Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Ким Kim
ГЛАВА СЕДЬМАЯ

О для кого же на небе светят горящие солнца,

И глупые луны, и звезды, далекие звезды!

Пытайся добраться до них — тебя не заметят —

В небе борьба непрестанно идет, как и здесь на земле.

Ты же, игрушка борящихся сил, связанный страхом,

Праотца нашего грех, грех Адама носящий,

Старайся судьбу угадать, гороскоп свой поставив,

Узнай ту планету, что жизнью правит твоей.

Сэр Джон Кристи.

После полудня краснолицый учитель сказал Киму, что «он вычеркнут из списков». Ким не понял значения этих слов, пока ему не велели уйти из класса и не позволили играть. Тогда он побежал на базар и отыскал молодого писца, которому остался должен.

— Вот я плачу, — сказал Ким с важным видом, — а теперь мне нужно написать другое письмо.

— Махбубу Али в Умбалле? — любезно сказал писец.

Благодаря своим обязанностям он представлял собой справочную контору.

— Не Махбубу, а духовному. Возьми перо и пиши скорей. «Тешу Ламе, Служителю Божию, из Бод-юла, ищущему Реку, который теперь в храме джайнских жрецов в Бенаресе». Возьми больше чернил! «Через три дня я должен ехать в Нуклао, в школу в Нуклао. Название школы Ксаверий. Я не знаю, где эта школа, но она в Нуклао».

— А я знаю Нуклао, — перебил писец. — Я знаю школу.

— Скажи ему, где она, и я дам тебе пол-анны.

Тростниковое перо усердно выводило каракули.

— Он не может ошибиться.

Писец поднял голову.

— Кто это наблюдает за нами с той стороны улицы?

Ким быстро взглянул и увидел полковника Крейтона во фланелевом костюме для игры в теннис.

— О, это один сахиб, который знает толстого священника в казармах. Он зовет меня.

— Что ты делаешь? — спросил полковник, когда Ким подошел к нему.

— Я… я не убегаю. Я посылаю письмо моему святому человеку в Бенарес.

— Я не подумал об этом. Сказал ты ему, что я беру тебя с собой в Лукнов?

— Нет, не сказал. Прочти письмо, если сомневаешься.

— Почему же ты пропустил мое имя, когда писал этому святому человеку?

Полковник улыбнулся странной улыбкой. Ким собрал все свое мужество.

— Мне сказали раз, что не следует писать имен незнакомцев, замешанных в каком-нибудь деле, потому что при упоминании имен многие хорошие планы могут быть расстроены.

— Ты хорошо обучен, — заметил полковник, и Ким вспыхнул. — Я оставил футляр от своей трубки на веранде у падре. Принеси его мне сегодня вечером.

— Где ваш дом? — спросил Ким. Его быстрый ум подсказал ему, что готовится какое-то испытание, и он насторожился.

— Спроси первого встречного на большом базаре.

Полковник ушел.

— Он забыл футляр от своей трубки, — сказал Ким, возвращаясь. — Я должен принести его к нему сегодня вечером. Вот и все мое письмо, только прибавь три раза: «Приди ко мне! Приди ко мне! Приди ко мне!» Ну, теперь я заплачу за марку и отнесу письмо на почту. — Он встал и хотел было уйти, но потом вспомнил что-то и спросил: — Кто этот сахиб с сердитым лицом, который потерял футляр от трубки?

— О, это только Крейтон-сахиб — очень глупый сахиб, полковник-сахиб без полка.

— Какое у него дело?

— Бог знает. Он всегда покупает лошадей, на которых не может ездить, и задает вопросы о творениях Божиих — растениях, камнях — и об обычаях народа. Барышники зовут его отцом дураков, потому что его так легко можно обмануть насчет лошади. Махбуб Али говорит, что он безумнее всех других сахибов.

— О! — сказал Ким и ушел. Его воспитание дало ему возможность познакомиться с характерами людей, и он заключил, что дуракам не посылают сообщений, за которыми следует вызов восьми тысяч людей, кроме пушек. Главнокомандующий Индии не говорит с дураками так, как слышал Ким. Да и тон Махбуба Али не изменялся бы так всякий раз, как он произносил имя полковника, если бы полковник был дурак. Следовательно, тут Ким подпрыгнул, тут есть какая-то тайна, и Махбуб Али, вероятно, шпионит для полковника, как Ким шпионил для Махбуба Али. И так же, как барышник, полковник, очевидно, уважал людей, которые не показывали себя слишком умными.

Он радовался, что не проговорился, что дом полковника ему знаком, а когда, возвратясь домой, он узнал, что в казармах не было оставлено никакого футляра от трубки, он просиял от восторга. Вот этот человек по сердцу ему — изворотливый и хитрый, ведущий какую-то тайную игру. Ну, если он дурак, то и Ким будет дураком.

Он не выдал своих мыслей, когда отец Виктор в течение трех дней подолгу беседовал с ним о совершенно новых богах и божках — в особенности об одной богине, называвшейся Марией, которая, насколько понял Ким, была то же, что Биби Мириам в теологии Махбуба Али. Он не выразил никакого волнения, когда после лекции отец Виктор водил его из лавки в лавку, покупая ему все необходимое, и не жаловался, когда мальчики-барабанщики били его из зависти, что он поступает в лучшую школу, но с большим интересом ожидал перемены обстоятельств. Добрый отец Виктор отвел его на станцию, посадил в пустое купе второго класса рядом с купе первого класса, где сидел полковник Крейтон, и простился с ним с искренним чувством.

— В школе св. Ксаверия из тебя сделают человека, О'Хара, — белого и, надеюсь, хорошего человека! Там всем известно о твоем приезде, а полковник позаботится о том, чтобы ты не пропал или не отстал где-нибудь в пути. Я дал тебе некоторое понятие о религиозных вопросах, по крайней мере, надеюсь, и ты будешь помнить, что на вопрос о твоей религии ты должен ответить, что ты католик. Скажи лучше римско-католик, хотя я не люблю этого слова.

Ким закурил крепкую сигаретку, он позаботился купить запас их на базаре, и лег подумать. Путешествие в одиночку сильно отличалось от веселой поездки на юг с ламой в третьем классе. «Путешествие доставляет мало удовольствия сахибам, — размышлял он. — Эх! Я перехожу с места на место, словно мяч, который подбрасывают ногами. Это мой кисмет. Ни один человек не может избегнуть своего кисмета. Но я должен молиться Биби Мириам, и я — сахиб. — Он печально взглянул на свои сапоги. — Нет, я — Ким. Это великий мир, а я только Ким. Кто такой Ким?» Он так долго думал о своей личности, чего никогда не делал прежде, что голова у него начала кружиться. Он был лишь незначительным существом, подхваченным вихрем Индии и несущимся на юг, где его ожидала неизвестная судьба.

Полковник прислал за ним и долго разговаривал с ним. Насколько мог понять Ким, он должен был быть прилежным и поступить на службу.

Если он будет очень хорошо вести себя и сдаст нужные экзамены, он может в семнадцать лет зарабатывать до тридцати рупий в год, а полковник Крейтон позаботится найти ему подходящее место.

Сначала Ким делал вид, что он понимает только одно из трех слов разговора. Тогда полковник заметил свою ошибку и перешел на красноречивый живописный язык урду. Ким был доволен. Человек, так хорошо знавший этот язык, двигавшийся так тихо и безмолвно, глаза которого так отличались от тусклых, невыразительных глаз других сахибов, не мог быть дураком.

— Да, и ты должен научиться делать карты дорог, гор и рек, представлять их себе в уме, прежде чем придет время для передачи их на бумаге. Может быть, когда-нибудь ты будешь на службе, и я могу сказать тебе, когда мы будем вместе работать: «Пойди в эти горы и посмотри, что лежит за ними». Тогда кто-нибудь скажет: «На этих горах живут дурные люди, которые убьют чиновника, если он будет походить на сахиба». Что тогда?

Ким задумался. Отвечать ли в тон полковнику или не отвечать?

— Я передал бы Махбубу то, что сказал этот человек.

— Но если бы я ответил: «Я дам тебе сто рупий, чтобы знать то, что делается за этими горами, — за чертеж реки и за известия о том, что говорят люди, живущие в тамошних селениях». Что сказал бы ты?

— Как я могу сказать? Ведь я еще мальчик. Подождите, пока стану взрослым. — Потом, видя, что полковник нахмурился, он прибавил: — Но я думаю, что через несколько дней я получил бы эти сто рупий.

— Каким образом?

Ким решительно покачал головой.

— Если бы я сказал, как я рассчитываю заслужить их, другой человек подслушал бы и опередил меня. Нехорошо продавать знание даром.

— Скажи теперь.

Полковник протянул рупию. Рука Кима потянулась было за нею, но остановилась на полпути.

— Нет, сахиб, нет. Я знаю цену ответа, но не знаю, ради чего предлагается вопрос.

— Ну так возьми эти деньги в подарок, — сказал Крейтон, бросая Киму рупию. — В тебе есть отвага. Смотри, не дай ей пропасть в школе. Там много мальчиков, презирающих черных людей.

— Их матери были базарными торговками, — сказал Ким. Он хорошо знал, что ничто не сравнится с ненавистью людей смешанного происхождения к их братьям по крови.

— Правда, но ты сахиб и сын сахиба. Поэтому не позволяй, чтобы тебя научили презирать черных людей. Я знавал мальчиков, только что поступивших на службу правительству. Они притворялись, что не понимают языка и обычаев черных людей. За такое невежество у них отняли жалованье. Нет греха больше невежества. Запомни это.

В течение длинного суточного путешествия на юг полковник часто посылал за Кимом и постоянно развивал эту последнюю мысль.

«Ну, значит, мы все будем на одной веревке, — решил, наконец, Ким, — полковник, Махбуб Али и я — когда я поступлю на службу. Я думаю, он будет пользоваться мною, как пользовался Махбуб Али. Это хорошо, если только мне можно будет вернуться на Большую дорогу. Эта одежда не становится легче оттого, что дольше носишь ее».

Ламы не оказалось, когда поезд остановился у набитой народом станции в Лукнове. Ким скрыл свое разочарование. Полковник посадил его со всеми его новыми вещами в местный экипаж и отправил одного в школу св. Ксаверия.

— Я не прощаюсь, потому что мы еще встретимся! — крикнул он. — И много раз, если ты отважный мальчик. Но ты даже не подвергся испытанию.

— Даже тогда, когда принес тебе, — Ким даже осмелился употребить слово «tum», которое говорят друг другу равные, — вечером родословную белого жеребца?

— Многое можно выиграть, когда забываешь, что нужно забыть, братец, — сказал полковник и бросил на него взгляд, который даже сквозь спину пронзил Кима, поспешно устраивавшегося в экипаже.

Прошло почти пять минут, прежде чем Ким пришел в себя. Потом он с видом знатока втянул в себя воздух.

— Богатый город, — сказал он. — Богаче Лагора. Какие, должно быть, хорошие базары! Кучер, повози-ка меня по базарам.

— Мне приказано отвезти тебя в школу. — Возница сказал «ты», что считается оскорблением для белого человека. На самом ясном и красноречивом местном наречии Ким указал ему на его ошибку, влез на козлы и, после того как между ними установилось полное понимание, в продолжение двух часов разъезжал взад и вперед, оценивая, сравнивая и наслаждаясь. За исключением Бомбея — царицы всех городов — нет города прекраснее, в своем ярком стиле, чем Лукнов, смотреть ли на него с моста на реке или с вершины Имамбара на золотые купола величественного здания «Чуттер-Мунзил» и на деревья, среди которых лежит город. Государи украсили его фантастическими зданиями, осыпали милостями, заполнили своими слугами, выслужившими пенсию, оросили кровью. Он — центр лени, интриг и роскоши и разделяет с Дели привилегию единственно чистого языка урду.

— Красивый город, прекрасный город. — Возница, как житель Лукнова, остался доволен комплиментом и рассказал Киму много удивительных вещей, тогда как английский проводник рассказал бы только о мятеже.

— Теперь мы поедем в школу, — наконец сказал Ким. Большая старая школа св. Ксаверия «in Partibus» — ряд низких белых зданий — стоит на просторной площади у реки Гумти, на некотором расстоянии от города.

— Что там за люди? — спросил Ким.

— Молодые сахибы — все настоящие дьяволы. Но, по правде сказать, а я постоянно вожу их на станцию железной дороги и оттуда, я никогда не видел такого, из которого вышел бы лучший дьявол, чем ты — тот молодой сахиб, которого я везу теперь.

Естественно, что Ким, которому никто не говорил, что это неприлично, провел некоторое время дня с одной-двумя легкомысленными дамами, выглядывавшими из верхних окон известной в городе улицы, и, понятно, отличился в обмене комплиментами. Он только что намеревался ответить должным образом на дерзость возницы, как вдруг его взгляд — уже темнело — упал на фигуру, сидевшую у подножия одной из белых гипсовых колонн ворот в конце городской стены.

— Стой! — крикнул он. — Стой! Я не поеду сейчас в школу.

— Но кто заплатит мне за эту езду взад и вперед, за все остановки? — вспыльчиво сказал возница. — Что, мальчик с ума сошел, что ли? То была танцовщица, а теперь жрец.

Ким опрометью бросился по дороге, подымая пыль, ложившуюся на его грязный желтый костюм.

— Я ждал здесь полтора дня, — начал лама ровным голосом. — Со мной был ученик. Мой друг в храме в Бенаресе дал мне проводника. Я приехал по железной дороге в Бенарес, когда мне дали твое письмо. Да, меня хорошо кормят. Мне ничего не надо.

— Но отчего ты не остался с женщиной из Кулу, о Служитель Божий? Как ты добрался до Бенареса? На сердце у меня было тяжело с тех пор, как мы расстались с тобой.

— Женщина утомила меня своей постоянной болтовней и требованиями заклинаний для детей. Я отделился от этой компании, дозволив женщине дарами заслужить награду. Она, по крайней мере, щедрая женщина, и я обещал вернуться в ее дом, если будет необходимо. Тоща, увидя себя одиноким в этом обширном и страшном мире, я вспомнил о поезде в Бенарес, где, как я знал, в храме джайнов живет такой же Ищущий, как я.

— А! Твоя река! — сказал Ким. — Я и забыл про реку.

— Так скоро, мой чела? Я никогда не забывал о ней, но, когда я оставил тебя, мне показалось, что лучше пойти в храм и посоветоваться. Видишь ли, Индия очень велика, и, может быть, до нас с тобой какие-нибудь умные люди оставили записки о местонахождении нашей реки. В храме в Бенаресе идут споры по этому вопросу; одни говорят одно, другие — другое. Это любезные люди.

— Может быть, но что ты теперь делаешь?

— Я стараюсь приобрести заслугу, например, тем, что помогаю тебе стать мудрым, мой чела. Священнослужитель общества людей, которое поклоняется Красному Быку, написал мне, что все будет сделано для тебя, как я желал. Я послал денег за год и теперь, как ты видишь, пришел посмотреть, как ты войдешь во «врата знания». Я ждал тебя полтора дня — не под влиянием моей привязанности к тебе — этого не должно быть на Пути, — но потому, что, раз внесены деньги за ученье, мне следует проследить, чтобы дело было закончено. Так посоветовали мне жрецы храма в Бенаресе. Они очень хорошо разъяснили мои сомнения. Я опасался, что поеду, может быть, для того, чтобы видеть тебя, увлекаемый на ложный путь красным покрывалом привязанности. Но это не то… К тому же меня смущает один сон.

— Но, Служитель Божий, ведь ты же не забыл дороги и всего, что произошло на ней. Наверно, ты пришел сюда повидать меня?

— Лошадям холодно, и им давно пора есть, — захныкал возница.

— Убирайся в ад и живи там со своей потерявшей честь теткой! — огрызнулся через плечо Ким. — Я совершенно одинок в этой стране. Я не знаю, куда иду и что будет со мной. Я вложил свое сердце в письмо, посланное тебе. За исключением Махбуба Али у меня нет друга, кроме тебя, святой человек. Не бросай меня совсем!

— Я обдумал и это, — дрожащим голосом проговорил лама. — Ясно, что со временем я могу приобрести заслугу, — если раньше не найду моей реки, — убеждаясь, что твои стопы направлены к мудрости. Я не знаю, чему тебя будут учить, но священнослужитель написал мне, что ни один сын сахиба во всей Индии не будет обучен лучше тебя. Поэтому я буду приходить время от времени. Может быть, ты будешь такой сахиб, как тот, что дал мне эти очки — лама тщательно протер их — в Доме Чудес в Лагоре. Это — моя надежда, потому что он — источник мудрости, мудрее многих настоятелей… А может быть, ты забудешь меня и наши встречи.

— Если я буду есть твой хлеб, — страстно воскликнул Ким, — как могу я когда-нибудь забыть тебя?

— Нет, нет. — Он отстранил мальчика. — Я должен вернуться в Бенарес. Время от времени, так как я теперь знаю обычаи писцов в здешней стране, я буду посылать тебе письмо и временами навещать тебя.

— Но куда мне посылать письма? — простонал Ким, цепляясь за одежду ламы и совершенно забывая о том, что он сахиб.

— В храм, где я останавливаюсь в Бенаресе. Это место, избранное мною, пока я не найду моей реки. Не плачь, потому что всякое желание — иллюзия и новая цепь в круговороте жизни. Иди к «Вратам знания». Дай мне увидеть, что ты пошел… Ты любишь меня? Ну так иди, не то сердце у меня разорвется… Я приду. Обязательно приду.

Лама смотрел вслед Киму, пока экипаж с шумом въехал в ворота, и пошел большими шагами, поминутно останавливаясь, чтобы понюхать табак.

«Врата знания» с шумом захлопнулись за экипажем.

У мальчиков, родившихся и воспитывавшихся в Индии, бывают свои особые манеры и привычки, не похожие на обычаи мальчиков всех других стран. И учителя подходят к ним путями, непонятными для английского учителя. Поэтому читателю вряд ли было бы интересно знать о жизни Кима, как ученика школы св. Ксаверия, среди двухсот-трехсот не по летам развитых подростков, большинство из которых не видело моря. Он перенес обычное наказание за то, что вышел за пределы школы, когда в городе была холера. Это было раньше, чем он научился хорошо писать по-английски, и поэтому он должен был отыскивать писца на базаре. Конечно, он бывал наказан и за куренье, и за употребление ругательств, более выразительных даже, чем те, которые до него раздавались в стенах школы св. Ксаверия. Он научился мыться с левитской обрядовой точностью туземцев, которые в глубине души считают англичан довольно грязными. Он проделывал обычные штуки с терпеливыми кули, убиравшими спальни, где мальчики возились в течение всей жаркой ночи, рассказывая свои похождения до рассвета. Ким спокойно сравнивал себя мысленно со своими самонадеянными товарищами.

Это были сыновья мелких чиновников, служивших в управлении железных дорог, телеграфов и водных путей сообщения, капралов в отставке, иногда даже командовавших армией какого-нибудь мелкого раджи, капитанов индийского флота, пенсионеров государства, плантаторов, содержателей правительственных лавок и миссионеров. Было небольшое количество младших братьев старинных знатных семей, прочно обосновавшихся в Дуррумтоле: Перейра, де Суза и Д'Сильва. Их отцы могли бы смело воспитывать своих сыновей в Англии, но они любили школу своей юности, и поколение за поколением бледнолицых юношей поступало туда. Их местожительство распространялось от Говры на линии железных дорог до заброшенных стоянок войск вроде Монтбир и Чунар, погибших чайных плантаций в Удпуре или Декане, где отцы их были крупными помещиками, миссионерских станций в неделе езды от ближайшей железнодорожной линии, морских портов за тысячу миль на юге, где дерзкий прибой врывается прямо на берег, до хинных плантаций на самом юге. От одного рассказа о приключениях (которые у них вовсе не считались приключениями) во время их поездок в школу и обратно у мальчика, живущего на Западе, волосы встали бы дыбом. Эти школьники привыкли пробираться в одиночку на протяжении сотни миль через джунгли, где всегда их ожидала восхитительная возможность встретиться с тигром. Однако они точно так же не решились бы купаться в английском проливе в августовские дни, как их братья по ту сторону света не стали бы лежать смирно, если бы леопард обнюхивал их паланкин. Тут были шестнадцатилетние мальчики, которым случалось провести полтора дня на острове среди вышедшей из берегов реки. Были старшие ученики, реквизировавшие во имя св. Ксаверия случайно встретившегося им слона какого-то раджи: дожди размыли дорогу, которая вела к поместью их отца, и они чуть было не погубили громадное животное в сыпучих песках. Был мальчик, который говорил (и никто не сомневался в этом), что помогал отбить, стреляя из винтовки, нападение акасов в то время, когда эти головорезы производили смелые набеги на уединенные плантации.

И все эти рассказы произносились ровным, монотонным голосом, свойственным туземцам, перемешивались оригинальными размышлениями, бессознательно заимствованными у туземок-кормилиц, и оборотами речи, показывавшими, что они только что переведены с местного языка. Ким наблюдал, слушал и одобрял. Это не походило на глупую односложную беседу мальчиков-барабанщиков. Это имело отношение к жизни, которую Ким знал и отчасти понимал. Окружающая атмосфера нравилась ему, и он процветал. Когда наступила жаркая погода, ему дали форменную белую одежду, и он радовался новым удобствам для тела, как радовался возможности применять свой развившийся ум к задаваемым ему урокам. Живость его ума порадовала бы английского учителя, но в школе св. Ксаверия так же хорошо были известны первые порывы умов, быстро развивающихся под влиянием южного солнца и обстановки, как и тот упадок умственной деятельности, который наступает в двадцать два или двадцать три года.

Но он помнил, что ему следует держать себя смирно. Когда в жаркие вечера все слушали рассказы, Ким не выступал со своими воспоминаниями, потому что школьники св. Ксаверия смотрят сверху вниз на тех, кто становится совершенно туземцем. Никогда не следует забывать, что ты сахиб и впоследствии, когда выдержишь экзамены, будешь управлять туземцами. Ким заметил это, потому что теперь он начал понимать, к чему ведут экзамены.

Потом наступили каникулы от августа до октября — длинные каникулы, вызванные жарой и дождями. Киму сказали, что он отправится на север, на какую-то стоянку в горах за Умбаллой, где отец Виктор устроит его.

— Школа в бараках? — сказал Ким. Он задавал много вопросов, а думал еще больше.

— Да, я предполагаю, что так, — ответил учитель. — Тебе невредно будет удалиться от зла. Ты можешь доехать до Дели с молодым де Кастро.

Ким обдумал это известие со всех сторон. Он учился прилежно, по совету полковника. Каникулы были в распоряжении школьников, как он узнал из разговоров учеников, а казарменная школа будет мукой после школы св. Ксаверия. К тому же он обладал теперь волшебной силой знания — он мог сам написать ламе. В три месяца он открыл, как люди, при некоторых познаниях, могут говорить на расстоянии между собою без участия третьего лица за плату в пол-анны.

От ламы не было еще получено ни слова, но оставалась Большая дорога. Ким жаждал ласки мягкой грязи, залезающей между пальцев. Слюни текли у него изо рта при мысли о баранине, тушенной с маслом и капустой, рисе, усеянном душистым кардамоном, о рисе цвета шафрана, чесноке, луке и о запрещенных жирных сладостях на базаре. В казарменной школе его будут кормить сырым мясом на блюде, а курить ему придется тайком. Но ведь он сахиб, учится в школе св. Ксаверия, и эта свинья Махбуб Али… нет, он не будет искать гостеприимства Махбуба — а все же. Он обдумал все наедине, в спальне, и пришел к заключению, что он был несправедлив к Махбубу.

— Школа в бараках? — сказал Ким. Пропуск для проезда по железной дороге, данный ему полковником Крейтоном, был у него в руках. Ким гордился, что он не истратил денег, полученных им от полковника Крейтона и Махбуба, и вел воздержанную жизнь. Он остался обладателем двух рупий семи анн. Его новый чемодан из буйволиной кожи, помеченный буквами «К.О.X.», и сверток с постельным бельем лежали в пустой спальне.

— Сахибы всегда связаны своим багажом, — сказал Ким, поглядывая на свои вещи. — Вы останетесь здесь. — Он вышел на теплый дождь, улыбаясь греховной улыбкой, и отыскал один дом, который приметил некоторое время тому назад…

— Эй, ты! Знаешь ли ты, какие женщины живут в этом квартале? О, стыд!

— Разве я вчера родился? — Ким по туземному обычаю сел на корточки на подушки в комнате на втором этаже. — Немного краски и три ярда холста, чтобы устроить одну штуку. Неужели я прошу слишком много?

— Кто она? Для сахиба ты слишком молод, чтобы заниматься такой чертовщиной.

— Она? Она дочь одного полкового учителя в военных лагерях. Он побил меня два раза за то, что я перелез через стену в этой одежде. Теперь мне хочется пойти в одежде мальчика-садовника. Старики очень ревнивы.

— Это правда. Не шевелись, пока я буду натирать тебе лицо этим соком.

— Не делай слишком черно. Я не хочу показаться ей в виде негра.

— О, любовь не обращает внимания на такие вещи. А сколько ей лет?

— Я думаю, двенадцать, — сказал бессовестный Ким. — Намажь и грудь. Вдруг ее отец вздумает сорвать с меня одежду, и я окажусь пегим! — Он рассмеялся.

Девушка усердно работала, макая скрученный кусок холста в блюдечко с темной краской, которая держится очень прочно.

— Ну, теперь пошли купить мне полотна для тюрбана. Горе мне, голова у меня не выбрита. А он, наверно, собьет с меня тюрбан.

— Я не цирюльник, но постараюсь сделать это. Ты родился сокрушителем сердец! И все это переодеванье только на один вечер? Помни, краска не смывается. — Она тряслась от смеха так, что браслеты на руках и на ногах звенели. — Но кто мне заплатит за это? Сама Гунифа не могла бы сделать лучше.

— Надейся на богов, сестра моя, — важно проговорил Ким, вертя головой во все стороны, пока высыхала краска. — К тому же, разве тебе приходилось еще когда-нибудь разрисовывать так сахиба?

— Правда, никогда. Но шутка — не деньги.

— Стоит дороже.

— Дитя, ты бесспорно самый бесстыдный сын шайтана, какого мне доводилось видеть. Отнимаешь у бедной девушки время своей игрой, а потом говоришь: «Разве не довольно шутки?» Ты далеко пойдешь. — Она насмешливо поклонилась, как танцовщица.

— Все равно. Поторопись и постриги мне волосы. — Ким покачивался с ноги на ногу. Глаза у него весело блестели при мысли о предстоявших ему чудесных днях. Он дал девушке четыре анны и сбежал вниз индусом-мальчиком низшей касты — во всех мельчайших подробностях. Кухмистерская была следующей его целью. Тут он насладился обильными и жирными яствами.

На платформе станции Лукнов он видел, как де Кастро вошел в купе второго класса. Ким оказал предпочтение третьему и стал душой присутствовавшего там общества. Он рассказывал пассажирам, что он помощник фокусника, который оставил его на время, когда Ким заболел лихорадкой. Теперь он встретится в Умбалле со своим хозяином. По мере того как сменялись пассажиры, он развивал свою тему или украшал ее новыми побегами расцветающей фантазии, тем более необузданной, чем дольше ему приходилось воздерживаться от туземного разговора.

Примерно в это время полковник Крейтон, находившийся в Симле, получил из Лукнова телеграмму об исчезновении молодого О'Хары. Махбуб Али был в городе, и полковник Крейтон, объезжая утром Аннандальский ипподром, сообщил ему это известие.

— О, это ничего, — сказал барышник. — Люди что лошади. В известное время лошадям нужна соль, и, если этой соли нет в стойлах, они лижут ее с земли. Он вернулся на время на Большую дорогу. «Мадрисса» надоела ему. Я знал, что так будет. В другой раз я сам возьму его на дорогу. Не беспокойтесь, Крейтон-сахиб. Это все равно, как если бы пони, предназначенный для поло, убежал один, чтобы научиться этой игре.

— Так вы думаете, он не умер?

— Лихорадка могла бы убить его. Ничто другое не страшно для этого мальчика. Мартышка не падает с деревьев.

На следующее утро на том же ипподроме жеребец Махбуба шел рядом с лошадью полковника.

— Вышло так, как я думал, — сказал барышник. — Он прошел через Умбаллу и написал мне оттуда письмо, узнав на базаре, что я здесь.

— Прочитай, — сказал полковник со вздохом облегчения. Нелепо, что человек его положения мог так заинтересоваться маленьким бродягой. Но полковник помнил разговор на железной дороге и часто в последние месяцы ловил себя на мысли об оригинальном, молчаливом, сдержанном мальчике. Конечно, его бегство являлось верхом дерзости, но доказывало находчивость и смелость.

Глаза Махбуба блестели, когда он остановил лошадь в центре маленькой узкой равнины, по которой нельзя было пройти незамеченным.

— «Друг Звезд — Всеобщий Друг».

— Это что такое?

— Имя, которое ему дали в Лагоре.

«Всеобщий Друг уходит в свои места. Он вернется в назначенный день. Пошли за чемоданом и за постельным бельем, и, если была какая-нибудь ошибка, пусть Дружеская Рука отвратит бич несчастья…»

Тут есть еще кое-что, но…

— Ничего, читай.

— «Некоторые вещи неизвестны тем, кто ест всегда вилками. Лучше есть некоторое время обеими руками. Скажи нежные слова тем, кто этого не понимает. Скажи, что возвращение может быть благоприятно».

Ну, манера изложения, конечно, дело писца, но посмотрите, как умно мальчик сумел передать намек так, что он понятен только знающим.

— Это и есть та Дружеская Рука, которая должна отвратить бич несчастья? — засмеялся полковник.

— Посмотрите, как умен мальчик. Как я говорил, мальчик снова хочет уйти на дорогу. Не зная вашего ремесла…

— Я не вполне уверен в этом, — пробормотал полковник.

— Он обращается ко мне, чтобы помирить вас. Ну разве он не умен? Он говорит, что вернется. Он только совершенствуется в своих знаниях. Подумайте, сахиб! Он был в школе три месяца. А он не привык к этой узде… Со своей стороны, я радуюсь: пони учится игре.

— Да, но в другой раз он не должен идти один.

— Почему? Он ходил один, пока не попал под покровительство полковника-сахиба. Когда он дойдет до Большой игры, то должен будет идти один — один и отвечая своей головой. Вот тогда, если он станет, чихнет или сядет иначе, чем те люди, за которыми он наблюдает, его можно убить. Зачем мешать ему теперь? Помните, что говорят персы: «Шакал, который живет в пустынях Мазандерана, может быть пойман только мазандеранскими собаками».

— Верно. Это правда, Махбуб Али. И я не желаю ничего лучшего, если с ним не случится дурного. Но это большая дерзость с его стороны.

— Он не говорит даже мне, куда идет, — сказал Махбуб. — Он не дурак. Когда придет время, он явится ко мне. Время ему теперь отправиться к врачевателю жемчугов. Он созревает слишком скоро, по мнению сахибов.

Пророчество исполнилось буквально через месяц. Махбуб отправился в Умбаллу за новыми лошадьми. Ким встретил его, когда он ехал один в сумерках по дороге в Калку, попросил у него милостыни, получил в ответ ругань и ответил по-английски. Вблизи не было никого, кто мог бы слышать, как задохнулся Махбуб от изумления.

— Ого! А где ты был?

— Вверху и внизу, внизу и вверху.

— Пойдем под дерево, где посуше, и расскажи.

— Я пробыл несколько времени с одним стариком вблизи Умбаллы, потом в доме одних знакомых в Умбалле. С одним из них я пошел на юг в Дели. Это удивительный город. Потом я правил волом у одного торговца москательными товарами, который ехал на север, но услышал о большом празднике в Руттиала и отправился я туда в обществе фейерверкера. Это был большой праздник (Ким потер живот). Я видел раджей и слонов с золотыми и серебряными украшениями, и все фейерверки зажгли сразу, причем было убито одиннадцать человек, среди них мой хозяин, а меня перекинуло через палатку, но ничего дурного со мной не случилось. Потом я вернулся с одним кавалеристом, у которого был грумом ради куска хлеба, и вот я здесь.

— Шабаш! — сказал Махбуб Али.

— Но что говорил полковник-сахиб? Я не хочу быть битым.

— Дружеская Рука отвратила Бич Несчастья. Но в другой раз, если отправишься на Большую дорогу, то со мной. Теперь еще слишком рано.

— Достаточно поздно для меня. В «мадрисса» я научился немного читать и писать по-английски. Скоро я буду настоящим сахибом.

— Послушайте только его! — со смехом сказал Махбуб, глядя на маленькую промокшую фигурку, плясавшую на сырой земле. — Салаам, сахиб, — и он иронически поклонился Киму. — Ну, что же, ты устал от жизни на дороге или хочешь вернуться со мной в Умбаллу и уехать оттуда на лошадях?

— Я поеду с тобой, Махбуб Али,

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть