения. Мы остановились возле ворот, которые были проделаны в сплошной кирпичной стене. Купец подобрал с земли камень и громко постучал. Тут же створки отворились, и черное лицо показалось в проеме.
– О Аллах, господин пришел! – вскричал негр и распахнул ворота во всю ширь.
Купец не ответил, а лишь кивнул нам следовать за ним. Я с Халефом вошел, а ирландцам приказал завести животных и оставаться при них.
Мы находились в длинном узком дворе перед второй стеной, дверь в которой уже была открыта. Пройдя в нее, я оказался на большой квадратной площадке, выложенной мрамором. С трех сторон поднимались сводчатые аркады, уставленные бочонками с апельсиновыми, лимонными, гранатовыми и фиговыми деревьями. Четвертая сторона – та самая стена, сквозь ворота в которой мы только что прошли, была усажена жасмином, розами и белым сирийским гибискусом. В центре плаца располагался гранитный бассейн, где плескались золотые и серебряные рыбки, а по углам били ключи, питавшие его свежей проточной водой. Над аркадами тянулся ярко раскрашенный балкон, к которому вела усаженная ароматными цветами лестница; было много и других достопримечательностей – достаточно упомянуть шелковые занавеси на окнах или резные ставни…
Стайка женщин сидела на мягких подушках вокруг бассейна. При нашем появлении они испуганно запричитали и побежали к лестнице, чтобы спрятаться в покоях. Только одна женщина не побежала. Она степенно подошла к купцу и почтительно поцеловала ему руку.
– Аллах да озолотит твое прибытие, отец! – приветствовала она его.
Он прижал ее к груди и сказал:
– Иди к матери и скажи, что Бог прислал нам в дом добрых гостей. Я отведу их сначала в селамлык, а потом приведу к вам.
Как и его дочь, он говорил по-турецки. Наверное, раньше он жил в Стамбуле.
Дочь ушла, а мы поднялись по лестнице и оказались в коридоре с множеством дверей. Слуга открыл одну из них, и мы вошли в просторную комнату, чудесно освещенную благодаря прозрачному разноцветному потолку. У стен лежали дорогие подушки, в нише монотонно тикали французские часы. Между шелковых занавесок на стенах были развешаны картины в дорогих рамах. То была – велико же было мое изумление! – грубейшая карикатурная «мазня»: Наполеон в императорском облачении, но с красными надутыми щеками; Фридрих Великий с тонкой бородкой под Генриха IV; Вашингтон в неимоверной длины парике; леди Стенхоуп с мушками – домоправительница британского премьера Питта; Чесменская морская битва с голландскими торфяными горшочками; в огромный букет соединились самые несоединимые цветы. И еще кое-что такое же аляповатое и разномастное, чудовищное даже для Востока.
Возле подушек стояли низенькие столики с металлическими тарелками, набитыми заранее трубками и чашечками для кофе, а посреди комнаты – я отказывался верить глазам – фортепиано, но в слегка испорченном состоянии, с порванными струнами, как я сразу же убедился. Я бы с удовольствием открыл крышку, но… нужно было соблюдать правила игры. Все же я эмир Кара бен Немей.
Едва мы вошли и расселись, как появился миловидный юноша с ящиком, наполненным тлеющими угольями, для того чтобы зажечь трубки, а следом за ним – второй с сосудом, наполненным кофе. После первой затяжки хозяин обратился к нам с просьбой ненадолго отпустить его, чтобы поздороваться со своими домашними.
Мы молча пили кофе и курили, пока он не вернулся и не пригласил нас следовать за ним. Нас провели в шикарно обставленную, по европейским понятиям, комнату, где должен был жить я, а по соседству располагались апартаменты Халефа. Об ирландцах он тоже позаботился. После этого мы снова спустились по лестнице. Нам с невиданной скоростью была приготовлена баня, и там мы обнаружили два новых костюма, которые предлагалось обменять на те, что мы носили до сих пор. Двое слуг были отданы нам в постоянное услужение. Это было настоящее восточное гостеприимство, которое я не раз оценивал по достоинству. Вымывшись и переодевшись, мы вернулись в селамлык новыми людьми. Хозяин ждал нашего возвращения, и едва мы вошли, он снова был при нас.
– Господин, когда я рассказал им, кто ты, они попросили разрешения увидеться с тобой, – заявил он мне, обращаясь на «ты», поскольку снова перешел на арабский. – Ты позволишь?
– С удовольствием.
– Они придут после обеда, а пока заняты им, сегодня они не хотят доверять это ответственное дело служанке. Ты что, уже видел такие картинки? – спросил он, заметив, как мой взгляд остановился на одной из них.
– Они весьма редки, – ответил я уклончиво.
– Да уж, я купил их в Стамбуле за немалые деньги, ни у кого в Дамаске таких нет. Знаешь, кого они изображают?
– Могу только догадываться…
И хозяин объяснил мне, что первый – это султан эльКебир (Наполеон), а второй – умный эмир Немей; потом идет королева Англии (имел в виду леди Стенхоуп) с шахом американцев; рядом с цветами – герой из Диярбакыра (Геркулес), убивающий морскую собаку (Св. Георгий и дракон)…
– Но что это стоит в центре комнаты? – спросил я.
– О, это самое ценное, что у меня есть. Это чалги, музыка, я купил ее у одного англичанина, жившего здесь и уехавшего. Можно, я тебе покажу?
– Будь любезен.
Мы подошли и открыли крышку. Над клавишами стояла надпись: «Эдвард Саути, Лиденхолл-стрит, Лондон», а одного взгляда внутрь инструмента было достаточно, чтобы понять – несколько струн порвано, но положение поправимо.
– Я покажу тебе, как им пользуются.
С этими словами он принялся стучать кулаком по клавишам. У меня волосы встали дыбом, но я скорчил удивленную мину и попытался увести разговор в сторону, чтобы не возвращаться к пресловутому «чалги».
– Англичанин дал мне еще демир иплик [26]Демир иплик – «железная нить», проволока (тур.). и молоток для извлечения музыки, чтобы руки не болели. Я покажу.
Он принес коробку, в которой лежали струны разной толщины и камертон, схватил его и застучал по клавишам так, что те заныли и запели. Не лишенный чувства юмора англичанин забыл объяснить новому владельцу назначение этого инструмента. Поэтому пианино было расстроено и набито грязью и пылью.
– Хочешь сделать музыку? – спросил он меня. – Ни один человек не имеет права подойти к «чалги», но ты гость и можешь постучать. – И он протянул мне «инструмент».
– Ты показал мне, как делают «музыку» в Дамаске, – ответил я, – а теперь я хочу показать тебе, как играют на этом инструменте в наших странах. Но сначала позволь мне немного настроить его.
– Господин, ты только ничего не сломай в нем!
– Ну что ты, не бойся, можешь мне доверить!
Я выискал подходящую проволоку и подтянул струны, потом соорудил из нескольких подушек подходящее сиденье и начал настраивать. Хозяин, слыша звуки, цокал языком и приговаривал:
– О, у тебя получается гораздо лучше!
– Это еще не музыка. Я пока задаю только верный тон. Разве англичанин не показал тебе, как играть на этом инструменте?
– Его жена писала музыку, но она умерла. Он бил по пианино кулаками, и это ему очень нравилось, он смеялся.
– Ты увидишь, как надо правильно играть.
Много лет назад, будучи бедным учащимся, я часто настраивал рояли, чтобы заработать карманные деньги, поэтому мне не составило большого труда привести это пианино в норму.
Во время моих упражнений открылась дверь, и появились все женщины, которых мы видели во дворе. Я услышал шепот удивления и даже крик ужаса. Какими же необразованными были эти люди!
Наконец я закончил и захлопнул крышку инструмента, приглушив разом все звуки.
– Ты больше не будешь играть? – спросил меня хозяин. – Ты такой великий сонатдар, и женщины так поражены твоим искусством, что даже дали подгореть обеду, пока тебя слушали.
– Я пока оставлю чалги в покое, а вот после обеда, когда все члены твоей семьи соберутся, покажу вам музыку, которой вы еще не знали.
– У меня в гареме в гостях несколько женщин. Они могут присутствовать?
– Непременно.
Мне было весьма любопытно, какое впечатление окажет простенький вальсок на этих дам, но не меньший интерес представляли и кулинарные способности местных поваров.
Обед сделал бы честь любому знатному дому Востока! Едва он закончился, хозяин осведомился, могут ли прийти женщины. Я дал согласие, и маленький разносчик кофе умчался на женскую половину.
Вошла женщина с двумя дочерьми и сыном лет двенадцати. Женщины были все под паранджами и отзывались на имена. Четверо других оказались подругами жены хозяина. Они тихо расселись на подушках и изредка вставляли словечки в завязавшийся разговор. Поняв по носам и глазам, все чаще обращавшимся в сторону инструмента, что интерес возрастает, я поднялся, чтобы удовлетворить их любопытство. Какое впечатление произведет на них первый мощный аккорд?
– Машалла! – в ужасе крикнул Халеф.
– Бана бак! Слушай! – закричал хозяин, вскочив и подняв руки.
Женщины от удивления сбились в кучку, громко заголосили от ужаса, раскрыли свои покрывала, и я на какое-то мгновение смог разглядеть их лица.
После короткой прелюдии начался сам вальс. Моя публика сидела ошарашенная, потом ритм стал брать свое – в рядах слушателей началось движение, руки пристукивали в такт, ноги не хотели следовать своему восточному местоположению, а тела стали раскачиваться. Хозяин встал, подошел ко мне и расположился сзади, чтобы наблюдать за моими пальцами.
Когда я остановился, он схватил мои руки и осмотрел их.
– О господин, что у тебя за пальцы! Они бегают, как муравьи в муравейнике. Такого я в жизни не видел!
– Сиди, – сказал Халеф, – такая музыка бывает только в дженнет, где живут души праведников. Аллах-иль-Аллах!
Женщины не отважились выражать свои чувства словами, но их оживленные знаки и шепот убедили меня, что они поражены до глубины души.
Я проиграл где-то час, и публика слушала все на одном дыхании.
– Господин, я не подозревал, что в этом чалги таятся такие произведения, – признался мне хозяин, когда я закончил.
– О, там еще много что прячется, – сообщил я ему, – надо только уметь это извлекать. У нас в стране есть сотни и тысячи мужчин и женщин, которые делают это в десять раз лучше меня.
– Даже женщины? – спросил он удивленно.
– Тогда моя жена должна научиться извлекать музыку из чалги и поучить моих дочерей.
Добрый человек не имел никакого представления о сложностях, которые могут возникнуть здесь, в Дамаске, с этим обучением. И я не стал объяснять ему причины, а только спросил:
– Под эту музыку можно танцевать, ты видел когда-нибудь европейский танец?
– Нет.
– Тогда пошли кого-нибудь за нашими спутниками. Они сразу же придут.
– Эти? Они могут танцевать?
– Да.
– Будучи мужчинами?
– Обычаи нашей страны допускают, чтобы и мужчины танцевали, и ты увидишь, что это не так уж и плохо.
Воцарилась атмосфера напряженного ожидания.
– Вы можете исполнить танец? – спросил я их, когда они вошли.
Они были облачены в удобное домашнее платье, вымыты и причесаны. Они поздоровались, поклонившись и с удивлением уставились на инструмент.
– О, музыкальный ящик! – широко улыбнулся Билл. – Танцевать? Конечно, умеем. Надо что-то исполнить?
– Хорошо бы.
– В одежде?
– А почему нет?
– Хорошо, тогда только без туфель, босиком.
– А какие танцы вы знаете?
– Все! Рил, хорнпайп, хайленд, стэмп-мэн, польку, галоп, вальс… Нас всему учили.
– Тогда стащите все ковры в одно место, и пусть будет хайленд, танец высокогорий.
Оба сильных сына Ирландии быстро и ловко все исполнили, и довольный смех и аплодисменты женщин подвигали их на все новые пируэты. Я подозреваю, эти дамасские женщины сами с удовольствием поучаствовали бы в этом действе. Но, подумал я, хорошего понемногу. Дамы удалились, рассыпаясь в благодарностях, и сам хозяин признался, что должен заняться хозяйством после столь долгого отсутствия.
Я выразил пожелание выйти погулять по городу в сопровождении Халефа, и хозяин тут же выделил нам двух оседланных осликов и слугу. И еще он попросил нас вернуться не поздно, потому как вечером нас будут ждать его друзья. Во дворе мы обнаружили двух белых багдадских ослов для себя и серого – для слуги, запасшегося табаком и трубками. Мы раскурили их, сели на ослов и выехали по переулку на главную улицу. В туфлях на босу ногу, в тюрбанах со свешивающимися концами и с дымящимися трубками мы скакали по улицам, как турецкие паши, по направлению к христианскому кварталу. Довольно быстро миновали его и убедились, что большинство прохожих идут к воротам Томаса.
– Там, верно, какое-то зрелище, – сказал я слуге.
– Да, эфенди, – отозвался тот, – сегодня Эр-Рималь, праздник метателей стрел, когда все стреляют из луков. Тот, кто хочет насладиться этим зрелищем, едет за город к палаткам, где все подготовлено для представления.
– Мы тоже могли бы посмотреть. Ведь еще не поздно. Ты знаешь место?
– Конечно, эфенди.
– Тогда веди нас!
Мы пришпорили осликов и через ворота добрались до Гуты, где царило веселое оживление. Я заметил, что на этом празднике люди забыли о своей религии и увлеклись куплей-продажей и развлечениями. Праздник этот сродни нашей ярмарке, но я безрезультатно выспрашивал у слуги о корнях этого празднества.
На голом месте были разбиты палатки, в которых продавали цветы, фрукты и всякую снедь. Везде демонстрировали свое мастерство шпагоглотатели, укротители, пожиратели огня, нищие просили подаяние, дервиши истязали себя иголками, силачи поднимали непомерные тяжести, ревели верблюды, плакали и смеялись дети, ржали лошади, лаяли собаки… К тому же в музыкальных балаганах стояла невыносимая какофония от всех мыслимых инструментов – это была действительно ярмарка, но на других подмостках и с другими действующими лицами.
Собственно стрельбы из лука я не обнаружил. Лишь кое-где видел мужчин или юношей с луками, разукрашенными перьями.
Мы миновали длинный ряд сладостей, как я вдруг остановил осла и вслушался. Что это? Я не ошибался? В большой палатке собралось много народа – раздавались звуки скрипки и арфы, и главное – чистое сопрано на добром саксонском диалекте.
В священный вечер, в полночь, как-то раз вместо воды река вина лилась…
– Сиди, что это? – спросил Халеф. – Поет женщина. Возможно ли такое?
Я кивнул и продолжал слушать. Разве можно было проехать и не убедиться, что я не ослышался? Я спешился и кивнул Халефу, чтобы тот следовал за мной, а слуга остался у дверей. У входа сидел чернобородый турок.
– С каждого по пиастру!
Я заплатил за нас обоих и огляделся. За столами, сколоченными совсем на манер наших, немецких, кто только не сидел – арабы, турки, армяне, евреи, курды, христиане, мормоны, арнауты… Пили шербет или кофе, курили, ели печенье или фрукты. Дальше стоял буфет, а на подиуме сидели два скрипача, две арфистки и гитаристка, все в тирольском одеянии.
Я подошел поближе к ним, придвинул скамейку к столу и уселся вместе с Халефом. Мои решительные действия сразу же привлекли служителя, который мигом примчался и согнулся в три погибели.
– Шербет на двоих! – заказал я и заплатил пять пиастров.
То были поистине царские чаевые!
Между тем гитаристка спела песню, помогая себе инструментом, но никто в зале не понял, о чем она, хотя хлопали хорошо. Следующим номером была «Песня без слов», после которой один из скрипачей скрылся за занавесом. Вернулся он одетым как немецкий парень-подмастерье – в нахлобученной шляпе, рваных сапогах и с суковатой палкой – и спел популярную песенку «Простофиля на чужбине», как он там жил. И опять публика одарила комика бурными аплодисментами, хотя понятия не имела о берлинских подмастерьях и о том, что он поет.
Я решил выяснить, насколько подготовлены артисты к общению, и задал певице вопрос по-турецки:
– На каком языке ты поешь?
– Я пою по-немецки, – ответила она тоже на турецком.
– You are consequently a german lady?[30]Вы действительно немка? (англ.)
– My native country is German Austria[31]Моя родина – немецкая Австрия (англ.). .
– Et comment s'appelle votre ville natale?[32]А как называется ваш родной город? (фр.)
– Elle est nomme Pressnitz, situe au nord de la Boheme[33]Он называется Прессниц и расположен в Северной Богемии (фр.). .
– А, это недалеко от границы с Саксонией, недалеко от Йештадта и Аннаберга?
– Правильно! – вскрикнула она. – Бог мой, вы и по-немецки говорите?
– Как слышите!
– Здесь, в Дамаске?
– Везде!
Тут в разговоре приняли участие ее коллеги. Радость встретить здесь немца была неподдельной, и результатом было с моей стороны – несколько дополнительных стаканов шербета, а с их – вопрос, какая песня мне больше всего нравится, они ее исполнят. Я назвал, и они тут же затянули:
Когда расстаются два сердца,
Которые любили друг друга,
Это самая большая мука,
И больше не бывает в мире.
Я совсем было погрузился в нежную мелодию и отвлекся от окружающего меня праздника, как вдруг Халеф толкнул меня в бок и указал на вход. Я глянул в указанном направлении и увидел мужчину, о котором мы так много говорили в последние дни и которого здесь-то я совсем не рассчитывал увидеть. Эти тонкие, но какие-то дисгармоничные и потому некрасивые черты, эти ищущие, острые, колющие, холодные глаза, темные тени на лице, оставленные ненавистью, любовью, местью и еще не выраженными чувствами, – все это мне было хорошо известно, а вот густая борода заставила усомниться в догадке. Это был Дауд Арафим, которого у него в доме на Ниле называли Абрахим Мамуром!
Он окинул взглядом присутствующих, и мне тоже не удалось укрыться от его всепроникающего взгляда. Я видел, как он вздрогнул, повернулся и быстро вышел из палатки.
– Халеф, быстро за ним! Мы должны выяснить, где он живет.
Я вскочил, Халеф – за мной. Выскочив из палатки, я успел заметить, как он скачет на ослике, а погонщик бежит следом, держась за хвост животного; нашего же слуги нигде не было видно, а когда мы после долгих поисков обнаружили его у сказочника, было уже поздно. Гута может укрыть от любопытных глаз кого угодно…
Этот эпизод поверг меня в столь унылое настроение, что сразу же захотелось вернуться домой. Упустив этого человека, я почувствовал, что лишился возможности узнать что-то весьма важное о его здешней жизни. Халеф тоже что-то бормотал себе в бородку и вскоре заявил, что лучше бы нам вернуться домой и немного помузицировать. Мы ехали домой той же дорогой, которой прибыли сюда. На Прямой улице нас окликнули. Это был наш хозяин, стоявший у дверей ювелирного магазина вместе с симпатичным молодым человеком. При нем тоже были слуга и ослик.
– Не зайдешь ли сюда, господин? – обратился он ко мне. – А потом вместе вернемся домой.
Мы слезли с ослов, вошли под своды здания, где нас сердечно приветствовал молодой человек.
– Это мой сын Шафей ибн Якуб Афара.
Итак, теперь я знал имя нашего хозяина – Якуб Афара. Оно нередко на Востоке. Он назвал сыну наши имена и продолжал:
– Это мой ювелирный магазин, которым управляет Шафей с помощником. Прости, что он не может нас сопровождать. Он должен быть при магазине, ибо помощник ушел на праздник Эр-Рималь.
Я огляделся. Помещение было небольшое, но в нем было набито столько драгоценного товара, что мне, человеку бедному, стало просто не по себе. А Якуб все рассказывал и рассказывал о том, что на других базарах у него еще есть лавки с пряностями, коврами и высокоценными сортами табака…
Выпив по чашке кофе, мы уехали. Домой успели до наступления сумерек, как и планировали.
За время, пока меня не было, кто-то постарался и украсил мою комнату. С потолка свешивались лампы с ароматными цветами, по углам появились большие напольные вазы, тоже с цветами. Жаль, что я не понимаю язык цветов, иначе смог бы прочитать ответ благодарных слушателей на мой фортепьянный концерт!
Я лег на подушки и старался ни о чем не думать, но все же думал, непроизвольно возвращаясь мыслями к этому Абрахим-Мамуру. Что ему надо здесь, в Дамаске? Совершать очередные гнусности? Отчего бежал от меня, хотя у меня с ним пока никаких дел не намечалось? Как найти место, где он поселился?
Так я размышлял, слыша тем временем, как там, в коридоре, кипит жизнь. И вот в мою дверь постучались. Вошел Якуб.
– Господин, ты готов к ужину?
– Как прикажешь.
– Тогда пошли. Халеф, твой спутник, уже готов.
И он повел меня, но не в селамлык, как я предполагал, а двумя коридорами в переднюю часть дома и там открыл какую-то дверь, ведущую в большую, напоминающую зал, комнату. Освещенные сотней свечей, со всех стен, обтянутых шелком, смотрели изречения из Корана. Треть помещения была отгорожена тяжелым занавесом, держащимся на металлической штанге. В нем на высоте трех футов от пола располагались многочисленные потайные окошечки, что навело меня на мысль, что сзади, за шторой, спрятались женщины.
Около двадцати человек поднялись при нашем появлении и приветствовали меня, пока Якуб называл мне их имена. Среди них были двое его сыновей и три помощника. Халеф тоже был уже здесь. Видимо, ему весьма льстило это приглашение.
Поначалу, пока беседа еще не завязалась, пили ликеры и раскуривали трубки, а потом подали горячее и закуски, при виде которых мой бедный Халеф схватился обеими руками за свою жиденькую бороденку. Кроме уже известных мне блюд, подали мусс из свеклы и хабб эль-алс из индийских фиг и мирты; салат из зюб эль-бед – красного корня, похожего на морковь; жареный чеснок – шнурш эль-марут с запеченной крупной ящерицей, которую мой хозяин назвал добб. На вкус она оказалась весьма недурна. В дальних странствиях самое главное – забыть домашние правила и предрассудки… После еды быстро убрали тарелки и сосуды и вкатили пианино. Умоляющий взгляд Якуба сказал мне все без слов, и я приступил к исполнению своих обязанностей. Но поставил одно условие – убрать занавес. Якуб с ужасом взглянул на меня:
– Для чего, господин?
– Этот занавес будет пожирать звуки, и музыка не будет красивой.
– Но там же женщины!
– У них есть покрывала!
Только после долгих переговоров с гостями он отважился удалить занавес, и я увидел целых тридцать женщин, сидящих на мягких циновках прямо на полу. Я приложил все силы, чтобы развлечь их, спел несколько песенок, текст которых старался поточнее переводить на арабский прямо при исполнении.
Когда я закончил, Якуб позвал меня к окошку, выходящему на Прямую улицу. Там, внизу на тротуаре, голова к голове, стояла целая толпа слушателей. Интересно, о чем думали эти мусульмане, слушая меня? За кого меня приняли? Но гости Якуба явно не посчитали меня умалишенным и с неохотой покидали дом хозяина, договариваясь о новых встречах. Что касается дам, то мне довелось увидеть не только тридцать носов и шестьдесят глаз, направленных в мою сторону, но и голые ступни, потерявшие туфли, когда выбивали такт моей мелодии…
Якуб и его сын с уважением проводили меня в мою комнату и очень обрадовались, когда я позволил их родственнику со временем навестить меня. Тот сожалел, что его помощь не пригодилась.
– Ты доставил ему огромное удовольствие, – сказал мне Якуб. – Он любит музыку и весьма неглуп. Может говорить на языках итальянцев, французов и англичан.
– Он из Дамаска? – спросил я только из вежливости.
– Нет, – ответил Якуб, – он из Адрианополя, внук моего дяди. Его зовут Афрак бен Хулам. До этого мы его не видели, он прибыл с письмом дяди и припиской моего брата Мафлея из Стамбула ко мне, чтобы изучить купеческое дело.
– А почему он не пришел на вечер?
– Он устал и чувствовал себя неважно, – ответил Шафей. – Когда он вернулся с праздника, я сказал ему, что приехал Кара бен Немей и сегодня вечером будет музыка, он хотел прийти, но был болен и бледен как смерть. Но он все же слышал музыку, потому что спал поблизости…
Потом оба ушли, и я, наконец, смог отдаться отдыху. Как все-таки отличается сон на мягких подушках от сновидений на жестком песке или влажной, вонючей земле!
Рано поутру я проснулся от щелканья соловья, сидевшего на соседней с окном ветке. Халеф тоже уже поднялся, и когда я зашел в его «покои», он уже пил кофе с пирожным. Я составил ему компанию, а потом мы спустились во двор, чтобы возле бассейна раскурить по трубочке. Но, прежде всего я пошел взглянуть на лошадей. Они чувствовали себя прекрасно, уминая сочные фиги, – у них также не было поводов для беспокойства, как и у нас.
У колодца к нам подошел юный Шафей, чтобы попрощаться и пригласить нас на базар; он вынужден проводить там весь день, не полагаясь на помощников и родственников.
– Господин, я знаю, что ты хаким… – сказал он.
– Кто сказал тебе это? – прервал я его.
– Там, на Ниле, ты помог многим больным – Исла нам рассказывал. Я просил Ислу, чтобы он позволил тебе помочь еще кое-кому, но он не позволил. Он сказал, что эти болезни все равно повторяются.
Когда юноша отошел, я услышал звуки клавира. Это была легкая ищущая рука, перебиравшая клавиши, но тут пришел джибукчи, слуга, и попросил меня подняться. Там, наверху, стояла одна из родственниц Якуба. Она подошла ко мне с выражением глубокой грусти на личике.
– Эфенди, прости меня! Я мечтаю снова услышать ту вчерашнюю песню!..
– Ты услышишь ее.
Она уселась в углу и откинула голову к стене. Я заиграл. Это была восхитительная церковная песенка. Я несколько раз сыграл мелодию и спел несколько строф. Девочка закрыла глаза, полуоткрыла рот, как будто старалась, чтобы мелодия лучше вошла в самое ее нутро.
– Что-нибудь еще сыграть? – спросил я в заключение. Она подошла.
– Нет, эфенди, эта музыка не должна ничем дополняться. Кто у вас поет такие красивые песни?
– Ее поют в церквях мужчины, женщины и дети. А добрые папы поют их с детьми даже дома.
– Господин, как, должно быть, хорошо у вас жить! Любовь чувствует у вас себя свободно. Ваши священники добрее наших, раз позволяют петь такие песни, а наши до сих пор считают, что Аллах отнял у женщин их души. Аллах накажет их за эту ложь! А тебе, эфенди, большое спасибо!
Она вышла, а я долго молча смотрел ей вслед. Да, Востоку долго еще избавляться от его тысячелетних пут! Я пошел вниз и распорядился оседлать ослов – надо было сделать кое-какие покупки.
Спешить нам было некуда, поэтому мы по переулкам подались в еврейский квартал. Там хватало и богатств, и нужды. Между развалинами роскошных строений ютились жалкие хижины; мужчины ходили в потрепанных, с торчащими нитками лапсердаках, а дети – в лохмотьях и тряпье; женщины нацепляли поверх своих нехитрых нарядов всевозможные украшения. Наверное, они одевались так и во времена, когда пророк Исайя (3, 17-23) обещал отнять у них все их драгоценности.
Когда на обратном пути мы заехали на базар ювелиров и золотых дел мастеров, я хотел зайти к Шафею, но, к своему удивлению, застал лавку запертой. Два хаваса несли вахту. Я пытался выяснить у них причину, но получил столь грубый ответ, что предпочел уехать. Дома я застал всех в большом возбуждении. Уже у ворот мне навстречу выскочил Шафей. Он хотел бежать прочь, но остановился, увидев меня.
– Эфенди, ты уже знаешь?
– Что?
– Что мы ограблены, ужасно ограблены и обмануты! Отец расскажет, я должен бежать.
– Куда?
– Аллах-иль-Аллах, я еще не знаю!
Он хотел уже бежать мимо, но я схватил его за руку и не пустил. Несчастье лишило его хладнокровия, и надо было остановить юношу от необдуманных поступков.
– Подожди.
– Пусти, мне надо…
– Кто? Кто вор?
– Спроси отца!
Он хотел вырваться, но я свесился с осла, захватил его руку покрепче и заставил идти со мной. Он подчинился силе и пошел со мной по лестнице. Отец стоял в комнате и заряжал пистолеты. Увидев сына, он гневно спросил:
– Ты еще здесь? Нельзя терять ни минуты. Иди! Я тоже выхожу, я убью его…
Рядом стояли все домочадцы и своими стонами и заламыванием рук только ухудшали и без того напряженную обстановку. Мне понадобилось немало усилий, чтобы успокоить их и упросить Якуба рассказать, в чем дело. Афрак бен Хулам, этот больной помощник и родственник из Адрианополя, покинул дом после того, как мы уехали, и поехал к Шафею в магазин с сообщением, что он должен по случаю большой покупки прибыть к отцу, который в тот момент находился у Асад-паши. Шафей действительно пошел, но так и не обнаружил отца, довольно долго прождав и проискав его. Тогда он помчался домой и, к глубокому удивлению, застал там отца под аркадами. Якуб сказал, что никакого послания помощникам не передавал. Поэтому Шафей отправился обратно на базар и обнаружил лавку запертой. Он открыл ее вторым ключом, который всегда был при нем, и сразу же увидел, что самые большие ценности исчезли, а с ними и Афрак бен Хулам, помощничек.
Он помчался известить отца, но, несмотря на все волнения, не забыл запереть двери и выставить двух хавасов в качестве стражей. Его известие поставило весь дом с ног на голову, а когда приехал я с Халефом, он как раз собирался снова бежать, но куда – сам не знал. Якуб тоже рвался застрелить вора, однако не ведал, где его искать.
– Своей беготней вы только себе навредите, – сказал я рассудительно. – Сядьте и давайте спокойно посоветуемся. Торопливый бегун не всегда самый быстрый конь.
Понадобилось время, чтобы убедить, но, в конце концов, мне это удалось.
– Какова стоимость украденных драгоценностей? – поинтересовался я.
– Я этого точно не знаю, – ответил Шафей, – но сумма огромна.
– И ты действительно полагаешь, что вор не кто иной, как Афрак?
– Только он. Послание, которое он мне передал, было подложным, у него одного был ключ, и он один знал, где лежит самое ценное.
– Хорошо, тогда только им и будем заниматься. Он действительно ваш родственник?
– Да. Мы его до этого не видели, но знали, что он должен приехать, и письма, которые он привез, были подлинные.
– Он был ювелиром, золотых дел мастером?
– Причем очень опытным.
– Он знает вашу семью и отношения внутри нее?
– Знает, хотя во многом ошибается.
– Он был вчера на празднике, и ты говорил, что он весьма бледен. Он был таким, когда пришел, или стал таким, когда узнал что ваш гость – Кара бен Немей?
Шафей, приподнявшись, удивленно уставился на меня.
– Что ты хочешь этим сказать, эфенди? Ну, помнится, он побледнел, когда я ему рассказал о тебе.
– Это поможет мне выйти на его след.
– Эфенди, если бы это было так!
Итак, он испугался, узнав про меня; он не пришел, когда я играл на пианино; он придумал болезнь, потому что я увидел бы его; а когда я уехал, он тоже пустился в путь.
– Халеф, ты знаешь, кто этот Афрак?
– Откуда мне знать? – ответил хаджи, следивший за нашим разговором.
– Это не кто иной, как Дауд Арафим, называющий себя также Абрахим-Мамур. Эта мысль пришла мне в голову еще вчера, но я отбросил ее как маловероятную. А сейчас я полностью убежден в этом!
Мои собеседники оцепенели от ужаса, и только после долгого молчания Якуб проговорил, качая головой:
– Это просто невозможно, эфенди! Мой родственник никогда не называл себя этими именами и никогда не был в Египте. Ты что, снова видел его вчера здесь?
– Да, я забыл рассказать об этом, потому что был погружен в музыку. Опиши мне своего родственника, особенно одежду, в которой он вчера приехал на праздник!
Моя просьба была со всей тщательностью выполнена. Все совпадало – то был Абрахим-Мамур, и никто иной. Но оба купца все же отказывались в это верить.
– Афрак бен Хулам никогда не был в Египте, – твердили они как попугаи. – А как же письма, которые он привез?
– Это два неясных момента. А что, если этот Абрахим забрал письма у настоящего Афрака?
– Аллах керим, но, значит, тогда он убил его!
– Это нужно еще выяснить, этот человек на все способен. Надо обязательно найти и схватить его! Ну, вот видите, спокойное обсуждение планов лучше, чем бездумные метания. Вор наверняка еще в Дамаске и собирается уехать. Или же как следует спрячется в городе. Надо склоняться к первому варианту. Что бы ты предпринял в этом случае, Якуб?
– Если бы я знал, куда он двинется, я бы пошел по следам хоть на край света!
– Тогда посылай Шафея в полицию, и как можно быстрее! Надо сделать заявление, чтобы побыстрее взять под контроль ворота и особенно район Гуты. Он мог заготовить для себя фальшивый паспорт, действующий на огромных пространствах Ближнего Востока. Надо нанять конных хавасов, на которых можно было бы положиться.
– Эфенди, твоя речь лучше моего гнева. Твой глаз острее моего. Ты поможешь мне?
– Да. Отведи меня в комнату, где жил вор!
Шафей убежал, а мы зашли в комнату лже-Афрака. Оказалось, что он рассчитал все так, чтобы не возвращаться, и не оставил ничего, за что можно было бы зацепиться.
– Здесь ничего не найти. Нужны другие следы. Мы трое должны разделиться и каждый своим путем разузнать что-то у погонщиков и у городских ворот.
Такое предложение было воспринято Якубом и Халефом с воодушевлением, и уже две минуты спустя я ехал на осле к воротам Аллаха. Коня я брать не захотел, ибо не знал точно, может ли он мне понадобиться.
Но мои усилия не увенчались успехом. Я спрашивал разных людей в самых различных местах, где только мог предугадать выезд из города; прочесал вдоль и поперек Гуту, где, кстати, наткнулся на уже высланные патрули, но следов не обнаружил и через три часа весь в пыли вернулся домой. Якуб был уже дома, но потом снова уехал; Халефу тоже ничего не удалось выяснить. Он обследовал северную часть города и побывал возле нашей вчерашней палатки. У входа стояла та самая певица, она узнала его и поманила к себе. Она заметила, что мы вчера сорвались с места из-за Мамура, и попросила передать мне, что, если мне удобно, я могу заехать к ней и узнать кое-что об этом человеке.
– А почему она сразу тебе ничего не сказала? – спросил я.
– Сиди, она не говорит по-арабски, а я не очень-то понимаю по-турецки. Даже то, что она мне сегодня сказала, я наверняка немного переврал.
– Тогда берем лошадей – ослы устали – и едем к ней немедленно!
Был последний день пятидневного праздника. Прибыв к палатке выходцев из Прессница, мы обнаружили, что на этот раз она заполнена далеко не так, как накануне. Музыка на время замолчала, и я смог поговорить с девушкой. Посетителей мне нечего было бояться, поскольку говорили мы по-немецки.
– Отчего вы вчера так стремительно уехали? – спросила меня девушка.
– Я хотел проследить за человеком, вошедшим в палатку. Мне нужно было знать, где он живет.
– Этого он никому не говорит.
– Ага, вы знаете это?
– Да. Вчера он трижды заглядывал в палатку и усаживался рядом с англичанином, но и ему не говорил ничего определенного.
– Он говорил по-английски или же они общались по-арабски?
– По-английски. Я поняла все. Джентльмен нанял его переводчиком.
– Быть не может. Для работы здесь или для поездки?
– Для поездки.
– Куда же?
– Этого я не знаю. Слышала лишь, что первым местом пребывания будет Сальхия.
– И когда же они хотели выехать?
– Когда переводчик закончит с делами, ради которых он прибыл в Дамаск. Полагаю, речь шла о поставках оливок в Бейрут.
Больше она ничего не могла сообщить. Я поблагодарил ее, и что-то подарил на память.
Чтобы известить Якуба, я послал к нему Халефа, а сам объехал город, чтобы попасть к Божественным воротам, откуда начиналась дорога на Сальхию, лежащую на западных границах Гуты и считающуюся пригородом Дамаска. Через это местечко проходит торговый путь на Бейрут и в другие города, в том числе и в Палестину.
Туда я прибыл уже к вечеру. Я не тешил себя особыми иллюзиями оказаться незамеченным, но все же надеялся на то, что в восточных постройках окна направлены внутрь, во дворик, и поэтому меня никто не увидит, как это непременно случилось бы у нас в Европе.
Тут я увидел нескольких несчастных, исключенных из человеческого общества, но живущих рядом – прокаженных. Они лежали, обернутые в лохмотья, по обочинам дороги и уже издали требовали у меня подаяния. Я направил лошадь прямо на них, и тогда они отползли в сторону, потому как им строжайше запрещено подходить к здоровому человеку. Но я крикнул им, что я европеец и не боюсь их болезни, и тогда они остановились, но не подпустили меня ближе, чем на двадцать шагов.
– Что тебе надо от нас, господин? – спросил один из них. – Положи свое подношение на землю и скорее уходи!
– Что вас больше устраивает – деньги?
– Нет. Мы ничего не можем купить – у нас не берут денег. Дай нам другое – табак, хлеб, мясо или еще чего-нибудь поесть.
– А почему вы здесь? Ведь есть госпитали в Дамаске…
– Они переполнены. Мы ждем, когда смерть освободит для нас место.
– Мне бы хотелось кое-что узнать у вас. Если вы мне поможете, у вас будет табак на много месяцев и еще, что хотите. А сейчас у меня с собой ничего нет.
– Что же мы должны сообщить тебе?
– Сколько времени вы здесь лежите?
– Много дней.
– Значит, вы видите всех, кто проезжает мимо. Много проследовало мимо вас народа?
– Нет. Кто-то прибыл в город на праздник, сегодня его последний день; из города же выехала всего одна повозка, запряженная мулом, – в Рас-Хейю и Газейн, несколько людей в Хасбейю, несколько рабочих из Зебедени, а незадолго до полудня – инглис с двумя мужчинами, его сопровождавшими.
– Откуда вы знаете, что это инглис?
– О, инглиса сразу можно распознать. Он был одет во все серое, на голове – высокая шляпа, у него большой нос и голубые стекла на нем. Один из спутников объяснил ему, что мы от него хотим, и тогда он дал нам табаку, кусочек хлеба и еще несколько палочек из дерева, из которых загорается огонь.
– Опишите мне человека, который служит при нем переводчиком.
Они обрисовали мне его. Описание совпало.
– Куда они поскакали?
– Откуда нам знать. Они поехали по бейрутской дороге. Дети старого Абу Меджака могут ответить тебе, ибо он был их проводником. Он живет в доме возле большой пальмы.
– Благодарю вас. Завтра утром я привезу вам все, что обещал.
– О господин, твоя доброта да будет замечена Аллахом! Не мог бы ты захватить для нас еще несколько самых дешевых трубок?
– Обещаю, они у вас будут.
В Сальхии, в доме предводителя, я узнал, что англичанин направляется в долину Себдани. Старого Абу Меджака наняли только до того места. Это была мера предосторожности, позволяющая скрыть весь маршрут от любопытствующих. Но все равно я знал уже достаточно и вернулся в Дамаск.
Наш друг пребывал в состоянии крайнего напряжения. Его поиски не дали результатов, но Халеф принес ему надежду. Он получил директивные письма ко всем полицейским властям района Дамаска, и десяток вооруженных хавасов ждали приказа выступить в путь.
Я рассказал обо всем, что мне удалось узнать. Наступил вечер, и я предложил дождаться утра, но нетерпение было слишком велико. Хозяин послал за проводником, сумевшим бы найти дорогу и ночью. Всех так лихорадило, что эта спешка передалась и мне, и я едва не забыл о своих обещаниях прокаженным. Прошло несколько часов, прежде чем мы отправились. Якуб позаботился о лошадях – двух для себя и слуги и третьей для поклажи. Поскольку он не предполагал, куда нас заведут поиски, он запасся и значительной суммой.
Отъезд не занял много времени. Показалась полная луна, когда мы миновали Прямую улицу и ворота Аллаха: впереди проводник с хозяином арендованных лошадей, потом – мы, а именно Яку б со слугой, Халеф и оба ирландца, а сзади – хавасы.
Стража у ворот даже не проснулась, когда мы промчались мимо. Незадолго до Сальхии я свернул на обочину, где на прежнем месте лежали прокаженные. Мы разбудили их, и я порадовал их объемистым пакетом, оставив его на земле на почтительном расстоянии. Затем мы двинулись дальше. Сальхия осталась позади, и мы стали взбираться по склонам к Куббет эн-Насру, красивейшему местечку, о котором я уже как-то упоминал.
На самом верху, у могилы мусульманского святого, я повернулся и бросил взгляд на Дамаск – последний взгляд в жизни, как оказалось. Город лежал внизу, мерцая в лунном свете, как обиталище духов и джиннов, окруженное темным кольцом Гуты. Справа подходила дорога из Хаурана, по которой я приехал, а с другой стороны тянулся караванный путь на Пальмиру, оставшийся для меня недоступным. Я не мог предположить, что мое пребывание в Дамаске будет столь коротким…
Проехав Куббет эн-Наср, мы повернули направо к холмам Джебель-Ребаха и добрались до перевала Рабу, откуда вдоль русла Баранды прискакали в Дломар, большую деревню, где и сделали первую остановку. Хавасы быстро разбудили местного старосту, с его помощью расспросили местных жителей и выяснили, что после полудня четверо всадников галопом промчались через деревню. Среди них был одетый в серое инглис в очках с синими стеклами. Они ехали в Эс-Сук, куда без промедления двинулись и мы.
День набирал силу, когда мы проскакали плоскогорье Эль-Джебиде, потом свернули налево, к месту, где раньше располагалась столица древнего Абиленка; с другой стороны мы увидели гору, на которой расположена могила Авеля[35]Речь идет о римском те трархии Авилинее, расположенном в Антиливане, к северо-востоку от Дамаска. Согласно местной легенде, именно здесь был похоронен убитый Каином Авель.. Потом мелькали еще деревеньки, названия которых я не запомнил, и в одной из них мы притормозили, чтобы напоить измученных лошадей.
Мы преодолели участок, равный по протяженности целому дню пути. Если и дальше задавать такой ритм, животные явно не выдержат. От людей, пришедших к нам, чтобы одарить фруктами, мы узнали, что они всадников не видели, но поздним вечером кто-то слышал, как какой-то небольшой отряд проскакал по местечку.
После того как лошади немного отдохнули, мы двинулись в Эс-Сук, лежащий неподалеку, но ничего толком там не узнали. Рядом с поселком нам повстречался одинокий всадник. То был белобородый старик-араб, сердечно приветствовавший нашего проводника и представившийся нам:
– Абу Меджак, хабир (проводник), который вел инглиса.
– Это ты?! – вскричал Якуб. – Где ты его оставил?
– В Себдани, господин.
– Сколько при нем было людей?
– Двое. Драгоман и слуга.
– Кто драгоман?
– Он говорил, что родом из Кониса, но это неправда. Он говорит не на языке людей из Кониса. Он лжет.
– Откуда ты это знаешь?
– Он обманывал англичанина, я заметил это, хотя и не говорю на языке инглис.
– У него с собой много багажа?
– Багаж и грузовые лошади принадлежат англичанину, у драгомана при себе несколько больших коробок, над которыми он очень трясется.
– В каком доме они остановились?
– Ни в каком. Со мной расплатились в Себдани, и я мог возвращаться, они же поскакали дальше, хотя их лошади падали от усталости. Я остановился у знакомого, чтобы отдохнуть, а сейчас возвращаюсь в Дамаск.
Я решил расспросить его о внешности англичанина, поскольку забыл сделать это в «певческой» палатке в Дамаске.
– Ты не слышал имени этого англичанина?
– Драгоман все время говорил «серр».
– Это не имя, это означает «господин». Вспомни!
– Он добавлял к нему еще одно слово, но я не помню точно, как оно звучит… Что-то вроде Лисе или Линее.
Я замер. Возможно ли это? Нет, в это нельзя поверить. Но все же переспросил:
– Может, Линдсей?
– Да, именно так звучало это имя.
– Опиши мне этого мужчину!
– На нем была серого цвета одежда, шляпа тоже серая и очень высокая. У него были голубые очки и кирка в руке, даже когда он садился на лошадь.
– Ага! А нос?
– Очень большой и красный. У него там алеппская опухоль. И рот у него большой и широкий.
– А на руках ты ничего не заметил?
– Да. На левой нет двух пальцев.
– Это он. Халеф, ты слышал? Англичанин жив!
– Хамдулиллах! – воскликнул маленький хаджи. – Аллах велик, он все может. Он оживляет и убивает, как ему захочется.
Якуб никак не мог понять нашей радости, поэтому мне пришлось кое-что ему рассказать. А потом решили снова пускаться в путь. Меня очень беспокоило, что чудесным образом воскресший друг попал в руки проходимца.
Старый проводник поехал дальше, а мы миновали несколько очень красивых деревенек. Но неожиданно приятная для глаз зелень террасных садов кончилась. Мы переехали по мосту через Бараду на ее левый берег и въехали в узкий проход. Скалы по обе стороны реки ограничивали наш маневр, они поднимались отвесно, а в северной стене видны были многочисленные захоронения, к которым вели полу истертые ступени. Этот проход называется Сук эльБарада и ведет к долине Себдани, на которой расположен одноименный город.
Миновав проход и въехав, таким образом, в долину с юго-востока, мы проскакали еще несколько деревень и вошли в город, причем в довольно плачевном состоянии. Мой вороной и лошадь Халефа были измучены скачкой, остальные тоже валились с ног. Случилось то, о чем я боялся думать.
Себдани, по сути, представляет собой красивую деревню с солидными домами и обширными садами, хотя и лежит на значительной высоте. Ее жители в основном марониты. Хавасы очень быстро разыскали для всех жилье, и мы отлично расположились.
Узнали, что проводник переночевал здесь. Но староста местечка еще утром послал гонца в соседний поселок Шиит на разведку, и тот, к вечеру вернувшись, сообщил, что инглис переночевал в Шиите, а потом с тамошним человеком, со слугой и переводчиком поехали в Сорхеир. Что они делали потом, никто уже не знал…
Едва забрезжил рассвет, мы уже были в седлах. Оставив позади виноградники и тутовники Себдани, мы мчались в Шиит. Переводчик упоминал, как говорила мне певица, об оливковом предприятии в Бейруте, и это, конечно же, была ложь. Но Бейрут мог быть действительно целью его путешествия, поэтому он мог сказать британцу правду. То, что он выбрал именно этот путь, а не прямую дорогу на Бейрут, было легко объяснимо. Соображения безопасности требовали этого.
В Шиите мы добрались до истоков Барады, лежащих весьма высоко. Здесь мы нашли подтверждение словам гонца и поехали в Сорхеир. Дорога шла резко вниз, и выяснилось, что наши хавасы плохие наездники. Едва выдержав скачку, они уже ни на что не были способны.
Нанятые лошади Якуба тоже давали сбой, и наше преследование замедлилось. А подгонять людей после восьми девяти часов непрерывной гонки как-то язык не поворачивался.
Я предложил Якубу вырваться вперед с Халефом, но он не согласился, ибо боялся лишиться нас, несмотря на присутствие хавасов. Пришлось отказаться от этой мысли, и я успокаивал себя тем, что Линдсей, благодаря своей страсти к раскопкам, не сможет миновать Баальбека.
Но как англичанин попал в Дамаск? Как ему удалось избежать гибели там, на Евфрате? Мне не терпелось это выяснить, поэтому меня вдвойне раздражала наша задержка.
Сорхеир лежит на берегу горной реки, впадающей в Бараду, и очень красив благодаря купам итальянских и серебристых тополей. Несмотря на то, что название означает «маленький», деревня эта довольно внушительна. Мы остановились на отдых, и хавасы разделились для разведки. Скоро мы узнали, что наши «подопечные» проследовали здесь, держа путь на перевал Антиливана. После короткого отдыха мы пустились следом.
Проехав широкую долину, мы оказались на равнине, по которой целый час, преодолевая подъемы, карабкались к нужному перевалу. Слева вздымались высокие скалы, справа в стремнине бурлила река. Оказалось, западная часть Антиливана обрывается круче, чем восточная. Наш проводник сообщил мне, что Баальбек расположен в пяти часах езды отсюда по прямой, но нам придется добираться туда объездными путями, и это займет куда большее время.
Он оказался прав. Нам пришлось ехать боковыми долинами, и, когда, наконец, мы завидели вдали мощные развалины Города Солнца, нас еще разделяли несколько часов утомительной скачки по пересеченной местности. Один из хавасов заявил, что его лошадь не может скакать дальше, и их начальник приказал остановиться. Не помогли никакие просьбы и посулы. Когда Якуб объяснил, что хавасы преданы ему и он не может с ними расстаться, нам не оставалось ничего иного, как подчиниться.
К счастью, мне удалось подвигнуть начальника доехать после короткого отдыха до живописной деревушки, для чего понадобился немалый бакшиш. Оказавшись там, мы тут же узнали, что «серый англичанин» уже проследовал, причем вместе с драгоманом. Немного погодя через деревню проехал мужчина, с которым я поговорил. Это был проводник Линдсея. Он рассказал, что не доехал до Баальбека, а возвращается назад; его рассчитали в одной из деревушек и отправили домой. По его мнению, между инглисом и драгоманом произошла какая-то размолвка, но инглис очень осторожный человек и всегда держит руки на пистолетах, которые можно долго не заряжать – столько в них патронов.
Тревожные мысли о моем милом мистере не покидали меня всю ночь. Глаз мне сомкнуть так и не удалось. Едва забрезжил рассвет, я разбудил спутников и призвал их продолжить погоню. Но они согласились на это только после очередного бакшиша. Мне показалось, что хавасы сразу были нацелены на взятки с простодушного Якуба, я обратил на это его внимание и убедил его дать им понять, что они призваны помогать ему, а не очищать его кассу.
Мы миновали еще несколько деревенек, и, когда расступились высоты Антиливана, перед нами предстала долина Баальбека. Развалины занимали огромные площади; пожалуй, нет больше на земле руин такого масштаба! При входе на них мы заметили огромный блок известняка. Он был около 30 локтей длиной и 7 шириной. Такие блоки были основным строительным материалом зодчих Баальбека. Весили они по 30 тысяч центнеров каждый. Кто и как ворочал такие глыбы? До сих пор это загадка.
Гигантские храмовые постройки были посвящены Ваалу, или Молоху. Кроме того, здесь находят и следы римского влияния; Антонин Пий построил здесь храм Юпитеру, известный как одно из чудес света. Поклонялись тут и сирийским богам.
Для храмов строили фундаменты, возвышавшиеся над землей на 15 локтей, потом шли три слоя камня с заданными параметрами, а на них ставили уже колоссальные колонны с мощными архитравами. Шесть уцелевших колонн храма Солнца имели длину 70 футов, а у пьедестала диаметр 6 футов. Малый храм был 800 футов длиной, 400 футов шириной и насчитывал 40 колонн.
Город Баальбек был значительным центром в древности, ибо лежал на пути из Пальмиры в Сидон. Абу Обеид, прославившийся на века человечным обращением с христианами Дамаска, захватил также и Баальбек. Из акрополя сделали цитадель, а из материала храмов – укрепленные стены. Все, что уцелело, являет собой лишь жалкое подобие былых славы и величия.
Сегодня на месте старого солнечного города лежит нищая деревня, населенная вороватыми и фанатичными арабами-мутаволе, а солдаты гарнизона, расквартированные здесь, совсем не способствуют спокойствию в этих местах.
Я приставил к глазам трубу и осмотрел развалины. Ни души не было видно. Как я узнал позже, солдаты гарнизона сами назначали себе отпуска в любое удобное для себя время, а у мутаволе не было ни желания, ни времени встречать нас. Человек терялся в этих развалинах, как муравей, чтобы найти здесь англичанина, я попросил начальника хавасов в чине чауша, унтер-офицера, объехать руины на лошадях, а потом прочесать со своими людьми, а мы бы помогли им в этом. Он согласился, но только при условии, что сначала люди и лошади отдохнут и поедят.
Они отдохнули, но на работу не спешили. Якуб упрашивал их, грубил; я – тоже, но без успеха. Наконец унтер открытым текстом заявил, что только тогда прикажет своим людям действовать, когда они получат бакшиш. Якуб было полез в сумку, но я остановил его руку.
– Не правда ли, ты нанимал этих людей, чтобы они помогали тебе? – спросил я.
– Да.
– Что ты им заплатил за это?
– Провизия, по три пиастра каждому, а чаушу – пять в день.
– Хорошо. Они получают это за службу, если они не служат, они не получают. По возвращении в Дамаск ты рассказываешь паше, каких лентяев он тебе выделил!
– А тебе какое дело? – с вызовом бросил чауш.
– Говори со мной как подобает! Я тебе не хавас! – обрезал его я. – Ты будешь служить или нет? Там, в западном направлении, у стены мы встретимся.
Он с неудовольствием поднялся и сел на лошадь; остальные последовали его примеру, а после того как он тихим голосом отдал распоряжения, разъехались в разных направлениях.
На всю эту безводную равнину приходился один ручей. Я сказал себе, что иностранец с лошадью обязательно расположится вблизи воды. Поэтому мы разделились, чтобы обследовать окрестности водоема. Халеф остался при Якубе, а я взял с собой обоих ирландцев. После того как мы известили друг друга выстрелами, решили подниматься вверх по ручью. Нам повезло. Вскоре за колоннами я заметил стену, в которой виднелась дырка. Перед ней лежал человек с ружьем в руках. Чуть дальше, шагах в пятистах выше, я заметил высокую шляпу-цилиндр, которая в такт движениям колыхалась над вырытой ямой.
Я снова вернулся за колонны, передал ирландцам коня и велел им смотреть за ним, пока я их не позову. Потом снова стал приближаться к лежавшему. Он лежал так, что меня видеть не мог, но, услышав мои шаги, вскочил и наставил на меня ружье. На нем были штаны и куртка, а на голове феска, но мне он крикнул почему-то по-английски:
– Стой, сюда вход закрыт!
– Почему? – спросил я его тоже по-английски.
– А, вы говорите на этом языке. Вы переводчик?
– Нет. Но ружье лучше убрать, я ваш друг. Человек там, в яме, сэр Дэвид Линдсей?
– Да.
– А вы его слуга?
– Да.
– Отлично. Я его знакомый и хотел бы приятно удивить его.
– Так это хорошо! Пойдите же к нему. Я, правда, должен сообщать о появлении любого, но вам я мешать не стану, потому, как верю вашим словам.
Я пошел к яме, и чем ближе подходил к шляпе, тем легче был мой шаг. Я остановился на краю шурфа, оставшись незамеченным, а когда англичанин в очередной раз выпрямился, снял с него шляпу.
– Черт! Кто это там…
Он разогнулся, и без того огромный рот раскрылся еще шире. Вот он, добрый толстый нос со знакомым нарывом, слегка запыленным; очки от неожиданности свалились на землю.
– Ну что, сэр, – спросил я его, – отчего же вы не подождали меня на канале Анана?
– О Боже! – вскричал он, наконец. – Кто это? Вас же нет в живых!
– Пусть так. Тогда перед вами святой дух. Вы не боитесь духов старых знакомцев?
– Нет, нет!
С этими словами он выпрыгнул из шурфа. Мы обнялись.
– Вы живы, мистер! Вы живы! А Халеф?
– Он тоже здесь. И еще двое знакомых.
– Кто же это?
– Билл и Фред, я забрал их у хаддединов.
– А! Быть не может! Вы были у хаддединов?
– Больше двух месяцев.
– А как же я вас не нашел?
– Кто этот человек на стене?
– Мой слуга. Я нанял его в Дамаске. Пойдемте, мистер, надо о многом поговорить.
Он повел меня обратно к отверстию в стене, залез туда и скоро вернулся с бутылкой и стаканом. То был шерри, настоящий добрый шерри.
– Подождите, те двое тоже должны выпить с нами!
Я позвал ирландцев и стал свидетелем сцены, от созерцания которой у меня выступили слезы. Оба парня рыдали, как крокодилы, а Линдсей выделывал целые пантомимы, выражая свою радость.
– А где ваш переводчик? – задал я, наконец, свой вопрос.
– Переводчик? А вы откуда знаете, что у меня есть переводчик?
– Да вы наняли его на празднике Эр-Рималь в певческой палатке.
– Вот это да! Вы всегда все обо всем знаете! А меня вы здесь встретили случайно или намеренно?
– Намеренно. Мы идем по вашим следам аж из Дамаска. Итак, где ваш переводчик?
– Уехал.
– О боги! С вещами?
– Нет, они здесь. – И он показал рукой в сторону дырки в стене.
– В самом деле? Это меняет дело. Рассказывайте.
– О чем?
– Только о переводчике, за которым мы охотимся. Об остальном потом.
– Преследуете? За что же?
– Он вор и, кроме того, мой старый враг.
– Вор? Уж, не по ювелирному ли делу?
– Точно. А вы видели?
– Да, видел. Ладно, расскажу. Встретил парня в палатке, он понял, что я англичанин. Заговорил со мной по-английски, у него дела с оливковым маслом, надо в Бейрут. Моя же цель была Иерусалим, и я его нанял. Он обещал проводить меня до Иерусалима, а из Яффы морем идти в Бейрут. Проводника он тоже обещал найти. Я закончил в Дамаске все дела и ждал. Тут он приехал и забрал меня. Проводника он нанял в Сальхии.
– Я знаю, мы с ним беседовали.
– Он должен был вам встретиться. Мы пересекли Антиливан, к вечеру я начал подозревать, а утром утвердился во мнении, что мы едем не по дороге в Иерусалим. Я позволил себе по этому поводу недвусмысленно высказаться. Он соврал, что хочет показать мне Баальбек. Мне это действительно было интересно, но подозрения мои росли и крепли. Он с такой поспешностью покинул Дамаск, так гнал всю дорогу, будто спасался бегством. Эти места оказались ему знакомыми, потому как мы приехали аккурат к этой стене, и он заявил, что дырка – лучшее место для ночлега. Мы легли спать. Лошади стояли снаружи. Потом я во сне слышал, как ржала лошадь, как кто-то залез в мою сумку. Я проснулся утром: моей почтовой сумки не было. Я вскочил и схватился за ружье. Переводчик скакал прочь. Я выстрелил. Лошадь завалилась. Человек хотел прихватить седельную сумку, но та оказалась слишком прочно приторочена, и он убежал без нее. Когда я подбежал и открыл сумку, там лежали изделия из золота и драгоценных камней.
– А что было в вашей почтовой сумке?
– А! О! Столько драгоценностей! Нитки, липкий пластырь и тому подобное. Деньги у меня в другом месте.
– Ну что ж, сэр, это необычный, но счастливый финал. Мужчина, у которого украли ювелирные изделия, здесь, со мной.
– Так зовите же его. Надо их вернуть!
– Где же они?
– Вот здесь.
Он пошел к дыре и вернулся с пакетом. Кроме рубашки и тюрбана там было несколько коробочек. Я прикрыл все это и дважды выстрелил из ружья. Ответом на мою пальбу стал одинокий выстрел где-то рядом. Я оттеснил Линдсея и ирландцев в дыру, чтобы не портить представления. Вскоре показались Якуб с Халефом. Оба видели только меня и пакет на земле.
– Ты стрелял, сиди? – спросил Халеф.
– Да.
– Так ты нашел что-нибудь?
– Может быть. Якуб Афара, не хочешь ли ты поднять этот тюрбан?
Он нагнулся, взял тюрбан и вскрикнул от радости.
– Аллах-иль-Аллах, мои вещи!
– Да, это они. Пересчитай, все ли на месте.
– О господин, расскажи, как тебе это удалось!
– Не мне говори спасибо, а тому человеку, который находится в этой пещере. Халеф, выводи его оттуда!
Маленький хаджи углубился в грот, и оттуда раздался крик радости.
– Аллах акбар! Англичанин!
Пока они общались, я полез в дырку, чтобы осмотреть внутреннее убранство сего убежища. Я увидел изгибающийся длинный ход, а одна сторона настолько глубоко вдавалась в глубину горы, что хватало места даже для четырех лошадей Линдсея и его скарба. Убитую лошадь там, снаружи, присыпали щебнем, чтобы она не привлекала хищных птиц, поэтому я ее не увидел.
Якуб был счастлив, что вернулись его сокровища, но проявлял беспокойство, что преступник скрылся.
– Я много дам тому, кто поймает негодяя. Можно ли это организовать? – спросил он меня.
– Я бы на твоем месте успокоился на достигнутом.
– Но я был бы еще радостнее, если бы преступника поймали!
– Ну что ж, дело это нехитрое…
– Что ты имеешь в виду?
– Неужели ты думаешь, что он не предпримет попытки вернуть упущенное?
– Но он же побоится приближаться к нам!
– Разве он знает, что мы здесь? Он так спешно бежал из Баальбека, что не заметил нашего приезда. Он наверняка вернется, считая, что с Линдсеем и слугой справиться ему не представит труда. И вот тут-то можно его схватить!
– Так и сделаем. Останемся здесь, пока не поймаем его.
– Но тогда нельзя показывать лошадей и самим появляться. Хавасы тоже должны исчезнуть. Лучше бы отправить их в деревню, в казарму. Им там будет хорошо – лучше бездельничать, чем работать. Часть лошадей тоже можно отправить в поселок и с ними кого-то присмотреть.
– Я займусь этим. Пойду к старосте или, скорее, к Коджа-паше, ибо Баальбек не деревня, а город, и обговорю с ним детали.
Он вскочил на коня и ускакал. Я бы мог заняться этим сам, но у Якуба были бумаги, к которым уважительно относился любой чиновник.
Выйдя из пещеры и оглядевшись, я не обнаружил никаких хавасов. Как я и подозревал, они никого не искали, а поехали в город и засели там в кофейне, разглагольствуя о том, как они ловят мошенников.
Настало время поведать о выпавших на нашу долю испытаниях, и я начал рассказывать Линдсею о своих приключениях.
– Я уже считал вас погибшим, – сказал он, когда я закончил.
– Почему?
– Мне об этом сообщили парни, которые меня захватили.
– Так что, вы были в плену?
– И еще как!
– У кого же?
– А, я пошел с рабочими копать, причем одного использовал как драгомана. Мы ничего не нашли, но ваш листок я нашел, когда вернулся. Мы пошли за вами и обнаружили канал Анана. Ну и глупость же это была с нашей стороны!
– Что именно – то, что вас поймали?
– Да. Мы лежали и спали…
– Дело было вечером?
– Нет, днем, и если бы хоть один проснулся, ничего бы не случилось. Они напали неожиданно. И прежде чем пошевелились, мы оказались связанными, а сумки – выпотрошенными.
– Много было у вас с собой денег?
– Нет, не особенно, мы же собирались возвращаться в Багдад.
– А кто были эти парни?
– Арабы. Они заявили, что принадлежат к племени шат.
– Так это те самые, что спасались от нашей заразы!
– Может быть. Мы какое-то время оставались среди развалин, голодали, потом двинулись в путь.
– Куда же?
– Даже не знаю. Куда глаза глядят. Они требовали от нас золота, требовали, чтобы я написал письмо своим в Багдад и попросил 20 тысяч пиастров. Я написал Джону Логмэну, но дал понять, что они вымогают. Он ответил, пусть они приезжают через три недели, у него сразу столько денег нет.
– Ну и в опасный переплет вы попали!
– Да нет, все обошлось. Нас подвезли поближе к Багдаду, и мы расположились на границе проживания какого-то другого, недружественного племени. Один отряд встретился нам по пути, и произошла стычка. Они победили наших, а нам удалось сбежать в Багдад. Когда-нибудь я расскажу все это подробнее.
– Вы нас там искали?
– Да. Я узнал, что вы поехали к хаддединам. Что мне оставалось делать? Ехать к вам и ирландцам. О путешествии по воде не могло быть и речи, я продал яхту, без дела лежавшую на берегу. Взял человека, говорящего по-английски, и отбыл с курьерской скоростью. Вот это была скачка! Под Селамией мы перебрались через Тигр и продолжали искать вас. Но хаддединов не обнаружили. Они уехали, а вы погибли.
– Кто это сказал?
– В Абу-Салмане были убиты какие-то иностранные путешественники, а подумали, что это вы. Но мне верить все же не хотелось, и я поехал в Дамаск. Там снова отослал переводчика назад и пробыл там три недели, целыми днями шатался по улицам. Если бы вы жили в христианском квартале, мы бы точно встретились. Если хотите, мистер, могу рассказать подробнее…
– Нет, спасибо, сэр. Но вы проявили мужество, путешествуя из Багдада в Дамаск!
– Да что вы, мистер! А вы поступили бы иначе?
В этот момент через отверстие на выходе мы увидели группу всадников, проскакавших мимо. Они ехали по дороге, по которой мы приехали, и, приглядевшись, я узнал в них хавасов.
Что они задумали? Почему направлялись не к циклопической стене, куда им приказали, а в другую сторону? Это нужно было срочно выяснить, потому, как ювелир вернулся из города и привез с собой Коджа-пашу. Это был достойный человек, внешность которого внушала уважение.
– Салам! – поздоровался он, входя в пещеру.
– Алейкум! – ответили мы.
– Меня зовут Коджа-паша из Баальбека, и я приехал, чтобы вас поприветствовать и выкурить с вами трубку.
Он забрался под покрывало и достал чубук. Линдсей тут же поднес ему табаку и огня.
– Мы рады видеть тебя, эфенди, – начал я. – Ты разрешишь нам провести некоторое время на твоих землях?
– Оставайтесь сколько пожелаете, я прочитал послание этого человека и готов помочь вам, чем могу. Правильно ли я сделал, отослав хавасов обратно в Дамаск?
– Ты вернул их?
– Я узнал, что они бездельничают в кофейне. Разве такие люди могут поймать опытного вора? Кроме того, Якуб Афара сообщил мне, что они не слушаются и требуют бакшиш за работу, которую обязаны выполнять по долгу службы. Я отослал письмо, чтобы их наказали. Аллах наказывал поддерживать порядок на земле!
То был пример честной службы – редкий случай в наше время. В разговоре с нами он сожалел, что не во всем может нам помочь, но мы просили его лишь соблюдать служебную тайну.
– Хорошо, что вы попали не к другому паше, – сказал он. – Знаете, что бы он сделал?
– Что же?
– Он бы забрал у вас золото и камни, чтобы разобраться, кому они принадлежат. Ведь нужно еще доказать, имел ли место факт воровства, кто воры и кто пострадавшие. На все это ушло бы много времени, и утекло бы немало воды, не говоря уже о преступнике.
Он был прав. Якубу крупно повезло, что он напал на такого хорошего человека. Коджа попросил нас доверить ему наших лошадей, но привести их поодиночке, чтобы исключить случайности, а потом удалился, не забыв предупредить об опасных подземных галереях и ходах, где ничего не стоит заблудиться и покалечиться.
Якуб уже оставил свою лошадь у Коджа-паши. Мы расседлали своих и отправили их в город одну за другой. Городок этот маленький и мало чем выделяется среди руин. Жители прядут нити из шелка, городок славится красивыми лошадьми и покладистыми ослами. Дом бургомистра, по нашему мнению, был одним из лучших зданий, а осмотр стойла, где содержались наши лошади, полностью нас удовлетворил.
Мы посидели некоторое время, а потом я вернулся, но не той дорогой, которой ехал в город. Один человек, попадись он на глаза вору, не вызвал бы никаких подозрений, и поэтому я медленно брел по развалинам, предаваясь собственным мыслям.
Какое гигантское различие между разумом, породившим все это великолепие и сдвинувшим эти глыбы камня, и тем, что построил жалкие домики на руинах бывших дворцов!
Между колоннами грелись на солнце змеи, с любопытством глянула на меня ящерка, а высоко в небе завис сокол, высматривая добычу.
Но стоп! На какое-то мгновение мне показалось, что вдалеке мелькнула человеческая фигура – быстро, почти неуловимо, как облачко. Наверняка мираж, но я все же пошел туда, где видел эту тень.
За двойной колонной открылось тоннелеобразное углубление, пробудившее во мне острое любопытство. Что там, внутри этого хода, где при свете факелов совершались жертвоприношения Ваалу? Несколько шагов внутрь явно не повредят. Если пройти немного, пока солнечный свет проникает внутрь, то вряд ли случится что-то непредвиденное…
Я вступил в темноту и сделал несколько шагов. Проход был настолько широк, что рядом могли встать четверо. Потолок выгибался дугой, а воздух был чист и сух. Фантазия у меня разыгралась – я представил себе, что там, внизу, меня уже поджидают жрецы, чтобы схватить и принести в жертву Молоху.
Я решил вернуться к выходу. Какие разные эти два мира – свет и тьма! Но что это? Что-то зашуршало сзади. Я хотел обернуться, но в этот момент получил сильный удар по голове. Я еще помнил, как зашатался и вытянул руку в сторону человека, нанесшего удар… Потом все стало темно.
Сколько я лежал без сознания – неизвестно. Оно возвращалось медленно и неохотно, и понадобилось время, прежде чем я вспомнил, что предшествовало этим событиям. Я лежал на земле, ноги и руки были связаны. Где я находился? Тишина и молчание окружали меня, но прямо передо мной мерцали какие-то два круглых пятнышка. Они то появлялись, то исчезали. Это были два глаза, два уставившиеся на меня глаза с веками, которые то открывались, то смыкались. Это были человеческие глаза.
Кто был этот человек? Несомненно, тот, кто нанес мне удар. Я хотел заговорить с ним и спросить, за что он меня ударил.
Но он заговорил сам.
– А, вот ты и очнулся! Теперь я могу говорить с тобой.
О небо! Я знал этот голос! Тот, кто однажды слышал его, навсегда должен был запомнить этот холодный надменный тон. Этот человек был не кто иной, как Абрахим-Мамур, которого мы ловили. Нужно ли было отвечать ему? А почему бы и нет? Здесь, в темноте, я был лишен возможности дать ему понять, что молчу не из страха, а из презрения. Я знал, что меня не ждет ничего хорошего, но решил держаться.
– Теперь я могу говорить с тобой, – повторил он, и я понял, что он приложит максимум усилий, чтобы я помучился как можно сильнее.
– Говори же, – сказал я коротко.
– Ты знаешь меня?
– Да.
– Не думаю, откуда тебе знать.
– Мои уши подсказали мне, Абрахим-Мамур!
– Надо же, действительно знаешь! И узнаешь еще больше. Помнишь Египет?
– Да.
– Гюзель…
– Да.
– Водоворот не проглотил меня тогда, когда я свалился в бушующие воды нильского порога. Аллах решил, что я должен отомстить.
– Я спас тебе жизнь. И Аллах видит, что я не боюсь твоей мести.
– Ты думаешь? – спросил он зловеще. – Тогда зачем он отдал тебя в мои руки? Я искал тебя тогда в Каире, но не нашел. А тут, в Дамаске, нашел, хотя совсем не искал…
– И скрылся от меня. Абрахим-Мамур, или как тебя там, Дауд Арафим, ты трус!
– Замолкни, скорпион. Я лев, который сожрет тебя! Я знал, что ты меня выдашь, поэтому бежал – я не хотел, чтобы ты свел на нет всю мою работу. Вы преследовали меня и все отняли. Я отомщу. Можешь не рассчитывать на то, что выйдешь отсюда живым! А камни я себе верну.
– Ну, давай, действуй!
– Да, я буду действовать. Я принесу их сюда и покажу тебе, поэтому я тебя и не убил сразу. Но убью обязательно, ибо ты повинен в тысяче бед, выпавших на мою долю. Ты отнял у меня Гюзель, благодаря которой я мог бы стать лучшим человеком. Ты вновь бросил меня в пучину, из которой я только-только выбрался, и ты заплатишь за это. Ты умрешь, но не сразу, не от ножа и не от пули, а от миллиона болей. Голод сгложет тебя, а жажда выпьет твои соки, душа твоя испарится, как капля влаги в огненной пустыне!
– И что же ты медлишь?
– Не храбрись и не думай, что тебе удастся спастись. Если бы ты знал, на что я способен, ты бы умер от страха!
– Мне это не надо знать.
– О нет, ты узнаешь, чтобы последняя надежда оставила тебя, чтобы рука отчаяния сжала твое сердце. Чтобы ты понял, что ты обречен. Знаешь, кто такой чувалдар?
– Знаю – тот, что бросает свою жертву в мешке в воду, – ответил я.
Мне много рассказывали о чувалдарах, наводивших недавно ужас на жителей Константинополя.
– Знаешь ли ты, что чувалдары образуют семьи, которыми руководят старосты?
– Нет.
– Так знай, что я и есть такой староста.
– Лгун!
– Можешь не сомневаться. Разве в Египте ты не видел, насколько я богат? Откуда у меня, простого служащего, такие сокровища? Афрака бен Хулама из Адрианополя тоже засунули в мешок, ибо один из моих людей видел у него много денег. Мне доставили письма, которые он вез с собой, я вскрыл их осторожно и, увидев содержимое, решил вместо него отправиться в Дамаск и завладеть товарами – настало время ими воспользоваться. И тут появился ты, гяур, и мне пришлось довольствоваться немногим. Да разверзнет пред тобой шайтан огненную джехенну!
– Ты вновь потерял даже то немногое!
– Я получу это обратно, ты сам увидишь. Но то будет последнее, что ты увидишь на этом свете! Я определю тебя в такое место, откуда нет выхода. Я его знаю, ведь я родился в Сорхеире. Мой отец жил в этих катакомбах, когда египетский паша набирал молодых мужчин в ряды своих воинов. Я был мальчишкой, и мы с отцом облазили здесь все, я знаю тут каждый темный уголок и знаю, где гнить твоему трупу, когда ты умрешь после долгих мучений.
– Аллаху оно тоже известно.
– Но Аллах тебе уже не поможет, гяур! Так же крепко, как держат тебя эти узы, так будет держать тебя пытка, которую я тебе придумал. Твоя смерть уже назначена!
– Но тогда скажи мне перед смертью, где же находится тот Баруд эль-Амасат, продавший тебе Зеницу в качестве рабыни?
– Ты этого никогда не узнаешь!
– Вот ведь какой трус! Если бы ты точно знал, что я здесь умру, ты бы спокойно мне об этом сообщил!
– Я молчу не поэтому, а потому, что ни одно твое желание отныне не будет исполнено. А теперь молчи, я буду спать, ибо ночь потребует от меня новых сил.
– Ты не сможешь заснуть, твоя совесть никогда не позволит тебе это сделать.
– Совесть есть у гяура, верующий презирает это понятие!
По шелесту одежды я понял, что он укладывается. В самом ли деле он хотел спать? Быть не могло! Или это означало для меня начало пытки? Он хотел поиграть со мной, как ребенок с майским жуком на нитке?
Я внимательно следил за ним. Нет, он явно не хотел спать. Он прикрыл глаза, но когда приоткрыл их, сделал это без усилия и усталости, и я увидел круглые зрачки, уставившиеся на меня. Он явно соображал, хорошо ли я связан. Он стянул мне лодыжки и кисти рук – но впереди, так что я мог дотянуться до ног.
Ах, если бы у меня был нож! Но он выгреб все у меня из карманов. Какое счастье, что со мной были только нож и два револьвера. Если что случится, настоящее оружие достанется Халефу, а не этому ублюдку.
Но погибать не хотелось. Как бы избежать… Если немного пошевелить руками, можно попытаться забрать у него нож. Если бы мне это удалось и у меня было пять секунд, я был бы свободен.
С того момента, как я попал в пещеру, прошло уже много времени, и ему явно не с руки было убивать меня именно сейчас, чтобы моя смерть осталась незамеченной.
Я лихорадочно размышлял. Мог ли я незаметно придвинуться к нему и кончиками пальцев поискать в его сумке мой нож? Нет, это было нереально. Или броситься на него и задушить? Но я не мог связанными руками схватить толстое мужское горло. А что, если использовать в качестве орудия нож? Ударить по вискам… Тоже нельзя – для этого нужно было принять особое положение. Так что оставался нож – бросок к ножу, а без него делать было нечего.
Поэтому первым делом я попытался принять сидячее положение. Ни одна складка моей одежды не должна была зашуршать, я вынужден был закрыть глаза, чтобы по ним он не угадал расположение тела – как и я по его белкам понял, как он сидит.
После долгих усилий мне удалось принять полусидячее положение. Я немного приоткрыл глаза, чтобы поймать его взгляд: он по-прежнему глядел на меня. Едва он смежил веки, как мое правое колено оказалось у него на горле, а левое – на груди. Он рефлекторно схватился обеими руками за горло, чтобы освободить его, и это дало мне возможность связанными руками залезть в сумку. Я нащупал рукоятку ножа и выхватил его. Он почувствовал опасность, в которой оказался. Мощным рывком он сбросил меня и вскочил на ноги. С криком «собака, тебе не спастись!» он бросился на меня, но коснулся лишь кончиками пальцев. Я понял, что через долю секунды он ударит меня, и быстро нагнулся, отпрянув в сторону и ему за спину.
– Гяур, где ты? От меня не уйдешь!
Пока он искал меня не в той стороне, я смог сделать несколько надрезов, чтобы освободить от пут ноги, и затем мне удалось отойти еще на несколько шагов. Я перевел дыхание. Несколько секунд на размышление!
Я скользнул к стене и прижался к ней. Что делать? Забраться поглубже в проход? Коджа-паша говорил о страшных опасностях, таящихся в этих пещерах. Или сцепиться с ним, подмять под себя и вынудить показать выход? Нет, у него какое-то огнестрельное оружие; подмять его под себя, не убив, мне не удастся, а труп его меня отсюда не выведет.
Несколько минут прошли в абсолютной тишине. Он тоже затаился. Остался ли он на месте, подобрался ли ко мне или нет? В любой момент он мог броситься на меня. Но ведь эти подземные лабиринты не должны быть такими уж длинными! Я медленно двинулся по проходу, щупая носком ботинка пол, прежде чем ступить всей ногой. Я сделал, наверное, две сотни таких вот шажков, прежде чем воздух стал немного свежее и более влажным. Теперь нужна была удвоенная осторожность! И действительно, через пять шагов пол резко оборвался. Я лег и ощупал край. Круглая дыра занимала почти весь проход. Колодец! И сейчас в нем была вода, о чем свидетельствовал влажный воздух. Кто знает, как он глубок? Попавший туда уже никогда не вернется! Диаметр колодца должен был составлять около трех локтей. Я мог бы перепрыгнуть его, но не знал, что там, на другой стороне. Могло статься, что на той стороне колодца вплотную стоит стена, и тогда то был бы мой последний прыжок. Итак, в этой стороне спасения не было. Надо возвращаться. Дело плохо! Враг молчал как рыба. Был ли он настороже там, где я его оставил, ибо знал, что я вернусь? Или поверил в то, что я убежал? Или побежал к выходу и притаился там? Ясно было одно – стоять на месте нельзя. Я зажал нож зубами, лег на пол и пополз, опираясь на колени и подушечки ладоней и ощупывая кончиками пальцев пространство впереди.
Так я медленно, но все же продвигался вперед. Я насчитал около двухсот «ползков» коленями и должен был, по всем расчетам, оказаться там, где лежал раньше. На это понадобилось более часа. Еще через полчаса стена кончилась как справа, так и слева; пол же вел дальше.
Что это было? Справа и слева были углы, наверное, мой ход переходил в какой-то другой, шедший правее. А что дальше? Может, они образовывали здесь некий перекресток, на котором меня и поджидал Абрахим-Мамур? Я напряженно вслушивался, но не мог уловить даже ничтожного звука. Мне захотелось выяснить, куда ведет мой прежний ход, и я пошел в этом же направлении дальше. Дыхание было нормальным, сердце билось не чаще обычного; нужно было соблюдать полное спокойствие.
Вскоре я убедился, что ход имеет продолжение. Но куда идти? Прямо или налево? Воздух был недвижным, имел одинаковые температуру и влажность, темнота тоже была одинаково непроглядная. Я размышлял. Если Абрахим здесь, он наверняка стоит в той стороне, где находится выход, а если его здесь нет, значит, он занял позицию на самом выходе.
Возле найденного хода его явно не было, ибо там я нащупал углы стен. И я повернул налево. Не дюйм за дюймом, а миллиметр за миллиметром пробирался вперед; через десять минут я убедился, что его нет и здесь. Оставалось попробовать еще один путь – направо, и я двинулся туда.
Наверное, я уже добрался до середины перекрестка, как мне показалось, что я чувствую какое-то едва уловимое движение. Я напряг слух и сделал еще несколько шажков вперед. Я не ошибся. Это было тиканье карманных часов – моих, которые он забрал. Значит, я его обнаружил, здесь был путь на свободу. Но удастся ли мне выйти?
Интересно, какое положение он занял – лежал ли, сидел или стоял? Он наверняка понимал, что ножом ему не воспользоваться, и готовился встретить меня огнестрельным оружием – то есть в руках у него было по моему револьверу. Надо думать, он умел с ними обращаться.
Мои руки действовали так же осторожно и тихо, как чувствительные щупальца полипа. Тиканье стало отчетливее, и вот кончиком среднего пальца я наткнулся на нечто. Оно находилось непосредственно передо мной. Ему нужно было только протянуть руку… В этой опасной близости прошло целых десять минут, прежде чем я удостоверился, что он лежит как раз поперек коридора. Перешагнуть? Выманить хитростью? Я выбрал первое – самое сложное, но и надежное. Чувствительные пальцы подсказали мне, что он забросил ноги одна на другую. Для меня это было лучше, чем, если бы он разбросал их. Я поднялся на ноги, выпрямился и занес ногу. Только бы он сейчас не повернулся! Момент был волнительный! Но мне удалось перенести ногу и подобрать вторую.
Самое тяжелое позади. Ползти больше не надо было. Чем дальше я уходил, тем спокойнее мне было, и тем быстрее я двигался. Скоро я шел уже обычным шагом, замечая, что в освещенности что-то изменилось, вернее, полной темноты уже не было. Затем я почувствовал ступени под ногами и стал подниматься. Становилось все светлее; я подошел к выходу, возле которого источал благоухание куст можжевельника, и выбрался наружу.
Слава Богу! Я свободен. Но я оказался на противоположной стороне храма Солнца! Теперь, чтобы поймать этого подлеца, нужно было поторапливаться – светило находилось уже у горизонта. И я помчался вокруг храма к нашей стоянке.
Меня встретили градом вопросов. Оказывается, меня долго искали, но безуспешно. Даже Коджа-паша предложил свои услуги по поискам.
Я рассказал о своем приключении, чем поверг моих друзей в большое волнение.
– Слава Аллаху! – вскричал Якуб. – Он наш! Пошли в пещеру, мы его поймаем!
Все схватились за оружие.
– Стойте! – крикнул Коджа-паша. – Подождите, пока я съезжу в город и приведу еще людей!
– Мы и так справимся, – возразил Халеф.
– Нет, – ответил Коджа. – У этих ходов свои секреты. Есть входы-выходы, о которых вы и не подозреваете. Нам нужно минимум пятьдесят человек, чтобы охватить все развалины.
– Нас целых девять! – настаивал Якуб. – А ты что скажешь?
Вопрос адресовался мне. Я счел необходимым действовать быстро; Линдсей – тоже.
– А как дела с освещением? – спросил я.
– Я принесу свет, – заявил Коджа-паша.
– Откуда, из города?! Слишком долго!
– Нет, тут поблизости живет один памукджи (красильщик хлопка). У него много всяких ламп.
Он убежал, а мы стали разрабатывать план действий.
И вход, через который я вошел, и выход, где я выбрался, нужно брать под наблюдение. При вещах тоже нужно кого-то оставить – минимум троих. На выходе достаточно одного, ведь мы пойдем вглубь и тем самым исключим его бегство в этом направлении. Но вот у двойных колонн, где я вошел, нужны двое. Значит, все же шестеро, вместе с охраной вещей. А остальные пойдут вниз ловить мерзавца.
Но как распределить роли? То, что пойду я, ни у кого не вызывало сомнений. Халеф умел красться, следовательно, и он тоже. Коджа-паша тоже должен идти по своей государственной должности. Четвертым вызвался Линдсей. Я отговаривал его, упрашивал остаться на вещах, но он не соглашался ни в какую, и я покорился. Оставались, таким образом, слуга Линдсея и Якуб. У двойных же колонн стояли ирландцы и слуга Якуба. Владельца лошадей Якуба мы не могли задействовать – он был в городе при животных.
Я взял с собой пистолеты – единственное оружие, которое взял с собой, кроме ножа. Билл взял штуцер «генри», а Фред – двустволку. Потом все были разведены на свои посты. Прошло всего полчаса после моего выхода, как я снова стоял возле можжевелового куста. Коджа-паша и Линдсей несли лампы, пока не зажженные, а я шел с Халефом впереди. На ступенях мы разулись и двинулись вперед.
Я держал Халефа за руку. Он вытянул вбок свою правую, а я в свою очередь касался стены левой рукой, чтобы мимо нас никто не проскользнул. Плохо то, что сзади слышны были шаги Коджи, как тихо он ни старался красться.
Мы добрались до перекрестка двух ходов. Там я дал двум нашим сопровождавшим знак легким прикосновением оставаться на месте, а сам с Халефом лег на пол и пополз к тому месту, где в тот раз лежал Абрахим-Мамур. Мы договорились, что каждый из нас схватит его за руку, а потом мы его быстро свяжем.
Медленно и осторожно мы добрались до того места, но его там не оказалось! Может, он воспользовался каким-то другим, неизвестным нам ходом? Мы обследовали все вокруг. Ничего. Но он определенно должен быть где-то там, внизу. Мы вернулись к людям, что стояли на «распутье» и с напряжением ждали наших криков о помощи.
– Его здесь уже нет, – зашептал я. – Отойдите немного и зажгите лампы. Позаботьтесь о том, чтобы отблески не падали на другие проходы.
– Что будем делать, мистер? – спросил Линдсей.
– Мы обследуем все три хода.
– Без ламп?
– Да. Свет нас только подведет, поможет лучше прицелиться в нас; не исключено, что он нас уже заприметил.
– А если вы его встретите, а нас рядом не будет?
– Думаю, мы сами справимся.
Мы двинулись вперед, в тот самый ход, где я наткнулся на колодец. Мы охватили всю ширину прохода и сделали более двухсот шагов без особых предосторожностей, а потом пошли осторожнее. До отверстия в полу добрались, так и не встретив Абрахима. Потом вернулись, чтобы идти по второму ходу. Здесь следовало быть особо начеку. Медленно, крайне медленно ползли мы вперед, пока не достигли конца. Перед нами возвышалась несущая стена храма, и мы снова вернулись ни с чем.
В последнем проходе мы предприняли аналогичные меры предосторожности. Он был намного длиннее предыдущих и оканчивался глубокой ямой шириной как раз с проход. В третий раз нам пришлось вернуться!
Спутники с удивлением выслушали нас.
– Он наверняка еще здесь, – сказал Линдсей. – Да!
– Он мог сбежать, пока нас тут не было, после того как я вышел. Берите лампы. Давайте осмотрим колодец!
Мы пошли вниз влево и достигли конца хода. Колодец был очень глубоким – дна не было видно, сплошная чернота. Там, внизу, Абрахим прятаться не мог. Подойдя поближе, мы заметили ступени, причем верхняя располагалась так низко, что до нее сверху невозможно было дотянуться рукой.
– Будем спускаться? – спросил Коджа с некоторым сомнением в голосе.
– Конечно. Это единственный путь, которым он мог воспользоваться!
– А если он оттуда в нас выстрелит?
– Ты пойдешь сзади. Дай мне свет!
Мы стали спускаться. Я насчитал целых двадцать ступеней. Дальше шел очень длинный ход, единственный, ведущий под землю и оканчивающийся аналогичной лестницей, по которой мы и поднялись. Наверху мы снова оказались в каком-то коридоре. Стараясь не удаляться друг от друга, мы двинулись по нему. Он вел к перекрестку, похожему на тот, что мы уже видели. Нужно было посоветоваться. Обследовать оба хода поодиночке или вместе? Мы решились на второе. Линдсей с Коджой остались сторожить перекресток, в то время как мы с Халефом, взяв вторую лампу, отправились в проход. Он все ширился, становилось светлее. Мы помчались вперед и вышли на свет божий возле тех самых двойных колонн, где я в свое время уходил под землю.
Однако где же ирландцы, которых оставили на посту?
– Сиди, он здесь вышел, и они его схватили, – высказал предположение Халеф.
– Тогда бы они побежали к другому выходу сообщить. Пойдем, посмотрим!
Мы быстро направились к другому месту, оно тоже не охранялось, слуга Якуба покинул свой пост.
– Они отвели его в лагерь, – сказал Халеф. – Пойдем туда!
– Сначала заберем англичанина и Коджа-пашу.
Мы побежали обратно, туда, где оставили возле двойных колонн свои непотушенные лампы, а затем снова погрузились в темноту, чтобы вывести наших. Выйдя с ними на поверхность, мы загасили лампы и отправились в лагерь. Возле отверстия мы застали слугу англичанина и ирландцев, о чем-то оживленно беседовавших. Слуга-араб Якуба стоял рядом и ничего не понимал. Увидев нас, они подскочили и наперебой заговорили.
– Сэр, он убежал! – кричал Билл громче всех.
– Кто?
– Мастер Яку6.
– Куда же?
– Туда, где другой.
– Какой другой?
– Которого мы хотели поймать.
– Ничего не понимаю. Я думал, вы его схватили!
– Мы? Нет. К нам он не выходил. Мы думали, его схватил мастер Якуб, мы слышали, как он стрелял, и помчались ему на помощь.
– Почему же он тогда стрелял?
– Спросите вот его! – и он указал на слугу Линдсея, который находился при Якубе Афара.
Тот поведал нам вот что.
Они с Якубом сидели в лагере у отверстия в стене и вместе думали о том, что скоро преступника доставят на поверхность. Вдруг сзади них все затрещало. Обернувшись, увидели, что со сводов обрушились целые блоки. Они подумали, что рушится все сооружение, и в испуге отбежали. Когда все неожиданно прекратилось, они вернулись и собрались зайти внутрь, чтобы посмотреть на повреждения, как вдруг из отверстия позади них выскочил всадник – это был Абрахим-Мамур. Они в страхе отпрыгнули, и он использовал это, пустившись в галоп. Якуб быстро пришел в себя, схватил ружье, вывел из убежища вторую лошадь Линдсея и поскакал за беглецом, безуспешно дважды выстрелив ему вслед.
Как странно было слышать все это! Даже поверить трудно. Но, зайдя в отверстие, мы убедились, что рассказчик говорит правду. Первый взгляд я бросил на место, где лежал пакет, – он исчез. Двух лошадей Линдсея тоже не было, в том числе его отличной скаковой лошади.
– Ох! За ним! – кричал Линдсей и бросился к третьей лошади.
Я остановил его:
– Куда, сэр Дэвид?
– За этим парнем!
– А вы знаете, куда он поехал?
– Нет.
– Тогда будьте любезны остаться здесь, пока не вернется Якуб. Узнаем от него подробности.
– Сиди, что это? – спросил Халеф, протягивая сложенный вчетверо клочок бумаги.
– Где он был?
– Приклеен прямо на лошади.
Действительно, бумага была еще влажной. Она держалась на лбу лошади благодаря поту, и на ней было написано: «Я слушал и все слышал!» Вот это дела! Здесь, в убежище, у Абрахима явно не было времени написать это, он заготовил надпись раньше! Мы подошли к задней стене, и все сразу стало понятно. Этот ход не оканчивался здесь, а был только слегка присыпан. По стенам было сооружено некое подобие полок, на них навален мусор, так что оставалось много места, где мог проползти человек и подслушать все, о чем говорилось в помещении.
Об этом сооружении Абрахим-Мамур, вероятно, знал от своего отца. Наверное, он понял, что я от него улизнул, и устремился в этот ход, чтобы нас подслушать. Пока оба стража ценностей были снаружи, он прокопал немного хлама, тот рухнул, и бегство двух людей помогло ему воспользоваться лошадью и без борьбы завладеть ценностями. Этот субъект был, в самом деле, опасным типом! Англичанин принялся седлать своих лошадей.
– Это излишне, – сказал я ему.
– О нет, очень необходимо!
– Сегодня за ним нет смысла гнаться!
– А я хочу!
– Ночью? Вы же ничего не увидите!
– Да? В самом деле, но он же тогда улизнет!
– Давайте подождем.
Тут к нам подошел Коджа-паша.
– Эфенди, можно высказать предложение?
– Говори!
– Этот человек наверняка подастся в горы, куда вы за ним не поедете. А у меня есть люди, которые знают там каждую тропу, до самого моря. Послать гонцов?
– Да, давай поступим так. Все будет хорошо оплачено.
– Куда мне направить людей?
– В портовые города, где он может воспользоваться кораблем.
– Итак, в Триполи, Бейрут, Сайду, Сур и Акку?
– Именно в эти пять городов – вор ни в коем случае не останется в стране. Ты дашь им сопроводительные письма?
– Непременно.
– Тогда присылай сюда людей, мы им выдадим деньги на расходы.
– Они все получат у меня, вы мне потом доплатите, давайте не будем тратить времени.
Честный человек поехал в город. Мы остались и занялись осмотром прохода, который проломил Абрахим. Для этого зажгли снова лампы, оставили слуг у вещей и полезли через щебень.
Этот коридор был таким же длинным, как и тот последний, что мы обследовали, и вел он к тому же перекрестку, откуда мы с Халефом вышли к двойным колоннам. Все было просто, но мы разгадали загадку слишком поздно…
Через час снова появился Коджа-паша и с ним четверо всадников. Он снабдил их провиантом и деньгами, и каждому Линдсей выдал бакшиш, которым те явно остались довольны. Потом они уехали.
Только поздним вечером мы услышали снаружи цоканье усталой лошади. Выйдя, мы узнали Якуба Афара. Он слез с лошади, отпустил ее пастись, вошел внутрь и молча сел на землю. Мы тоже не задавали ему вопросов, пока он сам не начал:
– Аллах покинул меня! Он забрал у меня разум!
– Аллах не покидает храбрых, – возразил я ему. – Мы поймаем вора. Уже посланы гонцы в пять городов на побережье.
– О, как я благодарен вам! В этом не было бы нужды, если бы Аллах меня окончательно не покинул. Я почти его поймал…
– Где?
– Наверху, за деревней Джеад. Он в спешке взял не ту лошадь, я же скакал на коне английского эфенди. Моя оказалась сильнее, я был все ближе и ближе к нему, хотя он успел далеко ускакать. Мы мчались галопом на север и проскакали через Джеад. Я уже настолько приблизился, что мог дотронуться до него рукой…
– Ты не стрелял?
– Я не мог, ибо уже разрядил оба ствола. В гневе я чувствовал себя вдвойне сильным – я хотел сбросить его с лошади. Мы подъехали к ореховым деревьям. Он спрыгнул с лошади, забросил пакет за спину и помчался между деревьев. Я тоже спешился – на лошади там было не проехать. На земле он оказался проворнее. Он сделал дугу и вернулся на то место, где стояли лошади. Вскочил на мою и был таков.
– Какой ужас! И ты не пытался его догнать?
– Пытался, но стало темно. Я повернул обратно, спросил там, как называется деревня, и вот я здесь. Аллах да превратит камни, украденные у меня, в могильные камни для Абрахим-Мамура!
Несчастный Якуб во второй раз упустил свое сокровище, которое уже было у него в руках. Я высказал предположение, что Мамур держит путь в Триполи, раз поехал через Джеад. Мы могли бы пуститься за ним только утром, но это уже было бы бесполезно.
Еще больший гнев, чем Якуб, проявил Линдсей. Он был вне себя от возмущения, что этот подлец воспользовался его лучшей лошадью.
– Я вздерну его! – заявил он.
– За что? За то, что он украл вашу лошадь? – спросил я.
– Да, и за это тоже.
– Но тогда вы должны будете повесить и Якуба Афара.
– Афара? За что?
– Ведь он забрал лошадь, а вор позаимствовал у него…
– Как это?
Мне пришлось переводить ему рассказ Якуба. Но этим я только подлил масла в огонь. Он скорчил такую рожу, какой я еще ни разу не видел, и закричал:
– Иметь такую лошадь и не догнать! Позор! Да!
Якуб понял, что речь идет о нем.
– Я куплю ему новую лошадь, – объяснил он.
– Что он говорит? – спросил англичанин.
– Он говорит, что купит вам новую лошадь.
– Он? Мне? Дэвиду Линдсею? Лошадь? Сначала я сержусь, что воришка похитил лучшую, потом я сержусь, что он ее не брал, а теперь он сердит меня тем, что хочет купить мне лошадь. Бездушная страна. Надо возвращаться в добрую старую Англию. Здесь уже не осталось благоразумных людей!
Я поймал себя на том, что думаю о том же. До утра все равно нечего было делать, и мы легли спать.
Линдсей попросил Коджа-пашу нанять человека с двумя лошадьми, тот согласился и уехал. Потом мы заснули.
Вскоре после полуночи мы проснулись от возгласов. Снаружи стоял Коджа с нанятым мужчиной и лошадьми. Мы поднялись. Якуб оплатил заботу доброго служащего, и мы поехали, не лелея в душе приятные воспоминания о Баальбеке. Пока мы собирались, уже начало светать. Оставив позади зеленую равнину Баальбека, мы двигались по малоприятной местности, в которой, впрочем, попадались вкрапления виноградников. Вскоре мы были в деревне Джеад. Чужак здесь не ночевал, но человек, прибывший из АйнАты, сказал, что встретил одинокого всадника, ехавшего к этой деревне. В Айн-Ате мы узнали, что он действительно побывал здесь, встретился с кем-то и выведал самый короткий путь на Триполи. Мы взяли с собой подходящего проводника и тут же поехали дальше.
Так, постоянно расспрашивая о преследуемом, мы поднялись вверх на восточные склоны Ливанских гор и спустились по западным, отдохнув немного только ночью. Свою поездку по известнейшим горам христианского мира я представлял себе явно иначе! Никогда больше не видать мне знаменитых рощ ливанского кедра!..
Наконец, мы увидели светлую голубизну Средиземного моря. Внизу, у подножья гор, на берегу лежал Триполи, который арабы называют Тараблус. Сам город расположен в основном на некотором удалении от берега, а к морю выходит лишь портовая часть Эль-Мина, между первым и вторым раскинулись роскошные сады.
Подъезжая к городу, мы заметили, как в море вышел красивый парусник. Неужели опоздали? Мы пришпорили лошадей и припустили в Эль-Мину. Там я взял подзорную трубу и направил на судно. Оно было достаточно близко, чтобы я смог разглядеть его палубу, людей на ней. Один человек меня особенно заинтересовал… Я гневно топнул ногой. Рядом со мной стоял грязный турецкий матрос.
– Что это за судно? – спросил я.
– Машалла, парусник! – ответил он, презрительно оглядывая меня с головы до ног.
Немного в стороне я заметил лимандера (портового начальника), узнав его по знакам отличия. Ему я задал тот же вопрос и узнал, что это «Бутез» из Марселя.
– А куда он идет?
– В Стамбул.
– А еще какое-нибудь судно идет туда?
– Больше никакое.
Что же делать? Мы влипли. Англичанин ругался по-английски, ирландцы вторили ему, Якуб сквернословил по-курдски, а я помогал им всем. Но это нам не поможет!
– Надо ехать в Бейрут, там мы найдем корабль, следующий в Стамбул! – предложил я.
– Ты думаешь? – с надеждой спросил Якуб Афара.
– Я убежден.
– Но ты же хотел в Иерусалим!
– Для этого еще будет время. Я все равно не найду места, пока не смогу убедиться, что драгоценности вернулись к законному хозяину.
Халеф спросил меня, возьму ли я его с собой. Это подразумевалось само собой. А что Линдсей не оставит нас – об этом не приходилось и говорить. Якуб рассчитал своего владельца лошадей, Линдсей – своего. Были наняты новые лошади, и на следующий день наш караван тронулся в путь.
Прибыв в порт, мы узнали, что там стоит на якоре американский парусник, собирающийся отбыть в Стамбул. Он был тяжеловат, но нам вполне подходил, если, конечно, не попадет в шторм. Мы договорились с капитаном. Прощайте, Ливанские горы! На этот раз я без сожаления расстаюсь с вами – до следующего раза.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления