Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga Self Lib GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Королевский лес. Роман об Англии The Forest
Бьюли

1294 год

Пригнувшись, он бежал по краю поля вдоль живой изгороди. Он задыхался, лицо покраснело от бега. Он все еще слышал гневные крики, летевшие с оставшейся позади фермы.

Его заляпанная грязью ряса выдавала в нем принадлежность к монастырю, но в густой шевелюре не была выбрита тонзура. Стало быть, послушник.

Он достиг угла поля и оглянулся. Никого. Пока. Laudate Dominum! Слава Богу!

В поле было полно овец. Однако на следующем пасся бык. И ладно. Поддернув рясу, он перебросил длинные ноги через брус.

Бык находился невдалеке. Бурый косматый, он смахивал на небольшой стог сена. Красные глазки взирали на послушника из-под челки между длинными кривыми рогами. Тот чуть не поднял руку, чтобы благословить его крестным знамением, но передумал.

«Tauri Basan cingunt me Быки Башана меня окружили»: латинская версия двадцать первого псалма. Он пел эти слова только на прошлой неделе. Добрый монах объяснил ему смысл. «Domine, ad juvandum me festina. Господи, поспеши на помощь мне».

Косясь на быка, он побежал по краю поля так быстро, как только мог.

В сознании засело лишь три вопроса. Преследуют ли его? Нападет ли бык? И что с тем человеком, которого он оставил истекать кровью на ферме, – убил ли он его?


Теплым осенним днем в аббатстве Бьюли царили мир и покой. Ферма была слишком далеко, чтобы расслышать крики. Приятную тишину лишь изредка нарушало хлопанье лебединых крыльев в серой заводи.

Надежно запершись в своей келье, аббат задумчиво смотрел на книгу, которую изучал.

В каждом аббатстве существовали свои секреты. Обычно их записывали и хранили в укромном месте, передавая от аббата к аббату – только для них. Иногда эти секреты имели историческую важность, касаясь королевского правления или даже указывая место захоронения святого. Чаще речь шла о скандалах, тайных или забытых, в которые был вовлечен монастырь. Иные в ретроспективе казались банальными; другие напоминали вопли, которые история заглушила своей удушающей рукой. И наконец, шли последние записи, касавшиеся тех, кто еще находился в монастыре, и это, по мнению предыдущего аббата, должен был знать его преемник.

Не то чтобы летопись Бьюли была длинной, ведь аббатство еще считалось пришлым в Нью-Форесте.

После убийства Руфуса в Королевском лесу было мало драм. Когда после длительного правления скончался Генрих, его дочь и племянник в течение многих лет оспаривали право на трон. Но они не воевали в Нью-Форесте. Когда на трон сел сын дочери, безжалостный Генрих Плантагенет, он поссорился со своим архиепископом Томасом Бекетом, и поговаривали, что организовал убийство архиепископа. Весь христианский мир был потрясен. Была и другая волна потрясений, когда отважный сын Генриха, Ричард Львиное Сердце, собрал своих рыцарей в Саруме, готовясь в Крестовый поход.

Но правда была в том, что жителей Нью-Фореста мало интересовали все эти великие события. Оленья охота продолжалась. Несмотря на многочисленные попытки баронов и Церкви сократить огромные территории королевских лесов, алчные Плантагенеты фактически расширили их так, что границы Нью-Фореста раздвинулись теперь даже дальше, чем было при Вильгельме Завоевателе, хотя лесное законодательство милостиво смягчилось. Король уже не считал Брокенхерст главным охотничьим местом, а останавливался, как правило, в королевском особняке в Линдхерсте, где был значительно расширен старый олений парк.

Впрочем, одно государственное событие привлекло внимание местных. Когда бароны вынудили плохого короля Иоанна, брата Ричарда Львиное Сердце, даровать унизительную Magna Carta, эту Великую хартию английских вольностей, она положила пределы его притеснениям в Нью-Форесте. А через два года суть изложили даже яснее в Лесной хартии. Это не было и делом местного значения, поскольку к тому времени в королевский лес превратилась едва ли не третья часть Англии.

А потом появилось Бьюли.

Если короля Иоанна называли плохим, то не только за то, что он проиграл все свои войны и перессорился с баронами. Хуже того – он оскорбил папу римского и подвел Англию под папский интердикт. Церковные службы прекратились на годы. Неудивительно, что священники и монахи его ненавидели и последние записали всю эту историю. Однако король Иоанн совершил в своей жизни лишь одно доброе дело: основал Бьюли.

Это явилось его единственным сооружением религиозного назначения. Почему он так поступил? Хороший поступок плохого человека? В монашеских хрониках такие сложности обычно не одобрялись. Ты либо хорош, либо плох. По общему согласию, он был обязан сделать это, чтобы искупить кое-какие особенно ужасные деяния. По одной легенде, он даже приказал затоптать каких-то монахов конями и в дальнейшем мучился ночными кошмарами.

Какой бы ни была причина, в 1204 году король Иоанн основал Бьюли – аббатство ордена цистерцианцев, или белых монахов, как их называли, одарив сперва богатым поместьем в Оксфордшире, а после – огромным участком земли в восточной части Нью-Фореста, который случайно включил в себя то самое место, где веком раньше был убит его прапрадядя Вильгельм Руфус. Через девяносто лет после основания аббатство удостоилось новых благ от набожного сына Иоанна Генриха III. Нынешний король, могущественный Эдуард I, тоже к нему благоволил. Благодаря всем этим щедротам аббатство не просто разбогатело: небольшие группы все увеличившейся общины монахов даже покинули его, чтобы основать небольшие монастыри в других местах; одно такое, Ньюнхем, даже находилось в добрых семидесяти милях от Бьюли, на юго-западном побережье в Девоне. Аббатство было и благословенно, и процветало.

Аббат вздохнул, закрыл книгу и отнес ее в большой прочный ларец, который старательно запер.

Он совершил ошибку. Суждение покойного аббата, которое он так глупо проигнорировал, было верным. Натура человека прояснилась: он был порочен и, возможно, опасен.

– Так почему я утвердил его? – пробормотал он.

Ради некоего искупления? Может быть. Он сказал себе, что человек должен получить шанс, что он заслужил это место, что именно его, аббата, задача – с молитвой и Божьей милостью, разумеется, – сделать так, чтобы из этого вышел толк. А как насчет его преступления? Об этом было сказано в книге. Это случилось давно. Бог милостив.

Аббат глянул в распахнутое окно. День был погожий. Затем его взгляд упал на две фигуры, неспешно расхаживавшие и о чем-то беседующие. От этой картины аббат расслабился.

Брат Адам. Совсем другая личность. Один из лучших. Аббат улыбнулся. Настало время покинуть келью. Он отпер дверь.


Брат Адам находился в приподнятом настроении. Как иногда бывало с ним на прогулке, он вынул из-под власяницы висевший на шее деревянный крестик и теперь задумчиво вертел его в руках. Этот крестик дала ему мать, когда он вступил в орден. Она сказала, что получила его от человека, который побывал в Святой земле. Крест был вырезан из ливанского кедра. Адама радовало, что полуденное солнце ласково греет его голый череп. Адам облысел и поседел к тридцати годам. Но это его не старило. Сейчас, в тридцать пять, тонкие правильные черты придавали ему вид едва ли не рассудительного юноши, в то время как под монашеским одеянием угадывалась физическая мощь крепкого, мускулистого тела.

Он также тихо радовался нынешнему делу, которое, пока они ходили между овощными грядками, заключалось в том, чтобы добрейшим образом вложить толику весьма необходимого здравого смысла в голову новообращенного, почтительно шагавшего рядом.

К брату Адаму часто обращались за советом, так как он был не только умен и спокоен, но и всегда доступен. Он никогда не советовал, если его не просили – он был слишком прозорлив для этого, – но часто замечали, что, какой бы ни была проблема, после недолгого разговора с братом Адамом озабоченный собеседник почти всегда начинал смеяться и уходил с улыбкой.

– Неужели ты никогда не осуждаешь людей? – спросил однажды аббат.

– О нет, – подмигнув, ответил Адам. – Для этого существуют аббаты.

Однако нынешний разговор был не вполне приятным. Да и не должен был быть таковым. Брат Адам уже вел его раньше. Он называл это своим катехизисом «Правда о монахах».

– Зачем, – спросил он у новиция, – люди приходят жить в монастырь?

– Чтобы служить Богу, брат Адам.

– Но почему в монастыре?

– Чтобы бежать от грешного мира.

– А-а, вот оно как. – Брат Адам окинул взором территорию аббатства. – Безопасная гавань. Вроде Эдемского сада?

В каком-то смысле так и было. Монахи выбрали восхитительное место.

Параллельно большому рукаву пролива Солент, находившегося к востоку от Нью-Фореста, бежала речушка, образовывавшая собственный рукав длиной мили в три. У его истоков, где король Иоанн поставил скромный охотничий домик, монахи соорудили свою огромную, обнесенную стеной обитель по образу и подобию отчего дома ордена в Бургундии. Над всем этим господствовала церковь – большое строение в раннем готическом стиле с низкой квадратной башней над центральным средокрестием. Простое, но красивое здание было выстроено из камня. В Нью-Форесте камня не было; часть его доставили через пролив Солент с острова Уайт, часть, как и для лондонского Тауэра, – из Нормандии; колонны же были сделаны из того же темного пурбекского мрамора с южного побережья, что использовался для огромного нового собора в Саруме. Монахи особенно гордились полом, выложенным декоративной плиткой, которую они прилежно изготовили сами. К церкви примыкала крытая аркада; на ее южной стороне находились разнообразные помещения для монахов, а вдоль всей западной тянулся громадный, похожий на амбар domus conversorum – дом, где ели и спали послушники.

Внутри стен обители располагались также дом аббата и многочисленные мастерские; там была пара рыбных прудов и у ворот – сторожка, где кормили бедных. Приступили к строительству и внутренней сторожки – более величественной.

За пределами монастыря на небольшой речке стояла маленькая мельница. Над мельничным лотком – большой пруд, окруженный серебристым тростником. За всем этим дальше, на западной стороне, поля образовывали невысокий холм, с которого открывался великолепный вид; на севере преобладали вереск и лес, а на юге – плодородная болотистая земля, которую монахи уже частично осушили под несколько отличных ферм и которая простиралась вниз до Солента с продолговатым горбом острова Уайт непосредственно сзади, подобного дружелюбному стражу. Все угодья, лес, открытая пустошь и сельскохозяйственные земли раскинулись примерно на восемь тысяч акров, а поскольку граница была обозначена рукотворным рвом и изгородью, монахи именовали Большой монастырской территорией не обнесенное стенами аббатство, а все имение, занимавшее восемь тысяч акров.

По-латыни аббатство называлось Bellus Locus – «красивое место»; на нормандском французском – Beau Lieu – Болье. Но лесные жители не знали французского, а потому произносили название как «Були» или «Бьюли». И вскоре так же начали называть свое аббатство сами монахи. Большая территория Бьюли, будучи богатой и безмятежной гаванью, вполне могла быть ошибочно принята за Эдемский сад.

– Здесь, разумеется, безопасно, – любезно заметил брат Адам. – Мы одеты и сыты. У нас мало забот. Так скажи мне, – вдруг развернулся он к новицию, – теперь, когда ты имел возможность наблюдать за нами несколько месяцев, какое качество ты считаешь для монаха важнейшим?

– Думаю, желание служить Богу, – ответил юноша. – Великую религиозную страсть.

– В самом деле? О дорогой мой, я с этим не согласен.

– Не согласен? – Было видно, что мальчишка в недоумении.

– Позволь мне кое-что сказать, – бодро принялся объяснять брат Адам. – В первый день, когда ты перейдешь из послушничества в монашество, ты займешь место самого младшего среди нас – за тем монахом, который прибыл непосредственно перед тобой. Со временем появится еще один новый монах, который займет положение ниже тебя. За каждой трапезой и на каждой службе ты будешь всегда сидеть между этими двумя монахами – каждый день, каждую ночь, из года в год, и, если кто-нибудь из вас не уйдет в другой монастырь или не станет аббатом или приором, вы будете вместе всю оставшуюся жизнь. Подумай об этом. У одного твоего товарища есть неприятная привычка чесаться, или он фальшивит, когда поет; у второго все валится изо рта, когда он ест, вдобавок у него зловонное дыхание. И вот они рядом, по бокам от тебя. Навсегда. – Он сделал паузу и одарил новообращенного сияющей улыбкой. – Такова монастырская жизнь, – заметил он дружески.

– Но монахи живут ради Бога, – воспротивился новиций.

– И также являются обычными людьми – не больше и не меньше, – мягко добавил брат Адам. – Именно поэтому мы нуждаемся в Божьей благодати.

– Я думал, – честно признался новиций, – что ты собираешься обнадежить меня побольше.

– Знаю. – (Юноша молчал; ему было всего двадцать.) – Важнейшие качества для монаха, – продолжил брат Адам, – это терпимость и чувство юмора. – Он внимательно посмотрел на парня. – Но то и другое – Божий дар, – добавил он в утешение.

За последним этапом этой беседы молча наблюдал аббат. Вообще говоря, аббат намеревался присоединиться к ним, поскольку ему всегда нравилось общество брата Адама, и был втайне раздосадован, так как, едва он вышел, к нему подошел приор. Впрочем, любезности должны быть соблюдены. Пока приор что-то бубнил, аббат время от времени награждал его унылым взглядом.

Джон Гроклтонский был приором уже год. Как большинство людей его типа, он направлялся в никуда.

Должность приора в монастыре не лишена почета. В конце концов, это монах, которого аббат избрал своим заместителем. Но это все. Если аббат в отлучке, приор принимает на себя руководство, но только в делах обыденных. Все важные решения, даже распределение работ среди монахов, должны быть отложены до возвращения аббата. Приор – рабочая лошадь, аббат – вожак. Аббаты обладают харизмой, их заместители – нет. Аббаты решают проблемы, приоры докладывают о них. Приоры редко становятся аббатами.

Джон Гроклтонский. Если правильно выражаться, то он был просто брат Джон, но по какой-то причине к этому неизменно цеплялось изначальное имя Гроклтон. Да и где находился этот Гроклтон, дьявол его побери?! Аббат не мог вспомнить. Наверное, на севере. На самом деле аббату было все равно. Приор Джон Гроклтонский был личностью не особо приятной. Должно быть, некогда он был высоким, пока искривление хребта не вынудило его сгорбиться. Его редкие темные волосы когда-то были густы. Но несмотря на это, в приоре еще оставался изрядный запас жизненных сил. «Меня уж точно переживет», – подумал аббат.

Все бы ничего, но вот руки приора… Аббату они всегда представлялись клешнями. Это просто руки, поправил он себя. Возможно, чересчур костлявые, чересчур скрюченные. Но не хуже любой другой пары рук, принадлежащих Божьей твари. С той оговоркой, что и впрямь смахивали на клешни.

– Мне отрадно видеть, что наш юный новиций ищет наставления у брата Адама, – заметил аббат приору. – Beatus vir, qui non sequitur

Псалом первый: «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых…» Стих первый.

– Sed in lege Domine  – пробормотал приор.

«Но в законе Господа воля Его». Стих второй.

Эти отсылки к псалмам в обычной беседе были совершенно естественными. Так делали даже послушники, реже бывавшие на службах, поскольку распорядок дня всех монахов определялся постоянными монастырскими службами в церкви от заутрень до вечерен и повечерий и даже ночными службами, на которые будили далеко за полночь, и пели братья именно псалмы – разумеется, по-латыни. За неделю они могли одолеть все сто пятьдесят.

И в псалмах заключалась вся человеческая жизнь. Там содержались фразы на каждый случай. Как простой сельский люд зачастую изъяснялся местными выражениями и поговорками, так и монахам было естественно говорить цитатами из псалмов. Эти слова они слышали постоянно.

– Да. Закон Божий, – кивнул аббат. – Конечно же, он его изучил. В Оксфорде.

Их орден не относился к интеллектуальным, но лет десять назад возник порыв отправить в Оксфорд нескольких самых смышленых монахов. Брат Адам покинул Бьюли.

– Оксфорд… – Джон Гроклтонский повторил это слово с отвращением.

Аббат мог одобрять Оксфорд, но он – нет. Он назубок знал псалмы, этого было достаточно. Люди, подобные брату Адаму, могли считать себя выше других. И хотя в Оксфорде монахов поселили весьма далеко от самого университетского городка, они все равно пропитались мирской порчей этого места. Они были не лучше его, они были хуже.

– Когда пробьет мой последний час, не считаешь ли ты, что брат Адам станет хорошим аббатом? – заметил аббат и посмотрел на приора так, словно рассчитывал на его согласие.

– Это случится уже после меня, – мрачно ответил Гроклтон.

– Вздор, дорогой мой брат Джон! – радостно возразил аббат. – Ты всех нас переживешь.

Зачем он так поддел приора? Мысленно вздохнув, аббат наложил на себя епитимью. «Именно упрямое людское нежелание признать свои недостатки вытягивает худшее из меня, – подумал он, – и вот сейчас сделало повинным в жестокости».

Однако эти размышления резко прервались воплями, донесшимися от наружных ворот. Через мгновение появилась фигура, которая помчалась к ним, сопровождаемая несколькими встревоженными монахами.

– Отец аббат! Идите скорее! – выкрикнул человек, задыхаясь.

– Куда, сын мой?

– На ферму Соли. Там произошло убийство!


Никто не гнался за ним. Люк отдыхал в зарослях утесника, прикидывая, что делать дальше. В миле от него пастух из аббатства гнал на пустошь отару овец, но его не заметил.

Почему он это сделал? Бог свидетель, он не собирался. Этого никогда не случилось бы, не появись брат Мэтью. Но это не оправдание. Особенно притом что именно брат Мэтью – он скривился при мысли о несчастном брате Мэтью, лежащем в луже крови, – оставил его, простого послушника, присматривать за фермой в свое отсутствие.

Цистерцианцы отличались от других монахов. Почти все монашеские ордены опирались на древний Устав святого Бенедикта, а закон святого Бенедикта был ясен: монахи обязаны жить общиной в постоянной молитве, уравновешенной физическим трудом, и должны принять обеты бедности, целомудрия и послушания. Послушание и даже целомудрие обычно более или менее соблюдались. Но бедность всегда становилась проблемой. Не важно, в какой простоте зарождались монастыри, но в итоге они обязательно богатели. Их церкви приобретали величие, а жизнь монахов облегчалась. Реформаторы появлялись снова и снова. Самым примечательным был французский орден в Клюни, но даже клюнийские монахи в конечном счете пошли тем же путем, и их место занял новый орден, вышедший из монастыря в Сито в Бургундии: цистерцианцы.

Их было ни с кем не спутать. Известные как белые монахи, поскольку носили одеяния из простой некрашеной шерсти, цистерцианцы избегали грешного мира, выбирая для своих монастырей места дикие и пустынные. Их фермерские усадьбы, которые часто находились за несколько миль от монастырей, особенно славились овцеводством. У монахов Бьюли насчитывалось несколько тысяч овец, и пасли их не только на Большой территории, но и на редколесье Нью-Фореста, где им предоставили права на выпас. А для гарантии того, что бóльшую часть времени монахи будут отдавать молитве, имелись младшие монахи-послушники, которые принимали монастырские обеты и посещали отдельные службы, но их главным занятием был выпас овец и работа в полях. Обычно это бывали совершенно неотесанные местные парни, которых по той или иной причине притягивала либо религиозная атмосфера монастырей, либо их надежность и безопасность. Такие, как Люк.

Они пришли накануне ночью. Восемь человек. С луками и псами. Роджер Мартелл, молодой аристократ-сумасброд, и четверо его друзей, но трое остальных были местными – простыми ребятами вроде него самого. Один был его родственником – Уилл атте Вуд. Люк вздохнул. Беда была в том, что в Нью-Форесте все оказывались родней.

Хоть бы его не ставили на хозяйство! Брат Мэтью, разумеется, оказал ему услугу. Ферма Соли была важным местом. Монахи занимались не только скотоводством и земледелием, но и разведением рыбы. В соседнем Трухэме имелся и олений парк, тоже принадлежавший аббатству.

Брат Мэтью знал, что приор не жалует Люка. Поручая его заботам ферму, он давал Люку возможность доказать приору свою надежность. Но когда прибыл молодой Мартелл с друзьями и потребовал предоставить на ночь кров, такому простолюдину, как Люк, было нелегко им отказать.

Он понимал, что они, разумеется, браконьерствовали. У них даже был убитый олень. Это считалось серьезным преступлением. Король больше не требовал лишать жизни или конечности за убийство своего драгоценного оленя, но штрафы бывали солидные. Предоставляя им кров, он тоже станет преступником. Так почему же он предоставил? Разве ему угрожали? Мартелл, конечно, обругал его и наградил взглядом, от которого Люк пришел в ужас. Но в сердце он знал истинную причину, ибо Уилл пихнул его и прошептал:

– Ну же, Люк! Я сказал им, что ты мой родственник. Хочешь меня опозорить?

Они съели весь хлеб и весь сыр. Пивом остались недовольны. Но все лучшее пиво и вино для гостей находились в аббатстве, а не на жалкой ферме. Утром они ушли.

Помимо Люка, на ферме было всего человек шесть послушников и столько же наемных работников. Но говорить о чем-либо не имело смысла. Все всё поняли. О незаконном визите не будет сказано ни слова.

– Как быть с сыром и пивом? – отважился спросить один послушник.

– Подвыдернем затычку, прольем немного пива на пол и ничего не скажем. Если кто-нибудь заметит, то решит, что оно вытекло само. А что до сыра, то я скажу, что его украли.

Наверное, это бы сработало, не будь брат Мэтью таким зорким и не реши он заглянуть на ферму всего через два дня после посещения ее Мартеллом. Ворвавшись вскоре после полудня, он быстро оценил обстановку, моментально заметил сочащееся из бочонка пиво и призвал Люка.

– Видать, со вчерашнего дня течет… – начал Люк, но дальше не продвинулся.

– Чепуха! Бочонок был полон. Течет по капле. Во всяком случае, когда я уходил, затычка сидела плотно. Тут кто-то пил. – Он огляделся. – И весь сыр пропал.

– Его, должно быть, украли.

Вышло нехорошо. Люку было нужно подготовиться, чтобы гладко соврать, а брат Мэтью лишил его душевного равновесия. И неизвестно, какую глупую байку он затянул бы следующей, если бы в этот момент не раздался яростный стук в дверь.

Это был Мартелл. Он кивнул послушнику:

– Мы вернулись, Люк. Нам снова нужна твоя помощь. – Затем, глянув на брата Мэтью, которого наконец соблаговолил заметить, небрежно осведомился: – А ты кто такой, черт тебя побери?!

Люк спрятал лицо в ладонях, припомнив дальнейшее: ярость брата Мэтью, собственное унижение, лаконичный приказ браконьерам убираться прочь и их надменный отказ. А потом…

Если бы только брат Мэтью не сорвался! Сперва он выбранил его за сговор с преступниками. Бог свидетель, ему было вполне естественно так думать. Он пригрозил доложить о случившемся приору и вышвырнуть Люка из монастыря. Перед другими послушниками. Свидетелями. Еще двое находились снаружи, борясь с браконьерами. Тогда брат Мэтью велел остальным запереть дверь на брус. Мартелл нагло сунул ногу в проем, и монах потерял самообладание. Увидев прислоненную к стене палку, он метнулся к ней, схватил и повернулся.

Люк не собирался причинять вред брату Мэтью. Совсем наоборот. В голове осталась лишь одна мысль. Если монах ударит Мартелла, то молодой щеголь его убьет. Времени на раздумья не было. Рядом с палкой стояла лопата – увесистый деревянный инструмент с металлическим штыком. Схватив лопату, он размахнулся ею, чтобы пресечь удар в тот самый миг, когда опустится палка брата Мэтью.

Люк переусердствовал. Палка с треском отскочила, штык лопаты прошел насквозь и с отвратительным чавканьем вонзился в череп монаха. Тогда на волю вырвались, как показалось Люку, все силы ада. Послушники бросились, чтобы схватить его, Мартелл и Уилл накинулись на послушников, и в этой суматохе он отшвырнул лопату и пустился в бега, желая спасти свою жизнь.

Ясно было одно: его обвинят, как бы ни объяснили случившееся. Он впустил браконьеров, он ударил брата Мэтью, его ненавидел приор. Если он хочет остаться в живых, то должен бежать или, по крайней мере, спрятаться. За ним придут быстро.

Он гадал, куда же податься.


Мэри отвлеклась от чистки кастрюли достаточно надолго, чтобы покачать головой.

Проблема, в сущности, была довольно проста. Или так она себе говорила. Проблема заключалась в пони.

Джон Прайд считал его своим. А Том Фурзи заявил, что ничего подобного. Вот и вся история. Можно было говорить на сей счет и другое. Через неделю много людей наговорили много слов. Но это не повлияло на факт: Прайд мнил пони своим, а Фурзи твердил, что это не так.

Непредвзятый наблюдатель имел пространство для честных сомнений. Жеребенок родился в Нью-Форесте. Покуда жеребенок находился при матери, вопросов не возникало, но если кобыла околела или жеребенок отбился, а такие вещи случались, то можно было наткнуться на детеныша, бродящего в одиночку, и не знать, кто его владелец. Именно это и произошло в данном случае. Нашел жеребенка Прайд. По крайней мере, так он сказал. В этом можно было и усомниться.

Жеребенок вдобавок был милым. Это лишь половина проблемы. Хотя он являлся типичным нью-форестским пони – приземистым и крепким, с толстой шеей, – в его морде присутствовало нечто изящное, почти изысканное, и двигался он чрезвычайно элегантно. Масти он был сугубо гнедой, с более темными гривой и хвостом.

– Прелестнейший пони из всех, что я видел, – сказал ее брат, и у нее не нашлось возражений.

Разница в возрасте у Мэри и Джона Прайд была всего в год. Все детство они играли вместе. Темноволосые, хорошо сложенные, стройные, свободные и независимые духом – никто не мог за ними угнаться, когда они ехали через Королевский лес. Они притормаживали лишь ради их младшего братишки, витавшего в облаках. Джон отнесся к ее браку с Томом Фурзи с легким презрением. Круглолицый Том с кудрявыми каштановыми волосами всегда казался несколько туповатым. Но они знали его всю жизнь, все жили в Оукли. Они не имели ничего против него. Ее брак был всего-навсего расширением семьи.

И она была вполне счастлива. После пяти беременностей, с тремя выжившими и здоровыми малыми детьми, сама она располнела, но темно-синие глаза, как и прежде, поражали воображение. Если ее толстяк-муж бывал порой груб и всегда неинтересен, то важно ли это, когда живешь со всей своей семьей в Нью-Форесте?

Так было до пони. Джон Прайд и Том Фурзи не разговаривали уже три недели. И дело касалось не только их. Такая история никак не могла остаться без внимания. Произносилось и повторялось разное. Никто из Прайдов, а их было много, больше не общался с Фурзи, а тех было не меньше. Бог знает, как долго это могло продолжаться. Пони держали в коровнике Джона Прайда, так как его, конечно, нельзя было выпустить в лес, потому что там пони захватил бы кто-нибудь из Фурзи. Поэтому маленькое создание томилось взаперти, как рыцарь в ожидании выкупа, и весь Нью-Форест ждал, что будет дальше.

Но для Мэри истинная проблема возникла дома.

Ей не разрешали встречаться с братом. Джон жил всего в четверти мили, в том же поселении, но эта территория стала запретной. Через несколько дней после начала раздора она сбежала, едва задумавшись о своих действиях. Когда угрюмый муж вернулся домой, ему уже доложили. И Тому это не понравилось. Он вполне ясно дал это понять. С того дня ей было запрещено разговаривать с Джоном, пока он держит у себя этого пони.

И что ей делать? Том Фурзи был ее мужем. Даже если бы она пренебрегла его желаниями и ускользнула повидаться с Джоном, сестра Тома, жившая между ними, непременно заметила бы ее и сообщила брату. Случился бы очередной бурный скандал при детях. Овчинка не стоила выделки. Мэри оставалась дома, а Джон, естественно, не мог прийти к ним.

Осенний день был все еще теплым. Мэри вышла и уныло взглянула на небо. Оно казалось свинцовым, грозным.

Она все еще созерцала близлежащий лес, когда из-за деревьев донесся свист. Она нахмурилась. Свист повторился. Мэри пошла на звук и крайне удивилась, когда через несколько секунд из-за дерева выступила знакомая фигура.

Ее братишка Люк из аббатства Бьюли. И он выглядел перепуганным.


В тумане раннего утра брат Адам не сразу заметил женщину. К тому же мыслями он был далеко.

События предыдущего дня потрясли всю общину. К вечерней службе о случившемся знали все. Монахам редко хотелось пускаться в разговоры. Цистерцианцы, хотя и не являются орденом молчальников, ограничивают часы, когда дозволены беседы, но монастырское время растягивается в долгие периоды безмолвия, и неотложная потребность поговорить возникает редко: один день ничем не хуже другого, чтобы обменяться новостями. Однако к вечеру все буквально изнемогали от желания высказаться.

Брат Адам знал, что этому надо положить конец. Такое возбуждение не просто отвлекало: оно было подобно ширме между человеком и Богом, не пропускающей Святого Духа. Бог лучше слышен в тишине, виден – во тьме. Поэтому он порадовался, когда после вечернего богослужения до завтрака установилось правило полного безмолвия, summum silencium.

Ночь была особенным временем для брата Адама. Она всегда приносила ему утешение. Порой он сожалел о том, чего лишился ради духовной жизни, или тосковал по более крепким умам, с которыми познакомился в Оксфорде. И разумеется, бывали случаи, когда он проклинал колокол, гудевший посреди ночи, а все надевали войлочные шлепанцы и спускались по холодным каменным ступеням в полутемную церковь. Но даже тогда, распевая при свете свечей псалмы и зная, что огромная звездная вселенная бдительно нависла над монастырем, Адам, казалось, осязаемо чувствовал присутствие Бога. И жизнь в непрерывной молитве, рассуждал он, возводит защитную стену, столь же прочную, как и монастырская, создавая в человеке тихое пространство, где можно различить беззвучный голос вселенной. Поэтому брат Адам много лет прожил за своими молитвенными стенами и ночью ощущал присутствие Бога.

В последнее время утренние часы доставляли ему особое удовольствие. Несколько месяцев назад, испытав потребность в созерцательных размышлениях, он попросил аббата временно облегчить его обязанности, и просьба была удовлетворена. После заутрени и завтрака, который монахи вкушали в своей трапезной – frater, а послушники – в отдельном domus, он, обычно в одиночестве, отправлялся на прогулку.

Нынешнее утро было восхитительным. Осенний туман накрыл реку. На другом берегу золотилась дубовая листва. Лебеди выплывали из тумана, словно чудесным образом рожденные водной гладью. И брат Адам, возвращаясь, был все еще столь околдован этой картиной Божественного творения, что не заметил женщину, пока не подошел к толпе бедняков, ожидавших у ворот аббатства ежедневной милостыни.

Женщина была довольно мила на вид: широколицая, синеглазая, кельтских кровей и умная, как он предположил. Очевидно, из лесных жителей. Видел ли он ее раньше? Она, похоже, надеялась с кем-нибудь поговорить, хотя глаза ее следили за ним настороженно. Красивые глаза.

– Да, дитя мое?

– О брат, говорят, что убили брата Мэтью. Мой муж работает на аббатство во время жатвы. Брат Мэтью всегда был так добр. Мы хотим знать… – Она умолкла, но вид у нее был встревоженный.

Брат Адам нахмурился. Наверное, весь Нью-Форест уже что-то прознал о вчерашнем событии. Аббатство время от времени предоставляло работу не только послушникам, но и многим жителям Королевского леса. Не приходилось сомневаться, что доброго брата Мэтью очень любили. Хмурая гримаса была вызвана лишь тем, что воспоминание о происшествии покусилось на душевный мир монаха. До чего же эгоистично с его стороны! Тогда он улыбнулся:

– Брат Мэтью жив, дитя.

Первые сообщения о случившемся были, как водится, искажены. Брат Мэтью получил весьма сильный удар и потерял много крови, но был, слава Богу, жив, лежал в аббатском лазарете и уже съел немного похлебки.

Ее облегчение было столь очевидным, что брат Адам растрогался. Какая благость в том, что эта крестьянка так печется о монахе!

– А что с теми, кто это сделал?

А! Он понял. Религиозные общины были известны тем, что защищали своих от правосудия, и это вызывало негодование. Что же, на этот счет он ее утешит.

Аббат пребывал в бешенстве. Похожий инцидент имел место лет пятнадцать тому назад: огромный отряд браконьеров и сильное подозрение, что в их деле участвовал послушник с одной из ферм. В сочетании со скверным отчетом приора о Люке это решило дело.

– Ударивший его послушник не получит от аббатства защиты, – заверил женщину брат Адам. – С ним разберутся суды Нью-Фореста.

Она молча кивнула, затем задумчиво посмотрела.

– И все-таки мог ли это быть несчастный случай? – спросила она. – Если послушник покается, будет ли проявлено милосердие?

– Ты права, что осторожна в суждениях, – ответил он. – А милосердие есть Божья благодать.

Какая славная женщина! Боялась за монаха, но сострадала напавшему.

– Но все мы должны принимать подобающее наказание за наши грехи. – Он посмотрел сурово. – Известно ли тебе, что этот малый бежал? – (Она вроде бы покачала головой.) – Его поймают. – Сегодня же утром аббат уведомил о случившемся хранителя Королевского леса. – Полагаю, будут искать с собаками.

Любезно кивнув, брат Адам покинул ее. И несчастная Мэри с колотящимся сердцем пробежала весь путь через пустошь до места, где прошлой ночью спрятала своего брата Люка.


Том Фурзи сжал кулаки. Сейчас они получат, что им причитается. Он уже слышал далекий лай собак. Том был неплохим человеком, но в последнее время с ним происходили нехорошие вещи. Иногда он не знал, что и думать.

Прайды всегда считали его туповатым, он это знал, но раньше между ними царили дружба и непринужденные отношения. Все они были частью Фореста: одной, так сказать, семьей. Но этот пони стал потрясением. Если Джон Прайд смог запросто, без особого спроса и извинений, забрать жеребенка, рожденного его, Тома Фурзи, кобылой, то что это за шурин? «Он презирает меня, – подумал Том, – и мне теперь это ясно».

В первый день он не мог до конца поверить в случившееся даже при виде жеребенка в загоне Прайда. Затем, когда он достаточно жестко спросил Прайда, тот просто высмеял его.

И тогда Том назвал его вором. Перед людьми. Что, разве не так? А после события покатились, как снежный ком.

Но Мэри – совсем другое дело. В первый же день после того, как узнала о случившемся между ним и ее братом, она как ни в чем не бывало отправилась к Прайдам. «Ты потребовала, чтобы он вернул пони?» – разбушевался муж. Но она лишь с недоумением посмотрела. Даже не думала об этом. «Тогда на чьей же ты стороне?» – взревел он. Факт заключался в том, что после многих лет брака Мэри не принимала его в расчет. Такова была мучительная правда. «Бедный старина Том, полезный муж для Мэри – вот все, чем я являюсь для Прайдов», – рассудил он.

Но что бы Мэри о нем ни думала, ей полагалось уважать его как главу семейства. Какой пример будет детям, если она покажет всему Нью-Форесту, как мало он для нее значит? Том не собирался выставлять себя дураком. Он твердо настоял на своем, запретив ей навещать Джона Прайда. Разве не справедливо? Его сестра сказала, что вполне. Так же сочли и многие другие. Не все лесные жители так уж любили Прайдов с их заносчивыми манерами.

Хотя было тяжко изо дня в день отмечать охлаждение к нему жены.

Что ж, нынче Прайдов поставят на место. А после этого… Он точно не знал, что будет дальше. Но так или иначе, что-нибудь будет.

Его разум переполняли эти мысли, когда он заметил почти в миле от места, где находился, Пакла, который ехал на нью-форестском пони. Похоже, он что-то волочил за собой.


Всадников было десять. Собаки захлебывались лаем. Приор дал им понюхать постельное белье Люка, и они шли по запаху от самой фермы. Вел их лично хранитель Королевского леса. Двое других были лесничими-джентльменами, еще двое – помощниками лесничего, остальные – слугами.

Нью-Форест с самого начала неизменно делился на административные зоны, известные как бейливики, и каждой управлял лесничий, обычно происходивший из джентри. На западной стороне находились бейливики Годсхилл, Линвуд и Берли. Большой участок, расположенный сразу к западу от центра, знали как бейливик Батрамсли. Однако недавно самый крупный из всех, центральный королевский бейливик Линдхерст, достигавший прямо через пустошь аббатства Бьюли, был разделен, и деревня Оукли, где жили Прайды и Фурзи, оказалась в южном секторе. Всем этим правил хранитель леса, друг короля, чей управляющий ежедневно надзирал за Нью-Форестом.

Прибыв в селение, они с удивлением увидели перед собой Тома, который махал руками и выкрикивал:

– Я знаю, где он!

Отряд остановился. Управляющий строго взглянул на Тома:

– Ты видел его?

– Это незачем. Знаю, и все.

Управляющий нахмурился, затем посмотрел на белокурого красивого юношу, ехавшего рядом:

– Альбан?

Филип ле Альбан был удачливым юным джентльменом. Два века тому назад его предку Альбану, сыну нормандки Аделы и сакса Эдгара, не удалось сохранить свое положение в Англии Плантагенетов, которая становилась все более французской, однако потомки, перенявшие его имя на несколько поколений, служили помощниками лесничих в разных бейливиках, после чего в награду за эту долгую службу и удачный брак молодого Филипа ле Альбана повысили до лесничего нового Южного бейливика. Никто не знал лучше ни Королевский лес, ни его обитателей.

– Тогда где же он, Том? – вполне любезно спросил Альбан.

– У Джона Прайда, конечно! – выкрикнул Том и, ни слова больше не говоря, развернулся и повел их в нужном направлении.

– Беглец и Джон Прайд – братья, – пояснил Альбан.

А поскольку собаки – это было так – стремились в общем и целом туда же, управляющий отрывисто кивнул, когда они последовали за Томом.

Прайда не было, но его семья оказалась на месте. Они молча стояли, пока двое мужчин безуспешно обыскивали хижину. На оставшейся части маленькой фермы тоже никого не нашли.

Но Фурзи, дико жестикулируя, указал на коровник.

– Там! – крикнул он. – Загляните туда!

Он был так возбужден, что на сей раз весь отряд, даже управляющий, толпой ввалился в хлев. Но нескольких мгновений хватило, чтобы понять: там никто не прячется.

Том упал духом, но еще не был готов сдаться.

– Он был здесь, – настаивал он, но при виде недоверия на их лицах взорвался: – Где, по-вашему, сейчас Джон Прайд? Водит вас за нос! Прячет где-то своего братца!

Все потянулись на выход. Так дело не пойдет.

– И посмотрите на этого пони! – закричал Том. – Как вы решите быть с ним? – (Жеребенок был привязан в углу и, глядя на него, испуганно моргал.) – Этот пони украден! У меня!

Но все уже вышли. План Тома шел прахом. Он вполне убедил себя в том, что они найдут Люка, уведут Джона Прайда в цепях, а пони вернут ему. Том бросился за ними.

– Вы не понимаете! – заорал он. – Они все одинаковы, эти Прайды! Они все преступники!

Двое начали посмеиваться.

– Значит, и жена твоя, Том? – поинтересовался один.

Даже Альбану пришлось подавить улыбку. Управляющему, который пронзил его взглядом, он объяснил, что жена Тома тоже сбежала ради брата.

– Боже, спаси нас! – раздраженно воскликнул управляющий. – Ведь это Форест как он есть! – Повернувшись к Тому, он выпалил: – Откуда мне, черт возьми, знать, что ты его сам не прячешь?! Ты, может быть, величайший преступник из множества. Где живет этот человек? – (Ему сказали.) – Немедленно обыщите его дом.

– Но… – Том едва мог поверить в такой поворот событий. – Как насчет моего пони? – завопил он.

– Да будь он проклят, твой пони! – выругался управляющий, направляя коня к хижине Тома.

Но и там никого не нашли. Мэри об этом позаботилась. Однако вскоре собаки учуяли запах Люка среди ближайших деревьев и следовали по нему много миль.

Время шло, и маршрут, которым они следовали, стал поистине причудливым: он извивался, пока наконец не был описан огромный круг вокруг Линдхерста. Так можно было продолжать до бесконечности.

Никто не видел за пару часов до этого одинокую фигуру Пакла верхом на пони, тащившего за собой сверток с одеждой Люка, которую выдала Мэри.

– Пустая трата времени, проклятье! – заметил Альбану управляющий. – Думаю, нынче утром этот болван был прав. Его прячут Прайды.

– Возможно, – улыбнулся Альбан. – Но в Нью-Форесте никому не скрыться надолго.


В ноябрьское утро, когда аббата вызвали в суд, брат Адам был хорошо подготовлен. Он уже месяц как выполнил поручение аббата и сделал свои выводы. С учетом мирского и политического характера дела было довольно странно, что продолжавшийся период медитации и уединенной учебы придал ему сил и уверенности. Он чувствовал себя умиротворенным.

То же самое он был рад сказать и об аббатстве. Октябрь прошел спокойно. Перелетные птицы кружили и устремлялись за море на юг. Затем на восток через море потянулись серые ноябрьские облака, похожие на паруса дряхлеющего корабля; пожелтевшие дубовые листья усеяли берег реки, и ничто не нарушало царившей в аббатстве тишины. В день святого Мартина, в ноябре, в форестском суде низшей инстанции – Суде ареста – смотрители Королевского леса направили дело об инциденте на ферме в суд высший, которому надлежало собраться по благоволению королевских судей предстоящей весной, когда они посетят Нью-Форест. Молодой Мартелл и его дружки разумно сдались шерифам своих графств, которые препроводят их на весенний суд. Послушника Люка так и не нашли. Добрый брат Мэтью хотел простить его, но аббат был тверд:

– Ради нашего доброго имени должно быть явлено правосудие.

Направляясь к жилищу аббата, брат Адам с радостью наблюдал за оживленной деятельностью монахов. Монастырь напоминал улей, где обитатели спокойно занимались делами, прерываемыми каждые три часа колоколом, который созывал монахов на молитву. Здесь были ткацкие и пошивочные мастерские, а у реки – сукновальня, где очищали кипы шерсти. Под овечьи шкуры и скот выделялось множество служб и цехов: сыромятня – смрадная, а потому за воротами; скорняжная мастерская для пошива капюшонов и кожаных одеял; обувная мастерская – чрезвычайно загруженная работой, так как каждый монах и послушник ежегодно нуждались в двух парах башмаков или туфель. При монастырях имелись пергаментные и переплетные мастерские. Еще были мельница, пекарня, пивоварня, два ряда конюшен, свинарник и скотобойня. Располагая кузницей, плотницкой и свечной мастерскими, двумя лазаретами и гостиницей для посетителей, аббатство напоминало маленький город, обнесенный стеной. Или, возможно, с его латинскими книгами и службами, а также монашеским одеянием, напоминающим римское тысячелетней давности, оно больше походило на огромную римскую виллу.

Ничто, отметил Адам, не пропадало втуне, всему находилось применение. Земля между постройками, например, была старательно организована в грядки для овощей и трав. На шпалерах, защищенных стенами, росли фрукты, вились виноградные лозы. Для пчел посадили жимолость, и ульи, расставленные по территории, поставляли мед и воск.

– Мы сами рабочие пчелы, – однажды пошутил брат Адам в беседе с приезжим рыцарем. – Но королева, которой мы служим, – это Королева Небес. – Он был весьма доволен своей метафорой, хотя впоследствии распек себя за то, что так легко впал в грех тщеславия.

Аббатство было в первую очередь самодостаточным.

– Через аббатство, – с восторгом указывал он, – течет вся природа. Везде равновесие, во всем полнота. Монастырь, как и сама природа, способен дожить до конца времен.

Это был идеальный механизм для размышлений над чудом Божественного творения.

И в его голове звучала именно эта истина, когда он вошел в келью аббата, сел рядом с приором и уверенно уставился перед собой, тогда как аббат повернулся к нему и резко спросил:

– Итак, Адам, что нам делать с этими несчастными церквями?

По опыту столетий занятный факт заключался в том, что если что-то и навлекало на монастырь раздоры и беды, то это был в первую очередь вопрос о владении приходской церковью.

Но почему? Разве в самой своей сущности церковь не являлась местом, где царит мир? Теоретически – да. Но на практике в церквях были священники, прихожане и местные сквайры, и все они спорили об одном: о деньгах.

Для поддержания церкви и ее священника приход выплачивал десятину – примерно десятую часть приходской продукции. Но если церковь подпадала под юрисдикцию монастыря, то именно он собирал десятину и платил священнику. Это часто влекло за собой споры с последним. Хуже того: если цистерцианский монастырь имел в приходе землю, то сам он обычно отказывался от выплаты всякой десятины – старинная поблажка, дарованная ордену, когда монахи в основном пасли на пустоши овец, но вряд ли справедливая, когда монастырь получил плодородные земли. Это приводило в ярость священника, сквайров и прихожан и зачастую вело к судебным тяжбам.

Как раз угроза подобного спора заставила аббата просить брата Адама проштудировать монастырские архивы и дать рекомендации. Церковь, о которой шла речь, находилась в сотне миль от монастыря, даже дальше их приоратства в Ньюнхеме, располагаясь еще западнее, в Корнуолле, и была передана аббатству наследным принцем несколько десятилетий назад.

Аббату особенно не терпелось уладить дело по той причине, что вскоре ему предстояло уехать на королевский совет и в парламент – обязанность, которая могла на какое-то время его задержать.

– Рекомендаций две, аббат, – ответил брат Адам. – Первая очень проста. Этот корнуоллский священник не понял сути дела. Положенный ему ежегодный доход был согласован с его предшественником, и нет оснований что-либо менять. Скажите ему, что увидимся в суде.

– Совершенно верно. – Джон Гроклтонский мог ревновать к Адаму, но такие речи были ему по душе.

– Ты уверен в своем толковании закона? – спросил аббат.

– Безусловно.

– Очень хорошо. Быть по сему. – Аббат вздохнул. – Пошлите ему пару туфель. – Аббату была свойственна довольно трогательная вера в то, что любого, кто нуждается в утешении, можно осчастливить парой добротных, изготовленных в аббатстве туфель. За год он роздал сотню пар. – Ты сказал, что есть и второй совет.

Брат Адам помедлил. Он не питал иллюзий насчет реакции, которая последует.

– Вы попросили меня проштудировать все записи о наших делах с церквями, – начал он осторожно, – и я это сделал. Помимо самого Бьюли, мы владеем землями в Оксфордшире, Беркшире, Уилтшире и Корнуолле, где также получаем крупный доход от оловянных рудников. Во всех этих местах имеются приходские церкви. У нас есть часовни и в других краях. И в каждом отдельном случае мы были втянуты в распри. За девяносто лет с момента основания Бьюли я не нашел ни одного года без судебных разбирательств по поводу церквей. Иные затягивались на двадцать лет. Обещаю вам, что мы уже давно будем в могилах, а корнуоллская тяжба так и не прекратится.

– Но разве аббатству не всегда удавалось разобраться с этими тяготами? – спросил аббат.

– Да. Наш орден стал весьма искушен в этих делах. Достигается компромисс. Наши интересы всегда защищены.

– То-то и оно, – встрял Гроклтон. – Мы всегда побеждаем.

– Но какой ценой? – мягко продолжил брат Адам. – Делаем ли мы что-то доброе в том же Корнуолле? Нет. Уважают ли нас? Сомневаюсь. Ненавидят? Безусловно. На нашей ли стороне закон? Вероятно. Но что получается в смысле нравственном? – Он развел руками. – Мы щедро обеспечены одним лишь Бьюли. На самом деле нам не нужны эти церкви с их доходами. – Он выдержал паузу. – Дерзну сказать, аббат, что в этом отношении мы мало отличаемся от монахов Клюни.

– От монахов Клюни? – Гроклтон чуть не подпрыгнул. – Мы не похожи на них ни в малейшей степени!

– Наш орден был основан как раз для того, чтобы избежать их ошибок, – согласился Адам. – И, выполнив ваше поручение, аббат, я перечитал хартию о его основании. Carta Caritatis.

Цистерцианская Carta Caritatis – Хартия любви – была примечательным документом. Написанная первым действующим главой ордена, англичанином – так уж получилось, – она представляла собой свод правил, призванных гарантировать, что белые монахи будут не отклоняясь придерживаться исходной цели древнего Устава святого Бенедикта. А именно: цистерцианские монастыри должны быть скромны, просты и самодостаточны, чтобы не отвлекаться на мирские проблемы. И одним из строжайших предписаний был запрет цистерцианским монастырям владеть приходскими церквями.

– Никаких приходских церквей, – скорбно кивнул аббат.

– Разве нельзя обменять эти церкви на какую-нибудь другую собственность? – деликатно осведомился Адам.

– Адам, это были королевские дары, – напомнил аббат.

– Врученные давно. Возможно, король не обидится.

Король Эдуард I, могущественный законодатель и воин, в значительной мере потратил свое правление на покорение валлийцев и собирался сделать то же с шотландцами. Его могло не интересовать то, как поступает с королевскими дарами аббатство. Но как знать!

– Мне отчаянно не хочется спрашивать у него, – признался аббат.

– Что ж, – улыбнулся брат Адам, – я успокоил свою совесть, изложив вам суть дела. Больше я ничего не могу сделать.

– Абсолютно. Благодарю тебя, Адам. – Аббат подал знак, что тот может идти.

Какое-то время после его ухода аббат молча смотрел в пустоту, тогда как Джон Гроклтонский, положив на край стола свою клешнеобразную руку, за ним наблюдал. Наконец аббат вздохнул:

– Он, разумеется, прав. – (Гроклтон слегка сжал руки, но аббата не перебил.) – Беда в том, – продолжил аббат, – что многие другие цистерцианские монастыри тоже владеют церквями. Если мы выразим несогласие, то другие аббаты могут воспринять это без особого удовольствия.

Гроклтон все наблюдал. В душе ему было совершенно безразлично, владеет аббатство дюжиной церквей или нет, убьет оно половину священников христианского мира или нет.

– Аббату приходится быть осторожным, – рассуждал вслух аббат.

– Весьма, – кивнул Гроклтон.

– Его первая рекомендация, безусловно, верна. Этого корнуоллского священника нужно раздавить. – Он резко выпрямился. – Какие у нас остались дела?

– Распределение обязанностей, аббат, на время вашего отсутствия. Вы упомянули две: наставление новициев и назначение нового управляющего фермами.

После недавнего эпизода насилия на ферме с участием Люка аббат решил как минимум на год назначить постоянным управляющим надежного монаха, который будет регулярно объезжать фермы. «Пусть почувствуют железную руку», – заявил он. Такое поручение не было приятно ни одному монаху: придется пропустить много дневных богослужений. «Но это должно быть сделано», – постановил аббат.

– Итак, наставник новициев, – начал аббат. – Все мы сходимся в том, что брат Стивен нуждается в отдыхе. Следовательно, я думал о брате Адаме. Он отлично управляется с новичками. – Аббат довольно кивнул.

Клешня Гроклтона неподвижно покоилась на столе. Когда он заговорил, его голос был тих:

– У меня есть просьба, аббат. Пока я буду за главного на время вашего отсутствия, мне бы хотелось, чтобы наставником новициев был назначен кто-нибудь другой, не брат Адам.

– О?.. – нахмурился аббат. – Почему?

– Из-за того, что он думает о церквях. Я не сомневаюсь в его преданности ордену…

– Разумеется, нет.

– Но если, к примеру, новиций спросит по ходу чтения Carta Caritatis… – Приор сознательно помедлил. – Брат Адам может не удержаться от критики… – Он умолк, затем многозначительно добавил: – Это поставит меня в крайне трудное положение. Не думаю, что я окажусь пригоден…

Аббат пристально смотрел на него. Елейный тон Джона Гроклтонского его не обманул. Аббат мог себе представить, как Гроклтон постарается затруднить жизнь брату Адаму. С другой стороны, он не мог отрицать доли истины в словах приора.

– Что ты предлагаешь? – холодно спросил он.

– Брат Мэтью еще не вполне оправился. Но из него выйдет идеальный наставник новициев. Почему бы не поручить брату Адаму присматривать за фермами? Полагаю, период созерцательных размышлений укрепил его для выполнения этой задачи.

«Хитрый пес», – подумал аббат. Это небольшая месть за благосклонность к Адаму, которая выразилась в легких поручениях. Смысл был понятен: я ваш заместитель и выступаю с разумной просьбой. Если вы не поручите своему любимчику неприятное дело, я буду чинить ему препятствия.

И тут аббата посетила недостойная мысль: если я в состоянии терпеть приора, то и Адам какое-то время потерпит фермы. Он сладко улыбнулся Гроклтону:

– Ты прав, Джон. И если, как я подозреваю, Адам в один прекрасный день станет аббатом – аббатом-реформатором, наверное, – он с удовольствием увидел, как скривился Гроклтон при этих словах, – то этот опыт будет ему весьма полезен.

Итак, еще до того, как аббат в конце года покинул монастырь, брата Адама назначили управляющим фермами.


Холодным декабрьским днем Мэри торопилась в Бьюли.

Ледяной ветер дул ей в спину, подгоняя по узкой тропке, а вереск царапал ноги. На севере далекая линия деревьев исчезла за небольшой возвышенностью, и ландшафт напоминал голую тундру, которая и была здесь тысячи лет назад. Позади, над полем буроватого вереска и темно-зеленого утесника, вдоль линии берега неуклонно двигались чуть подсвеченные оранжевым тучи, грозя настигнуть и удушить ее по мере того, как она шла на восток через огромную пустошь между центром Нью-Фореста и аббатством, которая теперь называлась пустошью Бьюли.

Мэри не хотелось туда идти, она делала это лишь с целью угодить мужу.

Том не работал на аббатство зимой, но в этом году монахи призвали его для особого дела. Им понадобилась повозка.

Обычно Том не плотничал. Трудно было уговорить его смастерить что-нибудь дома. Но по какой-то причине его воображение всю жизнь воспламенялось при мысли об изготовлении повозок. Повозка, сделанная Томом Фурзи, представляла собой внушительное сооружение с каркасом в основании и четырьмя каркасными съемными бортами. Все перекладины аккуратно соединялись друг с другом. Повозки Тома всегда бывали одинаковы и обещали служить до Судного дня. Но он никогда не делал колес. «Это дело колесного мастера, – пояснял он. – Я изготавливаю повозку, а он задает ей ход. Таково мое мнение». Казалось, ему нравилась эта мысль.

Однажды, когда они еще общались, Джон Прайд заставил его признаться, что он не любит колеса за кривизну. «Вот будь они квадратными, ты же за них взялся бы, Том?» – спросил он добродушно.

И Том, к восторгу Прайда, задумчиво ответил: «Пожалуй, мог бы».

И вот Том отправился к монахам сооружать повозку. Это произошло десять дней назад. Работе предстояло растянуться как минимум на шесть недель, и он обосновался на ферме Святого Леонарда. Мэри навещала его каждые несколько дней. Сегодня она пообещала принести ему пирогов. Ей особенно не терпелось сделать это, поскольку она винила себя за то, что радуется отсутствию мужа, во-первых, из-за капризов Тома, а во-вторых, из-за Люка.

Пребывая в состоянии странном и мечтательном, Люк, живший в лесу, казался чуть ли не счастливым. Даже с наступлением холодов он всегда ухитрялся устроить себе уютное логово. «Я просто зверь лесной», – довольно сказал он ей. Он постоянно твердил, что и сам прокормится. Но она заметила, что в разгар зимы подкармливают даже оленей. Поэтому, как только Том отбыл на ферму Святого Леонарда, она перевела Люка в их маленький амбар. Никто – ни ее брат, ни дети – не знали, что он там ест и спит. Она понятия не имела, сколько это продлится, и такое положение пугало ее. Но что еще ей оставалось делать?

Когда она добралась до сельскохозяйственных земель вокруг фермы, ветер усилился. Она чувствовала, как холод и сырость проникают под одежду. Оглянувшись, Мэри увидела, что желтоватые облака на полной скорости несутся к пустоши Бьюли, занося снегом западную окраину. На миг она задумалась, не повернуть ли назад, но решила продолжить путь, раз уж зашла так далеко.


Брат Адам с удовольствием взглянул на дверь фермы. Хлопья снега, хотя и казались мягкими, начали жалить его лицо.

Юго-западнее аббатства было пять ферм: Бьюфр, основное место содержания тягловых быков; Берджери, где стригли овец; ближе к побережью – Соли, где монахи соорудили искусственное озеро для разведения рыбы; Бек и, ближе к устью реки, ферма Святого Леонарда. Этим днем он побывал в Берджери и вечером намеревался вернуться с фермы Святого Леонарда в аббатство.

Последние две недели были утомительными. В пределах Большой монастырской территории, помимо пяти ферм на юго-западе, имелось еще десять севернее аббатства и три – на восточной стороне эстуария Бьюли. Кроме того, были мелкие хозяйства в долине Эйвона на западе Нью-Фореста, которые снабжали аббатство сеном со своих пышных лугов. И какие-то еще, которые он пока не учел. Он не знал покоя. Приор об этом позаботился. Период созерцаний, которым он наслаждался, пошел прахом.

Брат Адам распахнул дверь фермы. Полдюжины послушников перепугались при виде его. Хорошо. Он уже научился появляться внезапно, как школьный учитель. Он не задержался стряхнуть с себя снег.

– Первым делом, – изрек он строго, – я осмотрю продовольственные запасы.

Ферма Святого Леонарда была типично цистерцианской. Жилое помещение представляло собой длинное одноэтажное строение с дубовой дверью в центре. Здесь в спартанских условиях жили послушники, возвращавшиеся в domus аббатства в дни чествования главных святых и по праздникам или когда получали смену. Обычно на фермах находилось около тридцати из приблизительно семидесяти послушников.

– Пока все в порядке, – сообщил им Адам, не выявив краж и не найдя следов запрещенного пьянства. – Теперь я проверю амбар.

Он подумал, как странно: он ежедневно видел послушников годами, но не знал их по-настоящему. Огромный domus conversorum послушников занимал всю западную часть крытой аркады, но был полностью отделен узким проходом от монастырской стены. Чтобы попасть в domus, приходилось выйти за стену и сделать круг. Монахи пели в церкви на хорах, послушники – в нефе. Питались они раздельно.

До сих пор брат Адам не осознавал, что смотрит на них свысока. Да, он считал, что для поддержания дисциплины на фермах необходимо обращаться с ними как с малыми детьми. Однако они были еще и мужчинами. Их преданность аббатству была не меньше его собственной. «Их мыслительный процесс не такой напряженный, как у меня, – отметил он. – Я каждый день измеряю свою жизнь тем, что обдумал насчет Бога, или моих собратьев, или мира вокруг аббатства. А их путь – чувствовать эти вещи, и они запоминают дни по ощущениям. Не исключено даже, что, думая меньше и чувствуя больше, они помнят больше, чем я».

Если жилое помещение было скромным, то остальная часть фермы – нет. Здесь были скотные дворы и коровники – даже святому Леонарду нередко приходилось ухаживать за сотней быков и семьюдесятью коровами. Были овчарни и свинарники. Но возвышался над всем огромный амбар. Он был величиной с церковь, сложен из камня, укреплен массивными дубовыми стропилами. Здесь в мешках хранились пшеница и овес, а также все сельскохозяйственное оборудование. У одной стены высилась гора папоротника-орляка, который использовался для подстилок. Было даже гумно. И к моменту прихода Адама посреди этого пространства, тускло освещенного лампами, стояла повозка, за которую недавно взялся Том Фурзи.

Однако стоило Адаму всмотреться в тень, как его внимание привлекло кое-что еще: фигура, видневшаяся в полумраке подле крестьянина. Если он не ошибся – женская.

Женщины не допускались в аббатство. Конечно, знатная леди могла нанести визит, но ей не полагалось оставаться на ночь даже в королевских гостевых покоях. Женщины наемных работяг могли навещать их на фермах, но, как особо подчеркнул аббат, не должны там задерживаться и уж ни в коем случае – ночевать.

Поэтому брат Адам немедленно направился к ним.

Она сидела на полу рядом с Фурзи. Когда Адам приблизился, оба почтительно встали. На голове у женщины было что-то вроде шали, и, поскольку она скромно потупила взор, он толком не рассмотрел ее лица.

– Это моя жена, – объяснил крестьянин. – Пирогов принесла мне.

– Понимаю. – Брат Адам не хотел обижать Фурзи, но счел за лучшее проявить твердость. – Боюсь, ей придется уйти до заката, а уже смеркается. – (Тот помрачнел, но женщина, как показалось Адаму, хотя и не подняла глаз, не огорчилась.) – У твоего мужа выйдет великолепная повозка, – заметил он дружески перед тем, как вернуться к остальным.

Какое-то время он провел в беседах, обходя амбар, а потому не удивился, когда обнаружил, что женщина ушла. Намереваясь теперь и сам вернуться в аббатство, он подошел к входу в огромный амбар и отворил дверь.

Пурга встретила его ударом. Он едва мог поверить в происходящее. Толстые стены амбара полностью заглушили свист ветра: за то недолгое время, что он провел внутри, небольшие порывы превратились в сильные, а те – в воющую бурю. Даже под прикрытием амбара снег хлестал его по лицу. Повернувшись по ветру, он, чтобы хоть что-то увидеть, был вынужден моргать. Пройти даже три мили до аббатства казалось глупостью. Он лучше останется на ферме.

Тут брат Адам вспомнил о женщине. О Небеса, он послал ее в этот буран! И как далеко ей идти? Пять миль? Скорее, шесть. Через открытую пустошь в самую пасть пурги. Это было возмутительно! Ему стало стыдно. Что подумает ее муж о нем и об аббатстве? Нырнув обратно в амбар, он позвал Тома и двух послушников.

– Быстро закутайтесь. Принесите кожаное одеяло.

Помедлив ровно столько, чтобы выяснить, какой дорогой она пошла, он бросился в метель, предоставив другим догонять.

Час был еще дневной. Где-то в вышине свет сохранился, но здесь, внизу, померк. Перед Адамом, по мере того как он решительно продвигался вперед, не было ничего, кроме слепящего белого буйства, которое атаковало его лицо, как будто Бог наслал на северные земли некий новый вид саранчи. Снег летел почти горизонтально, окутывая все так, что уже в нескольких ярдах мир исчезал в серой мгле.

Боже, как он ее найдет? Умрет ли она? Присоединится ли к оленям и пони, несколько десятков которых уж точно будут найдены закоченевшими после такой ночи?

И потому он крайне удивился, когда, оставив позади последнюю живую изгородь, различил прямо перед собой темную фигуру, похожую на куль одежды, который яростно пробивается сквозь пургу. Он крикнул, наглотавшись снега, но она не услышала. Она осознала его присутствие, вздрогнув от страха, только когда он поравнялся с ней, охранительно обнял за плечи и развернул лицом прочь от летящей бури.

– Идем.

– Я не могу. Мне нужно домой. – Она даже попыталась деликатно оттолкнуть его и возобновить свое немыслимое путешествие.

Однако он, почти удивляясь себе, держал ее крепко.

– Здесь твой муж, – сказал он, хотя они не могли его видеть, и повел ее на ферму.


Пурга той ночи была худшей из всех, что помнили в Нью-Форесте. Близ побережья снежная буря, казалось, слилась в одно целое с бушующим морем. Вокруг фермы Святого Леонарда образовались сугробы, поглотившие живые изгороди. Ветер над пустошью Бьюли переходил от резкого свиста к оглушительным белым стенаниям. И даже когда тьма слегка посерела, знаменуя наступление утра, метель продолжала беситься, затмевая свет.

Брату Адаму был ясен его долг. Он не вернется в аббатство, он должен остаться на ферме и обеспечить посильное духовное руководство.

На обратном пути в амбар он признал в женщине ту, с которой разговаривал о брате Мэтью. Он был рад, что спас от бури столь добрую душу.

Дальнейшие действия были вполне просты. Он распорядился поставить в амбаре жаровню, наполненную углем. Фурзи с женой успешно переночуют возле нее, а он с остальными останется в жилом помещении. И во избежание недопонимания ситуации он после вечерней трапезы собрал всех в амбаре и, прочтя несколько молитв, закончил небольшой проповедью.

Такой холодной ночью в преддверии Рождества, сказал он, коль скоро они, подобно Святому семейству, обрели убежище в скромном амбаре, он желает напомнить, что каждому отведено положенное и почетное место в Божественном замысле. Две категории монахов в аббатстве подобны Марии и Марфе. Возможно, набожной Марии выпала лучшая доля, как монахам. Но Марфа, верная труженица, была тоже нужна. Ибо как удалось бы аббатству вести молитвенную жизнь без тяжкого труда послушников? И разве они не нуждаются в помощи, которую оказывают добрые крестьяне, живущие вне религиозного ордена? Конечно нуждаются. И разве последний из всех, добрый крестьянин Том, не нуждается в поддержке жены, которая еще скромнее, но в равной мере любима Богом?

– Вас может удивить, – сказал он, – что этой женщине дозволили остаться здесь на ночь. Ибо правило аббата не подлежит нарушению. Никаких женщин на Большой монастырской территории. – Он обвел собравшихся суровым взглядом. – Но, – продолжил он, – наш Господь призывает нас также проявлять милосердие. Разве сам Он не спас от побивания камнями женщину, уличенную в измене? И потому, опираясь на власть, данную мне аббатом, мы разрешаем этой доброй женщине провести здесь эту ужасную ночь и получить убежище от бури. – Сказав это, он благословил их и удалился.

Когда на следующий день пурга ничуть не утихла – порой, когда брат Адам отворял дверь, она чуть не сбивала его с ног, – бедная женщина чрезвычайно разволновалась за детей. Но Фурзи заверил его, что сестра и другие селяне о них позаботятся, и брат Адам запретил женщине уходить. И вот таким образом она осталась на ферме рядом с жаровней, дававшей тепло, и Томом, работавшим над повозкой, тогда как брат Адам трижды в день устраивал для всех простые молебны.


Как же ей не терпелось вернуться домой! Старшая дочь присмотрит за младшими детьми, но все они будут думать, что с ней что-то стряслось. А главное – Люк.

Что он будет делать? Не дождавшись ее вечером, он задаст себе вопрос, где она. Предпримет ли он попытку осмотреть дом? Вдруг его увидят дети? Весь день она в тревоге ждала, когда уляжется буря.

Делать тут было особо нечего. Брат Адам приходил постоянно, и она обнаружила, что наблюдает за ним с интересом. Она заметила, что послушники считают его сухарем. Том, поведя плечами, сказал лишь одно: «Холодный, как рыба». Но Том никогда не бывал высокого мнения о людях, которые не принадлежали Нью-Форесту.

Монах, безусловно, явился из другого мира. Однако, вспоминая, как он вывел ее из пурги, она не считала его холодным. Впрочем, Мэри молчала. Когда он вел их на молитву в полумрак огромного амбара, его мягкий голос так полнился спокойной убежденностью, что она была впечатлена. Она полагала, что он наверняка гораздо умнее простолюдинок вроде нее, но, вероятно, где-то в глубине слабый голосок говорил ей, что и она может читать, писать и знать все, что ведомо ему. Но если и так, она могла лишь со вздохом ответить: в другой жизни. До тех же пор монах обладал чем-то, чего у нее не было. Она не говорила об этом Тому, но считала, что брат Адам – в своем роде, конечно, – весьма привлекателен.

Позднее днем Мэри была застигнута совершенно врасплох, когда дверь амбара отворилась, впустив отрывистый стон ветра, и быстро захлопнулась за монахом, который, подойдя на несколько шагов к жаровне, поманил к себе Мэри. Она покорно пошла к нему. Ничего другого ей не оставалось.

Какое-то время он стоял, глядя на нее с любопытством. Она осознала, что он был крепкого сложения, как Том, но немного выше. В свете жаровни, которая грела ей спину, его глаза казались до странного темными. Том, работавший в нескольких ярдах от них при свете лампы, представлялся отделенным, обитающим в ином мире.

– Когда ты заговорила со мной у ворот аббатства, я не понял… – Он запомнил ее тогда. – Мне только что сказали, что Люк, беглец, – твой брат.

Она отметила, что он говорит тихо, чтобы не слышал Том.

Ее резанул страх. Она не смогла посмотреть ему в глаза. Об этом родстве, разумеется, знали все, но при внимании этого умного человека оно казалось опаснее. Она понурила голову:

– Да, брат. Несчастный Люк.

– Несчастный Люк? Возможно. – Он помолчал, затем очень тихо спросил: – Ты знаешь, где он?

Теперь она взглянула ему прямо в глаза:

– Если бы мы знали, брат, тебе уже было бы известно. Поймите, я думаю, что он, будучи невиновным, не убежал бы. Но мой муж выдал бы его в любом случае. – Она могла смотреть ему в глаза, потому что формально говорила правду. Она сказала «мы».

– Но ты знаешь?

Она осознала, чем пахнет его ряса – свечным воском и сырой шерстью. Она ощущала и его собственный запах. Приятный.

– Сейчас он может быть на другом краю Англии. – Она вздохнула.

Это тоже была правда. Он мог бы.

Адам задумался. Когда он задал вопрос, его широкий лоб покрылся морщинами. Но когда он размышлял, его голова чуть запрокидывалась и морщины приятным образом разглаживались.

– Тем утром у аббатства ты сказала, – осторожно начал он, – что это мог быть несчастный случай и он не хотел ударить брата Мэтью. – (Она молчала.) – Если все так и было, думаю, ему следует явиться и рассказать, что на самом деле произошло.

– По-моему, он никогда сюда не вернется, – скорбно ответила Мэри. – Ему придется уйти на край света. – Она не была уверена, что эти слова удовлетворили монаха.

И тогда она сделала нечто, чего не делала никогда.

Как женщине сообщить мужчине, что она желает его? Этого можно добиться улыбкой, взглядом, жестом. Но эти откровенные и зримые знаки будут отвратительны такому монаху, как брат Адам. Поэтому она встала перед ним и послала простой, примитивный сигнал: жар собственного тела. И брат Адам его уловил – как не уловишь? – это невидимое, безошибочное, расходящееся тепло, потянувшееся от ее живота к его. Затем она улыбнулась, и он в замешательстве отвернулся.

Зачем она это сделала? Она была порядочной женщиной. Не заигрывала. Она подчинилась первобытному инстинкту. Она хотела предложить близость и влечение, которые, даже если бы шокировали его, отвлекли бы внимание монаха. Ей пришлось пустить его по ложному следу, чтобы защитить младшего брата.

Через несколько секунд брат Адам покинул амбар.

Буря не стихла. В жаровню заложили уголь на вторую ночь. После вечерней трапезы брат Адам снова повел всех на молитву. Но через несколько часов, оставшись наедине с мужем при свете жаровни, в котором было видно только его лицо, она позволила себе слабую ироническую улыбку, когда, едва Том взгромоздил на нее свои крепкие бедра, закрыла глаза и втайне подумала о брате Адаме.


Стояла глубокая ночь, когда примерно ко времени ночной службы брат Адам очнулся от беспокойного сна и осознал, что стенания ветра снаружи прекратились и вокруг фермы воцарилась тишина.

Встав со скамьи, на которой спал, он шепотом прочел псалмы и молитвы. Затем, все еще не удовлетворенный, прошептал «Отче наш»: «Отче наш, иже еси на небеси…»

Аминь. Ночь. Время, когда к нему нисходил беззвучный голос Божьей вселенной. Почему же тогда ему так неспокойно? Он поднялся, желая пройтись, но вряд ли смог бы сделать это, не разбудив послушников. Он снова лег.

Женщина. Она, несомненно, спала в амбаре с мужем. По-своему, наверное, хорошая женщина. Как у всех крестьянок, у нее были чуть румяные щеки, и она пахла фермой. Он закрыл глаза. Ее тепло. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Он попытался заснуть. Этот Фурзи. Занимался ли он с ней этой ночью любовью? Быть может, это происходит прямо сейчас, даже невзирая на тишину, в которой он лежит? Окутан ли ее муж этим теплом?

Брат Адам открыл глаза. Боже, о чем он думает? И почему? С чего его разум застрял на ней? Затем он вздохнул. Можно было и сообразить. Это же просто дьявол с его обычными уловками: небольшая проверка на крепость веры, новая.

Значит, дьявол засел в этой женщине? Конечно. Дьявол изначально присутствовал во всех женщинах. Когда она встала перед ним этим днем, ему, наверное, следовало поговорить с ней жестко. Но ею пользовался именно дьявол, это действительно так, а сейчас дразнит ее образом, чтобы отвлечь его. Брат Адам снова закрыл глаза.

Но так и не уснул.


Утром все заискрилось. Ветер стих. Воцарилось полное спокойствие. Синело небо. Бьюли, его аббатство, поля и фермы были укрыты мягким белым покрывалом.

Выйдя на улицу, брат Адам понял по следам, тянувшимся от двери амбара, что женщина уже ушла. И несколько мгновений, пока не одернул себя, он думал о ней, одиноко бредущей через ослепительно-белую пустошь.


В конце февраля Люк исчез, и Мэри не знала, печалиться или радоваться.

Как только на исходе января растаял снег, Люк начал уходить до рассвета и возвращаться лишь после заката. Она с ужасом думала, что он наследит на снегу, но этого почему-то не произошло, и она каждый день оставляла на чердаке, где он спал, немного еды.

Весь январь, пока Том работал на ферме Святого Леонарда, она, когда засыпали дети, тайком выбиралась к Люку, и они сидели и разговаривали, как в детстве. Несколько раз обсуждали, что ему делать. Суд Нью-Фореста не соберется в полном составе до апреля. Суд, ведающий королевскими лесами, лишь передал ему дело, а потому до тех пор не будет ясно, насколько серьезным окажется отношение к происшествию в Бьюли. Они рассматривали предложение брата Адама, который советовал Люку сдаться, но Люк неизменно качал головой:

– Ему легко говорить. Но от меня отрекаются аббат и приор, и ты не знаешь, что будет дальше. Сейчас я хотя бы свободен.

А Мэри от души радовалась беседам с родным человеком. И что это были за разговоры! Он описывал аббатство, приора с его сутулой походкой и клешнеобразными руками, всех послушников и монахов, пока ее не разбирал такой хохот, что она боялась разбудить детей. При этом в Люке было нечто столь доброе и простое, что он, похоже, ни к кому не испытывал ненависти, даже к Гроклтону. Она спросила его о брате Адаме.

– Послушникам не совсем понятно, как к нему относиться. Хотя все монахи любят его.

У Люка был мечтательный, кроткий характер, а потому Мэри не удивилась, когда он стал послушником, но однажды не удержалась от вопроса:

– Неужели ты никогда не хотел женщину, Люк?

– Вообще-то, не знаю, – ответил он с легкостью. – У меня не было ни одной.

– И это тебя не тревожит?

– Нет, – рассмеялся он вполне довольно. – Разве здесь мало других занятий?

Она улыбнулась, но больше не возвращалась к этой теме. Покуда он прятался, в этом не было особого смысла.

Они обсудили и ссору между Фурзи и Прайдом по поводу пони. Он, разумеется, был на ее стороне, но проявил, по ее мнению, безответственную, довольно ребяческую сторону своей натуры.

– Бедный старина Том никогда не вернет своего пони. Это уж точно.

– Так сколько же продлится эта распря?

– Думаю, год или два.

Когда в конце января вернулся Том, их свидания пришлось сократить до разговоров урывками и время от времени. А поскольку ссоре явно не виделось конца, она сама чувствовала себя почти узницей. Люк уходил до рассвета и возвращался затемно, и о его присутствии говорил лишь пустой деревянный котелок.

Потом он сообщил ей, что уходит.

– Куда?

– Не могу сказать. Тебе лучше не знать.

– Ты покидаешь Нью-Форест?

– Может быть. Возможно, это лучший выход.

И она, поцеловав, отпустила его. Что еще ей было поделать? Коль скоро он будет в безопасности, остальное не имеет значения. Но она ощутила глубокое одиночество.


В четверг после дня святого Марка Евангелиста, в двадцать третий год правления короля Эдуарда, то есть промозглым апрельским днем 1295 года, в большом зале королевского особняка в Линдхерсте открылась официальная сессия суда Нью-Фореста.

Это было впечатляющее зрелище. На стенах великолепные занавеси чередовались с рогами огромных оленей-самцов. Над всем главенствовало почерневшее дубовое кресло, водруженное спереди на помост; судья же Фореста блистал зеленой коттой и алым плащом. Ему ассистировали, тоже сидя в дубовых креслах, четыре джентльмена, ведавших делами о королевских лесах, которые выступали магистратами, коронерами и проводили суды низшей инстанции по имущественным вопросам. Присутствовали также лесничие и наемные пастухи, которые отвечали за всю живность, пасшуюся в Форесте. От каждой деревни, или виллы, как их называли, прибыли представители, чтобы предъявить отчет о тех или иных совершенных там преступлениях. Кроме того, суду помогало жюри из двенадцати местных уважаемых джентльменов. Любой человек, обвиненный в тяжком преступлении, по своему выбору мог просить это жюри признать его виновным или невиновным. Король любил жюри и поощрял его деятельность. Многие предпочитали суд жюри, хотя тот не был обязательным.

Нынче явился и приор Бьюли, поскольку аббат все еще отсутствовал, будучи занят королевскими делами. Из соседних графств прибыли два шерифа с молодым Мартеллом и его дружками. Такого сбора не было давно, и зал был битком набит зрителями.

– Слушайте, слушайте, слушайте! – призвал чиновник. – Для всех лиц, имеющих что-либо предъявить, ныне проводится эта судебная сессия.

Предстояло рассмотреть много дел, касающихся обыденных материй. В некоторых случаях речь шла о лесных преступлениях. Все связанные с убитыми оленями дела автоматически передавались в суд Нью-Фореста. То же самое относилось к преступлениям против общественного порядка. Нередко рассматривались и гражданские дела сторон.

Заседание продолжалось все утро. Один малый украл из Нью-Фореста лес. Другой занимался незаконной корчевкой. Один из виллов не доложил о мертвом олене, обнаруженном в его границах. Жизнь в Королевском лесу не особенно изменилась. Но если бы на суде оказался лесник из эпохи Вильгельма Руфуса, он бы отметил одно отличие. Невзирая на то что был установлен нормандский лесной закон с его практикой нанесения увечий и казнями, между монархом и населением Нью-Фореста давно был достигнут компромисс, который действовал даже в самом официальном суде. Никаких увечий. Вешали только самых закоренелых преступников. Наказанием почти за все преступления был штраф. К виновной стороне проявляли милость или взимали пеню. И даже это варьировалось в зависимости от благосостояния преступника. Бедняка, который не мог заплатить шесть пенсов, назначенных в качестве штрафа судом последней инстанции, прощали. Многие штрафы за посягательство на землю короны повторялись в судебных записях настолько автоматически, что, по сути, являлись рентой за незаконную аренду земли. От более состоятельных принимали поручительства, что их соседи заплатят штрафы или будут вести себя прилично в будущем. Закон в Нью-Форесте, как и везде в Англии Плантагенетов, отличался здравым смыслом и имел общинный характер.

Наконец, спустя какое-то время после полудня, добрались до дела Бьюли.


«Предъявлено, что в пятницу перед праздником святого Матфея Роджер Мартелл, Генри де Дамерхем и другие вступили в Королевский лес с луками и стрелами, собаками и борзыми, чтобы причинить ущерб оленьему поголовью…»


Клерк зачитал обвинение, которое будет занесено в судебный отчет на латыни. Оно точно и подробно излагало деяния браконьеров и не было опротестовано. Все обвиняемые отдались на милость суда. Судья строго взирал на них, а собравшийся в зале лесной народ внимательно слушал.

– Это преступление связано с промыслом оленины и совершено с открытым презрением к закону теми, кто по своему положению должен был знать, что к чему. Это нельзя терпеть. Вы приговариваетесь к следующему: Уилл атте Вуд – штраф в полмарки.

Бедняга Уилл. Суровый штраф. Два его родственника выступили гарантами, и ему дали год на выплату штрафа. Остальных местных жителей, состоявших в отряде, приговорили к тому же.

Затем настал черед молодых джентльменов: по пять фунтов каждому – в пятнадцать раз больше, чем жителям Нью-Фореста. Это было лишь справедливо. Наконец судья взялся за Мартелла.

– Роджер Мартелл. Вы, безусловно, являлись вожаком этих злоумышленников. Вы привели их на ферму. Вы убили оленя. К тому же вы состоятельный человек. – Он выдержал паузу. – Сам король не обрадовался, услышав об этом деле. Вы приговариваетесь к выплате ста фунтов.

Все ахнули. Оба шерифа имели потрясенный вид. Это был огромный штраф даже для богатого землевладельца, но также было совершенно ясно, что его заранее одобрил лично король Эдуард. Королевская немилость. Мартелл побелел как полотно. Ему придется либо продать землю, либо на многие годы отказаться от дохода. Он держался мужественно, но видно было, что Мартелл в шоке.

Однако стоило суду зашуметь, переговариваясь, как судья резко обратился к чиновнику:

– Так, что там с этим послушником?

И вновь в судебном зале воцарилась тишина. Люк был из Прайдов. Интерес был велик. В задних рядах суда Мэри напряглась, ловя каждое слово.

Дело Люка было менее ясным.

– Во-первых, – объявил чиновник, – он дал злоумышленникам приют на ферме. Во-вторых, он был заодно с ними. В-третьих, он напал на монаха из аббатства, брата Мэтью, который пытался воспрепятствовать браконьерам войти на ферму.

– Представлено ли аббатство? – спросил судья.

Джон Гроклтонский поднял свою клешню, и в следующий миг брат Мэтью и трое послушников стояли вместе с ним перед судьей.

Судья, естественно, был хорошо знаком с фактами благодаря управляющему, но некоторые аспекты дела ему не понравились.

– Вы отказываетесь принять ответственность за этого послушника?

– Мы полностью отреклись от него, – ответил приор.

– Обвинение гласит, что он был заодно с теми браконьерами. Возможно, потому, что пустил их на ферму?

– Какое еще может быть этому объяснение? – откликнулся Гроклтон.

– Я полагаю, он мог их испугаться.

– Они не применяли никакого насилия, – заметил чиновник.

– Это правда. Итак, что это было за нападение? – Судья повернулся к брату Мэтью.

– Ну, дело было так. – На добром лице брата Мэтью читалось некоторое смущение. – Когда Мартелл отказался увести своего раненого спутника, боюсь, я напал на него с палкой. Брат Люк схватил лопату, размахнулся и палку перерубил. Потом лопата ударила меня по голове.

– Понятно. Был ли этот послушник вашим врагом?

– О нет. Совсем наоборот.

Гроклтон вскинул клешню:

– Что доказывает его сговор с Мартеллом.

– Или он хотел удержать этого монаха от схватки.

– Должен признаться, – мягко сказал брат Мэтью, – что я и сам впоследствии об этом задумывался.

– Брат Мэтью слишком добр, Ваша честь, – вмешался приор. – В своих суждениях он чересчур склонен прощать.

Именно в этот момент судья счел, что ему решительно не нравится Гроклтон.

– Итак, он бежал? – продолжил он.

– Он бежал, – убежденно прогудел Гроклтон.

– Какого же дьявола аббат не разбирается с ним на предмет нападения на этого монаха?!

– Он изгнан из ордена. Мы находимся здесь с целью предъявить ему иск, – ответил Гроклтон.

– Полагаю, его тут нет? – (Мотание головами.) – Что ж, очень хорошо. – Судья с отвращением рассматривал приора. – Поскольку он принадлежал к аббатству на момент совершения преступления, если таковое имело место, и находился на Большой монастырской территории, то сознаете ли вы, что ответственны за его предъявление?

– Я?

– Вы. Аббатство, конечно. Следовательно, аббатство оштрафовано за его неявку. Два фунта.

Приор ярко зарделся. Повсюду заиграли улыбки.

– Мне жаль, что его здесь нет и он не может защититься, – продолжил судья, – но ничего не поделаешь. Закон идет своим ходом. Поскольку преступление выглядит тяжким, а обвиняемый отсутствует, у меня нет выбора. Он вызывается в суд и если не явится на следующий, то будет объявлен вне закона.

Со своего места в заднем ряду Мэри внимала судье с тяжелым сердцем. Вызывается в суд: это означало лишь то, что он обязан предстать перед судом. А «будет объявлен вне закона»? Формально это значило, что закон на него не распространится. Такого нельзя приютить, такого можно даже безнаказанно убить. У тебя нет прав. Мощная санкция.

Хоть бы Люк объявился! Брат Адам, умный монах, был прав. Люк недооценил здравомыслие суда. Было ясно, что судья расположен предоставить ему преимущество сомнения. Но что она могла сделать? Люк исчез, и никто даже не знал, где он находится. Она была готова расплакаться.

– На этом все, полагаю. – Судья смотрел на чиновника; люди приготовились разойтись. – Есть ли еще дела?

– Да.

Мэри вздрогнула. В начале процесса Том оставил ее стоять с какими-то людьми и не был ей виден через море голов. И все же это был его голос. Теперь она разглядела мужа, проталкивавшегося вперед. Что он делает? Одновременно она уловила слева какое-то движение у двери.

Том занял боевую позицию перед судьей – взъерошенный, в кожаном джеркине, как будто готовый вступить в драку.

– Нас не уведомили. Из суда по имущественным вопросам ничего не поступало, – сердито заявил чиновник.

– Что ж, раз мы здесь, можем и выслушать, – ответил судья и вперил в Тома строгий взгляд. – Что у тебя за дело?

– О воровстве, милорд! – проревел Том голосом, который сотряс стропила. – О мерзкой краже!

Зал затих. Чиновник, едва не подскочивший на скамье от этого крика, взял перо.

Судья, чуть опешивший, уставился на Тома с любопытством:

– Кража? Чего?

– Моего пони! – вновь гаркнул Том, как будто призывая в свидетели небеса.

Не прошло и пары секунд, как по залу полетели смешки. Судья нахмурился:

– Твоего пони. Украденного откуда?

– Из леса! – крикнул Том.

Теперь смех стал громче. Даже лесничие начали улыбаться. Судья взглянул на управляющего, который с улыбкой покачал головой.

Судья любил Нью-Форест. Ему нравились местные крестьяне, и он втайне получал удовольствие от их мелких преступлений. После дела Мартелла, которое возмутило его всерьез, он был не против закончить день небольшой разрядкой.

– Ты хочешь сказать, что твой пони пасся в Королевском лесу? Он был помечен?

– Нет. Он там родился.

– То есть это жеребенок? Откуда ты знаешь, что он был твой?

– Знаю.

– И где он сейчас?

– В коровнике Джона Прайда! – выкрикнул в ярости и отчаянии Том. – Вот он где!

Это было уже слишком. В зале суда хохотали все. Даже его родственники Фурзи невольно поняли соль шутки. Мэри пришлось уставиться в пол. Судья обратился за разъяснением к наемным пастухам, и Альбан, в чьем бейливике все это стряслось, шагнул вперед и зашептал ему в ухо. Том нахмурился.

– А где же Джон Прайд? – спросил судья.

– Он здесь! – крикнул Том, разворачиваясь и победоносно указывая на задние ряды.

Все повернулись. Судья всмотрелся. Наступила короткая тишина.

А затем от двери донесся бас:

– Он ушел.

Это добром не кончилось. Зал залился слезами от смеха. Жители Нью-Фореста буквально выли. Они рыдали от хохота. Лесничие, угрюмые чиновники, ведавшие королевскими лесами, даже джентльмены из жюри – никто не сумел сдержаться. Судья, взирая на это, покачал головой и закусил губу.

– Можете смеяться! – взвыл Том. И они смеялись. Но он не сдался. Взглянув направо и налево, он, раскрасневшийся, вновь повернулся к судье и выкрикнул, указывая на Альбана: – Это он и ему подобные дают Прайду выйти сухим из воды! А знаете почему? Потому что он им платит!

Судья переменился в лице. Несколько лесничих перестали смеяться. Стоявшая сзади Мэри издала стон.

– Тишина! – проревел судья, и хохот в зале начал стихать. – Не смей дерзить! – сверкнул он глазами, обратившись к Фурзи.

Беда была в том, что в сказанном имелась доля истины. Возможно, молодой Альбан еще был невинен. Но между жителями Нью-Фореста и властными лицами в бейливиках, безусловно, существовал известный обмен. Пирог, сыр, бесплатно починенная изгородь – после таких любезностей управляющему было нетрудно закрыть глаза на мелкие нарушения закона. Об этом знали все. Сам король однажды заметил судье не совсем в шутку, что когда-нибудь придется ему создать комиссию для расследования деятельности всей администрации Нью-Фореста. Если Фурзи хотел причинить неприятности, то для этого было не время и не место.

– Ты должен следовать предписанным процедурам, – коротко сказал ему судья. – Здесь твое дело рассмотрят лишь после того, как оно пройдет через суд низшей инстанции. Внесите это в протокол, – приказал он чиновнику. – Судебное заседание закрыто, – объявил он.

И вот, пока Том стоял в бессильной ярости, а толпа, вновь развеселившись, потянулась на выход, чиновник окунул перо в чернила и сделал на пергаменте запись, которой предстояло сохраниться в веках как истинный глас Королевского леса:


Томас Фурзи жалуется на кражу пони Джоном Прайдом. Джон Прайд не явился. Соответственно, отложено до следующего заседания, etc.


Люк любил бродить по Королевскому лесу. Он проходил многие мили. В детстве он научился быстрой ходьбе, чтобы не отставать от Джона и Мэри, а потому сейчас любой спутник удивился бы его скорости.

Люди считали его мечтателем, однако глаза у него всегда были острее, чем у них. Во всем Нью-Форесте не нашлось бы ручья, которого он не знал. Древнейшие дубы, плотно обвитые плющом, были ему как близкие друзья.

С тех пор как Люк покинул аббатство, его внешность изменилась. Одетый как лесной житель, в рубахе и куртке, подпоясанной толстым кожаным ремнем, в узких шерстяных штанах, Люк ничем не отличался от местных. Если бы кто-нибудь увидел его идущим по лесной тропе, то не обратил бы на него внимания.

Но Люк был в бегах – на грани положения вне закона. Что это значило? Теоретически – всеобщую настроенность против тебя. А на практике? Это зависело от того, есть ли у тебя друзья и всерьез ли намерены власти тебя разыскать.

В настоящее время дела обстояли так, что если бы кто-нибудь из лесничих встретил его лицом к лицу и узнал, то посадил бы в тюрьму. Без вопросов. Но если, скажем, юный Адам приметит вдали косматую фигуру, которая лишь может быть Люком, то подъедет ли он разобраться? Возможно. Но много вероятнее, что он развернет лошадь и поедет в другую сторону.

Однако что ему делать? Он не мог жить так вечно. Суд в Линдхерсте предельно ясно продемонстрировал свои намерения. Быть может, правильнее объявиться и понадеяться на милосердие?

Беда была в том – наверное, это было в крови, – что Люк инстинктивно не доверял власти.

Это могло бы показаться странным для человека, который выбрал жизнь, подчиненную монастырским правилам Бьюли. Однако в действительности все было не так. Для Люка аббатство являлось убежищем посреди огромного поместья, где он с удовольствием трудился и обретал свободу Нью-Фореста. Ему нравились службы в церкви. Он с восхищением слушал пение. Врожденная любознательность побудила его выучить много латинских псалмов и уяснить их смысл, пусть даже он не умел читать. Но он не хотел постоянно ходить на службы, как монахи. Ему хотелось вернуться в поля или помогать пастухам, переходившим с фермы на ферму. Аббатство кормило, одевало его, освободило от ответственности и мирских забот. Чего же еще желать?

И прежде всего, по его мнению, аббатство действовало благодаря своей связи с естественным порядком вещей. Деревья, травы, лесные твари – все жили в своем ритме. Познать это во всей полноте было невозможно, но аббатство и его угодья имели смысл лишь потому, что они сделались частью этого процесса.

Поэтому если чужаки вроде Гроклтона или королевских судей, которые не понимали Нью-Фореста, являлись и навязывали массу глупых правил, если притязали на власть, то единственным выходом было сторониться их. В душе единственными законами, которые он уважал, были законы природы.

«Все прочее поистине не стоит ломаного гроша», – говаривал он. А властям, которые создавали такое изобилие подобных законов, ни в коем случае не следовало доверять. «Сегодня они говорят с тобой честно, а завтра припрут к стене. Единственное, что их заботит по-настоящему, – это власть».

То был простой и совершенно правильный крестьянский взгляд на сильных мира сего.

Поэтому Люк не собирался доверять судье и его суду, особенно в присутствии Гроклтона. Он счел за лучшее никому не показываться на глаза и ждать у моря погоды. Мало ли что может случиться.

У него были друзья. Он прекрасно дотянет до следующей зимы, а пока нашел себе кучу дел. Каждые несколько дней, хотя Мэри не имела об этом понятия, он отправлялся взглянуть на сестру. Ему нравилось наблюдать, как она хлопочет по хозяйству или бегает за детьми, когда они играют вне дома, пусть даже он ни разу с ней не заговорил. Он был подобен ангелу-хранителю, тайно присматривающему за ней. «Я ближе, чем ты думаешь, девочка», – удовлетворенно бормотал он. Он находил это занятие настолько приятным, что начал присматривать и за братом Джоном. Пони уже позволили бегать в поле, но его неизменно стерег кто-нибудь из детей Джона.

И еще, разумеется, Люк гулял по лесу.

В тот день его маршрут пролег от окрестностей Берли до северной части Линдхерста. Лес был тих. Повсюду высились огромные дубы. То тут, то там открывалась полянка, где на травяном ложе лежало поваленное бурей старое дерево, оставившее наверху просвет с полоской открытого неба. Шагая вперед, Люк время от времени задерживался, чтобы изучить какой-нибудь покрытый лишайником ствол или перевернуть упавшую ветку и посмотреть, что за живность под ней прячется. И только он миновал деревню Минстед, приблизившись к области Нью-Фореста, граничившей с высокой открытой пустошью, как остановился и с интересом посмотрел на что-то вниз.

Это был крохотный предмет: всего лишь прошлогодний желудь, который избежал голодных свиней, угнездившись в сырой, выстланной бурыми листьями лунке, лопнул и пустил корни.

Люк улыбнулся. Он любил наблюдать, как что-то растет. Крошечные белые корешки выглядели совершенно беззащитными. Появился маленький зеленый побег. Охватывало удивление при мысли, что это начало могучего дуба. Затем Люк ласково покачал головой: «Здесь у тебя ничего не выйдет».

Сколько желудей той осени превратятся в дубы? Кто знает? Один из ста тысяч? Конечно нет. Наверное, в сто раз меньше одного на такое количество. Такова великая сила, неисчислимый избыток природы в лесной тиши. Шансы желудя выжить были неизмеримо малы. Его могли сожрать свиньи или любое другое лесное животное. Его могли растоптать пони или скот. Если желудь выживал в свой первый сезон и оказывался в почве, где мог пустить корни, то вырастал в дерево лишь при наличии разрыва в кронах, дававшего свет. Но даже для тех, из которых вырастали молодые деревца, неизменно сохранялась опасность.

Разрушает не только человек. Другие животные, предоставленные самим себе, тоже уничтожают луга, леса, целые ареалы с тупостью не меньшей, а то и большей, чем демонстрируют люди. Оленям нравится поедать дубовые побеги. Единственным способом выжить было найти защитника. Природа обеспечила нескольких. Остролист, хотя олени питаются остролистом, мог прикрыть собой дуб. Иглица шиповатая, небольшой вечнозеленый кустарник с бритвенно-острыми иглами, – олени сторонились его. По какой-то причине они редко ели и папоротник-орляк.

Люк очень бережно, руками разрыхлив почву вокруг саженца, отнес его в земную колыбель, не повредив крохотной жизни. В нескольких ярдах росли падубы, окруженные иглицей. Вступив внутрь и не обращая внимания на расцарапанные руки, Люк пересадил саженец в центр. Глянул вверх. Там было чистое синее небо. «Вот здесь и расти», – произнес он радостно и продолжил путь.


Брат Адам настолько хорошо знал аббатство Бьюли, что иногда думал, что может ходить по нему с закрытыми глазами.

Из всех приятных уголков, по его мнению, не было места более восхитительного, чем ряд арочных ниш для индивидуальных занятий, который находился на северной стороне огромного клуатра напротив трапезной – frater, – где вкушали пищу монахи. Они были отлично укрыты от ветра и выходили на юг, а потому ловили и удерживали солнце. Сидеть на скамье в такой нише с книгой в руке и взирать на мирный зеленый двор монастыря, вдыхая сладкий аромат скошенной травы вкупе с более острым запахом маргариток, – это, по мнению брата Адама, гораздо ближе к небесам, чем что-либо другое, известное на земле человеку.

Его любимое место находилось почти в центре. Спуститься от двери в церковь по каменным ступеням: получалось пять ступеней вниз. Повернуть направо. Двенадцать шагов. В солнечный день через открытые арки у седьмой ступени проникало тепло. Сделав двенадцатый шаг, свернуть направо – и ты на месте.

В последние недели брату Адаму редко удавалось доставить себе это удовольствие. Работа на фермах все изменила. Но одним теплым майским днем он спокойно сидел с поднятым капюшоном – знак того, что монах не желает, чтобы его беспокоили, – и довольно лениво читал Житие святого Уилфрида, когда в его грезы вторгся послушник, бежавший по клуатру и негромко взывавший:

– Брат Адам! Скорее! Спасение здесь, и все собираются посмотреть.

Адам, естественно, немедленно поднялся. «Спасением», как весьма удачно назвал его невежественный новиций, было «Salvata» – принадлежавшее аббатству приземистое, с прямым парусным вооружением судно. После его выхода из эстуария Бьюли первый порт захода находился неподалеку. В начале огромного рукава, отходившего от пролива Солент и тянувшегося вдоль восточной окраины Нью-Фореста, за последние столетия разросся процветающий маленький порт, известный как Саутгемптон. Возле его причала у монахов Бьюли имелся собственный дом для хранения экспортируемой шерсти. На обратном пути «Salvata» забирало из Саутгемптона всевозможные товары, включая нравившееся гостям аббата французское вино. Из Саутгемптона судно могло проследовать вдоль берега в графство Кент, а оттуда двинуться через Английский канал. Или продолжить обходной путь до эстуария Темзы и Лондона, а скорее – вдоль восточного побережья Англии до порта Ярмут и взять для аббатства солидный груз соленой сельди. Возвращение «Salvata» к расположенному ниже аббатства причалу всегда вызывало волнение.

К моменту прибытия брата Адама там, разумеется, уже собралась бóльшая часть общины – более пятидесяти монахов и около сорока послушников, а приор, любивший это дело, выкрикивал ненужные распоряжения:

– Осторожно! Следите за швартовочным канатом!

Адам с любовью наблюдал за происходящим. Приходилось признать, что бывали случаи, когда даже самые набожные монахи почти уподоблялись детям.

Грузом была соленая сельдь. Как только установили сходни, у всех, похоже, возникло желание выкатить одну из бочек.

– По двое на каждую, – велел приор. – Катите их на склад.

Двадцать бочек уже пришли в движение. Монахи шутили между собой, воцарилась праздничная атмосфера, и брат Адам был готов вернуться к своему мирному уединению в монастырь, когда заметил, что капитан подошел к приору и что-то говорит. Он увидел, как тот показал вниз по течению, и Джона Гроклтонского неистово затрясло.

Затем поднялся крик.

Если что-то на свете могло привести Гроклтона в ярость, то это было посягательство на земные права аббатства. Он посвятил их защите всю свою жизнь. Среди этих многочисленных прав был запрет на рыбную ловлю в реке Бьюли.

– Злодейство! – завопил он. – Святотатство!

Монахи, катившие бочки, остановились и обернулись.

– Брат Марк! – призвал приор. – Брат Бенедикт… – Он принялся указывать на брата за братом. – Приготовьте ялик. Ступайте за мной.

Чтобы догадаться о случившемся, не нужно было иметь богатое воображение. Ниже по реке была замечена группа людей, которые рыбачили – открыто забрасывали с лодки сети. Хуже того: один из них был купцом из Саутгемптона, жители которого упрямо твердили, что тоже имеют право на рыбную ловлю в реке, причем их право более старое, чем у аббатства. По мнению Гроклтона, к таким-то сражениям и приуготовил его Господь.

Не каждый день Бог посылает азарт погони тем, кто отрекся от всех мирских радостей. В мгновение ока ялик с тремя монахами уже скользил вниз по течению, тогда как два отряда, человек десять монахов и послушников в каждом, спешили по берегам. Тот, что шел по берегу западному, возглавлял Гроклтон, державший в руке палку и по причине сутулости походивший на атакующего гуся. Брат Адам присоединился к его группе по собственном желанию.

Они развили замечательную скорость. С помощью палки приор так быстро летел вперед, что кое-кому из монахов пришлось поднять подол рясы и чуть ли не бежать, поспешая за ним по пятам. Двум послушникам разрешили бежать и произвести разведку. Тропа больше мили тянулась через дубовый лес, прежде чем выйти к большой заболоченной излучине реки, и они не раньше, чем объявились там, услышали слева крик, донесшийся с ялика, и в тот же момент увидели впереди, непосредственно за излучиной, своих жертв.

У саутгемптонцев была большая, обшитая внакрой лодка с одной мачтой и восемью веслами. Поскольку паруса не было, они, очевидно, собирались грести вокруг побережья до Саутгемптона. Их сети еще находились в реке, но трое из них с инфернальной наглостью развели на берегу костерок и занимались стряпней. Судя по одежде, Адам предположил, что один был купеческого звания. Приор подтвердил это, прошипев:

– Генри Тоттон.

Этот человек даже владел товарным складом, соседствовавшим у причала с их собственным, где хранилась шерсть.

– Грешники! – блаженным голосом завопил Гроклтон. – Злодеи! Немедленно прекратите!

Тоттон удивленно поднял глаза. Адаму показалось, будто он что-то пробормотал, затем пожал плечами. Его товарищи как будто не знали, что делать. Но в реакции людей, сидевших в лодке, не было никаких сомнений.

Их было пятеро. Один, на носу, занятного вида парень. Хотя он находился как минимум в двухстах ярдах, его ни с кем нельзя было спутать: черные волосы, собранные и перевязанные сзади, всклокоченная борода, не скрывавшая отсутствия подбородка, словно природа решила в этом случае обойтись без утомительного и обязательного наличия оного. Выражение лица парня явственно говорило, что он доволен таким положением дел. И именно этот тип сейчас, медленно повернувшись, без особой злобы, а больше в знак общего приветствия посмотрел прямо на приора и, вскинув руку, выставил палец.

Для Гроклтона это было подобно выпущенной из лука стреле.

– Наглый пес! – заорал он. – Схватить их! – Он указал на людей на берегу. – Бейте их! – гаркнул он, размахивая палкой.

Колебались его спутники всего лишь миг. Одни стали озираться в поисках палок, которые сойдут за оружие. Другие сжали кулаки, готовясь броситься на людей у костра.

То был всего лишь миг, но брат Адам его использовал.

– Стойте! – крикнул он властно. Он понимал, что действует наперекор приору, но поступить иначе не мог. Проворно метнувшись к Гроклтону, он быстро пробормотал: – Приор, если мы прибегнем к насилию, на нас, полагаю, нападут сидящие в лодке. – Он словно привлекал внимание Гроклтона к тому, чего тот раньше не замечал. – Даже если правда на нашей стороне, – добавил он почтительно, – после несчастья на ферме…

Смысл был ясен. Если приор затеет драку, то репутация аббатства вряд ли укрепится.

– Если мы узнаем имена, – добавил Адам, – то сможем привлечь их к суду. – Он умолк и задержал дыхание.

Реакция Гроклтона была любопытной. Он слегка вздрогнул, как будто очнулся ото сна. Секунду смотрел на Адама, явно не соображая, о чем идет речь. Все братья наблюдали за ним.

– Брат Адам, – вдруг громко сказал он, – узнай их имена и установи личность. Если кто-нибудь воспротивится, мы одолеем их.

– Да, приор. – Адам поклонился и быстро пошел вперед, но через несколько шагов обернулся и с уважением спросил: – Могу ли я взять с собой двух братьев, приор?

Гроклтон кивнул. Адам указал на двух монахов, затем поспешил выполнять свою задачу.

Он сделал все, что мог, чтобы сохранить приору лицо. Надеялся, что удалось. А потому пришел в смятение, когда, едва они оказались вне зоны слышимости Гроклтона, один из его спутников обронил:

– Ты всерьез превзошел приора, брат Адам.

Теперь приор никогда его не простит.


Спустя неделю в укромном уголке западной части леса два человека мирно отдыхали у небольшого костра и ждали.

В нескольких ярдах от них, усиливая мрачную загадочность картины, высился огромный, покрытый торфом курган с многочисленными отверстиями, из которых курился дым. Пакл и Люк получали древесный уголь.

Ремесло углежогов очень древнее и требует немалого мастерства. Зимой Пакл нарезал и рубил огромное количество палок и бревен, так называемых чурбанов. На уголь годились все основные лесные деревья: дуб и ясень, бук, береза и остролист. Затем, уже поздней весной, он разводил первый костер.

Костер углежога не похож ни на какой другой. Он огромен. Медленно и тщательно Пакл принимался раскладывать чурбаны в громадный круг – футов пятнадцать в диаметре. К тому моменту, когда он наконец достраивал его, гора древесины поднималась более чем на восемь футов. Затем, взобравшись на свое сооружение по изогнутой лестнице, Пакл обкладывал его почвой и торфом, так что в итоге оно напоминало загадочную травянистую печь для обжига. Запаливал с верхушки.

– При получении угля огонь распространяется вниз, – объяснил он. – Теперь нам остается только ждать.

– Как долго? – спросил Люк.

– Три-четыре дня.

Угольный конус – замечательный механизм. Его задача – превращать сырую и смолистую древесину в вещество, которое почти равноценно химически чистому углероду. Для этого нужно жечь дерево, не позволяя ему сгорать и окисляться до бесполезной золы, и это достигается ограничением доступа кислорода в конус до минимума, чему способствует торфяная обкладка. Помимо этого, процесс замедляется и контролируется прогоранием материала сверху вниз, которое происходит более постепенно. Полученный древесный уголь легок, его просто перевозить, а будучи нагрет в жаровне до точки воспламенения, он горит медленно, не пылая, и дает намного больше тепла, чем дерево, из которого образовался.

К концу дня в первый раз, когда они это проделали, Люк заметил, что дым, выходящий из отверстий, напоминает пар, а верхняя часть конуса увлажнилась.

– Это называется выпотеванием, – сказал Пакл. – Из дерева выходит вода.

На третий день, ближе к завершению процесса, Люк обратил внимание на дегтеобразные отходы, выделяющиеся из отверстий в основании. На исходе этого дня Пакл объявил:

– Готово. Теперь осталось дождаться, пока не остынет.

– И как долго?

– Пару дней.

Этот конус позволит им много раз нагрузить углем их маленькую тележку.

Люк был счастлив перейти в углежоги. Эти люди, как правило, жили в Нью-Форесте особняком; их редко видели, едва ли замечали. То была идеальная роль для него, особенно в окрестностях Берли, где действовал Пакл. Они находились далеко от аббатства, и лесные чиновники этого бейливика не знали его. Работа была необременительна. Пока горел огонь, он мог, когда ему было угодно, бродить по лесу или наблюдать за Мэри.

Укрывая его, Пакл получал явное удовольствие. Лесной житель всегда сам себе закон. У него была большая семья: собственные дети, отпрыски покойного брата и многих других семейств, происхождением которых никто не интересовался. Поэтому, когда лесничий однажды спросил, что это у него за помощник, Пакл небрежно ответил: «Племянник», и тот лишь кивнул и больше об этом не думал.

Люк полагал, что может остаться в Нью-Форесте с Паклом как минимум на несколько месяцев. О нем знало только семейство Пакла, но оно помалкивало.

– Чем меньше людей будет знать, тем лучше, – заметил Пакл. – Так ты будешь в безопасности.

Но даже при этом Люк не совладал с легким трепетом тревоги, когда в тот майский день Пакл, подняв вдруг глаза, обронил:

– Здрасте. Смотри, кто идет. – И тихо добавил: – Делай, как я говорил.

Брат Адам медленно ехал на пони. Монах пребывал в изрядной апатии и полагал, что знает почему. Он даже пробормотал слово «Acedia». Это состояние было известно каждому монаху. «Acedia» – латинское слово, не имевшее точного аналога в английском языке. Впадение в скуку, уныние, вялость; впечатление, будто все чувства умерли; ощущение небытия; оцепенение, словно он слышит колокольный звон, но не реагирует на него. Все это, как сонливость, накатывало в отдельные дни или в определенные времена года: в середине зимы, когда ничего не происходило, или поздним летом, когда завершалась жатва. Конечно, с этим приходилось бороться. Виновен был дьявол, стремившийся подорвать дух и ослабить веру. Лучше всего помогал тяжелый труд.

Именно этим он и занимался. Последние несколько дней он провел в долине Эйвона. После сенокоса с тамошних лугов везли через Нью-Форест огромные подводы с сеном. Разместившись в Рингвуде, брат Адам ездил вверх и вниз по реке, инспектируя каждый луг. Он даже лично проверял крестьянские косы. Надзирать за работой направили троих послушников, за ними же надзирал он сам. Даже Гроклтон не смог бы сказать, что он пренебрегает своими обязанностями.

Изредка ему приходилось признать, что он рад находиться вне аббатства. Дни после инцидента на реке были напряженными. Долгом каждого монаха было отбросить злые мысли и намерения, быть доброжелательным ко всем своим братьям, и Гроклтон, нравился он ему или нет, наверное, искренне старался вести себя именно так. Но в тот самый период присутствие Адама невольно раздражало его, и Адам был рад уйти.

Однако теперь он должен был вернуться, а ему не хотелось. Достигнув Берли, он уже пришел в подавленное состояние. Едва сознавая, что делает, он позволил пони идти неверным путем и теперь, испытывая слабое чувство вины, продирался через лес к нужной тропе, когда увидел углежогов за работой.

Год назад он, вероятно, проехал бы мимо, ограничившись приветственным взмахом руки, но сейчас ему показалось естественным задержаться и побеседовать. Даже если это было еще одним поводом немного отсрочить возвращение.

Лесной житель стоял у костерка, второй парень переместился чуть дальше, к другой стороне курившегося угольного конуса. Брат Адам подумал, что уже видел Пакла раньше – в прошлом году, когда тот доставил колья для виноградных лоз. Второй, помоложе, тоже казался смутно знакомым, но этому не стоило удивляться, ибо здесь все были родственниками. Взглянув сверху вниз на Пакла, он дружелюбно спросил, не догорает ли огонь.

– Еще нет, – ответил Пакл.

Адам задал еще несколько очевидных вопросов: откуда Пакл прибыл? и кому продаст уголь? Легкой темой для беседы с любым из лесного народа, даже лучшей, чем о погоде, было передвижение оленей.

– По-моему, я видел у Стэг-Брейка благородного оленя, – заметил он.

– Нет, сейчас они, скорее всего, ближе к Хинчелси.

Адам кивнул. Затем его взгляд упал на второго парня, затаившегося за угольным конусом.

– У тебя только один помощник? – спросил он.

– Сегодня только один, – ответил Пакл, затем вполне небрежно позвал: – Питер! Иди сюда, мальчик.

И брат Адам с любопытством всмотрелся в направившегося к нему юношу.

Тот плелся как будто застенчиво. Голова понурена, взор потуплен. Челюсть вяло отвисла. Довольно жалкий тип, подумал монах. Но, не желая быть недобрым, спросил:

– Питер, а бывал ли ты когда-нибудь в Бьюли?

Юноша вроде как вздрогнул, но затем промямлил нечто невразумительное.

– Это мой племянник, – пояснил Пакл. – Он мало что говорит.

Брат Адам смотрел на кудлатую голову.

– Мы используем ваш уголь для обогрева церкви, – ободряюще сообщил он, но больше ничего не приходило в голову.

– Все хорошо, парень, – спокойно сказал Пакл и взмахом руки отослал юношу прочь. – Вообще-то, – поделился он с монахом, когда племянник скрылся, – у него голова чуток не в порядке.

Словно являя живое доказательство этого факта, парень, дошедший до огромного дымящегося конуса, остановился, полуобернулся, указал на конус и тоном полного имбецила изрек одно-единственное слово:

– Огонь.

Затем он сел.

Адаму следовало продолжить путь, но он почему-то остался на месте. Какое-то время он просидел с углежогом и его племянником, разделяя мирное спокойствие обстановки. Что за странное зрелище этот огромный торфяной конус! Кто знает, какой могучий жар, сколь свирепый огонь сокрыты в этом громадном зеленом кургане? Да еще этот дым, бесшумно струящийся из боковых щелей, как из Тартара или самих адских глубин. Его вдруг посетила забавная мысль: что, если Пакл здесь, в глубине Нью-Фореста, действительно охраняет вход в преисподнюю? Эта мысль заставила его заново присмотреться к углежогу.

Поначалу брат Адам и не заметил, сколь любопытной фигурой был Пакл. Возможно, помешала тень или красноватое свечение углей в костре, но его скрюченный силуэт вдруг уподобил Пакла гному; обветренное, словно вырубленное из дуба лицо приобрело таинственный блеск. Был ли он дьявольским? Брат Адам выбранил себя за глупость. Пакл – простой безобидный крестьянин. И все-таки в нем присутствовало нечто непостижимое. Глубинный, потаенный, сильный жар – то, чем, похоже, не обладал он сам. Наконец брат Адам, кивнув, чуть пришпорил пони и поехал прочь.

– Боже ты мой, – рассмеялся Люк, как только брат Адам скрылся из виду, – я думал, он никогда не уйдет.


Ему не следовало ехать дорогой, которую он выбрал. Миновав церквушку в Брокенхерсте, брат Адам устремился по тропе через лес на юг и оказался около тихого речного брода. Место было пустынным, как в те времена, когда здесь бывали Адела и Тирелл. Однако по другую сторону брода, наверху длинной тропы, которая шла от него через лес, широкий участок земли был расчищен под несколько больших полей, за которыми надзирали монахи.

Впереди, за краем этой расчищенной территории, под открытым небом раскинулась пустошь Бьюли и виднелась дорога, уходившая на восток к аббатству. Вот каким путем он должен был ехать, но вместо этого повернул на юг. Брат Адам сказал себе, что разницы никакой, но это была неправда.

Он придерживался окраины леса и спустя какое-то время достиг пролегавшей справа дорожки. Ниже, как ему было известно, на темном пригорке с видом на реку одиноко стояла старая приходская Болдрская церковь. Впрочем, он туда не поехал, а продолжил путь на юг. Вскоре брат Адам добрался до небольшого пастбища – выгона, как его называли, где паслись тридцать коров и один бык, а также стояло несколько хижин: местечко Пилли. Он едва обратил на него внимание.

Почему ему пришла на ум женщина – та крестьянка, стоявшая перед ним в амбаре? Он не нашел тому причины. Он утомился. Все это было ничто. Он проехал еще почти милю. Затем достиг деревушки Оукли.

Отсюда брат Адам мог с тем же успехом отправиться через пустошь.

Деревни Нью-Фореста были такими же, как всегда. В них редко имелся центр. Постройки были беспорядочно разбросаны иногда – у ручья, иногда – вдоль края открытой пустоши. Никакой лендлорд не пытался придать им приличную форму. Все те же крытые соломой хижины, фермы с маленькими деревянными амбарами – не то чтобы настоящие фермы, а все клочки земли, объявлявшие, что здесь проживают общины равных, как было в Королевском лесе с древнейших времен.

Дорога через Оукли шла с востока на запад и представляла собой обычное местное сочетание торфяной грязи и гравия. Адам направил пони на запад. Там было несколько хижин, но меньше чем через четверть мили жилые строения закончились и тропа начала круто спускаться в долину реки. Он отметил, что последним на северной стороне тропы было фермерское хозяйство с несколькими постройками, включавшими маленький амбар, за ним был загон, потом – открытый участок земли, заросший утесником, и дальше – лес.

Брат Адам прикинул, не здесь ли живет та женщина. Если она выйдет, то он, пожалуй, остановится и вежливо справится о ее муже. В этом нет ничего дурного. Адам потянул время, разворачивая пони в ожидании, не появится ли кто-нибудь. Он неторопливо оглядел другие хижины, а затем тронулся назад. Увидев крестьянина, брат Адам спросил у него, кто живет на ферме, которую он миновал.

– Том Фурзи, брат, – ответил парень.

У Адама слегка засосало под ложечкой. Невозмутимо кивнув крестьянину, он оглянулся. Значит, вот где она живет. Ему вдруг захотелось вернуться. Но как он это объяснит? Он обменялся с крестьянином еще парой слов, небрежно заметив, что никогда не бывал в этой деревне, но затем, побоявшись выглядеть глупо, продолжил путь.

На восточной окраине деревни открывался вид на луг и пруд. Последняя ферма, что находилась там, была чуть больше других, соседствовала с полем и принадлежала, как он знал, Прайдам. Вокруг пруда росли чахлые дубки, низкорослые ясени и ивы, а сам пруд был покрыт водяным лютиком.

Тропа прошла мимо жилища Прайдов, затем – на пустошь.

Он медленно поехал через нее, хотя местами она была топкой. Сверни он севернее, было бы суше.

Он сожалел, что не увидел женщину.

Проехав полпути, брат Адам увидел тусклый свет, освещавший бледные глиняные стены овчарни, находившейся на пустоши. За ней простирались поля фермы Бьюфр.

Скоро он вернется в аббатство.

Acedia.


Том Фурзи был так доволен собой, что, оставаясь в одиночестве, молча сидел и сам себя от радости обнимал. Он искренне удивлялся, что вообще сохранил способность думать об этом всем. План был так тонок, так полон иронии, к тому же отличался идеальной симметрией. Том мог не знать таких слов, но понял бы их все до последнего.

Предприятие как с неба свалилось. У жены Джона Прайда был брат, который уехал в Рингвуд и теперь там женился на дочери состоятельного мясника. Вся семья Прайд собиралась на свадьбу. Даже лучше: сестра Тома сообщила, что они останутся в Рингвуде допоздна и до следующей зари не вернутся.

– Все? – спросил он.

– Кроме малыша Джона. – Это был старший сын Прайда, мальчишка двенадцати лет. – Он будет присматривать за животными. И за пони. – Сказав это, она зыркнула на него.

– Ты заставила меня пораскинуть мозгами, что и говорить, – гордо заявил он ей, когда изложил свой план.

Она была единственной посвященной, так как Том нуждался в ее помощи. На нее его замысел тоже произвел впечатление.

– Похоже, Том, ты все продумал, – сказала она.

И точно, в назначенный день спозаранку Прайды отбыли в Рингвуд в своей повозке. Утро было теплым и солнечным. Том, как обычно, занимался своими делами. В середине дня он починил дверь курятника. И только далеко за полдень сообщил Мэри:

– Сегодня мы вернем моего пони.

Он ждал реакции, и та оказалась именно такой, какую он предвидел.

– Нельзя, Том. Не выгорит.

– Выгорит.

– Но Джон! Он…

– Он ничего не сможет сделать.

– Но он разозлится, Том…

– Да ну? Припоминаю, что я тоже злился. – Он помедлил, пока она переваривала услышанное, но лучшее было впереди. – Это не все, – добавил он безмятежно. – Заберешь его ты.

– Нет! – ужаснулась она. – Он мой брат, Том.

– Это часть замысла. Жизненно важная, можно сказать. – Теперь он выдержал паузу перед тем, как нанести последний удар. – Тебе придется сделать еще кое-что. – И он досказал ей, что собирается сделать.

Как он и ждал, Мэри даже не взглянула на него, когда он закончил, а лишь смотрела в землю. Она могла, конечно, отказаться. Но в этом случае ее жизнь превратится в ад. Ей не надо было объяснять, каким это станет для нее унижением. То́му было наплевать. Он хотел, чтобы вышло по его слову. Это его месть им всем. Мэри прикинула, что будет с ней, когда все закончится. Том, посчитала она, окажется хозяином положения. «Но он не любит меня». И, получив это доказательство его чувств, она понурила голову, решив, что сделает это ради мира в семье. Но будет презирать его. Это станет ее обороной.

– Все выгорит, – услышала она его негромкие слова.


Когда солнце начало садиться, юный Джон Прайд чувствовал себя вполне довольным. Конечно, он уже тысячу раз кормил свиней и кур, чистил коровник и выполнял все прочие хозяйственные работы. Но его никогда не оставляли за главного на целый день, и он, понятное дело, нервничал. Сейчас ему осталось лишь привести с поля пони.

Он был настороже с этим пони в точности так, как наказал отец. Глаз с него не спускал весь день. Для полной уверенности он собирался и спать этой ночью в коровнике.

Крик, рассекший вечерний воздух, раздался поблизости. Сестра Тома Фурзи жила прямо через лужайку. После истории с пони они с Джоном Прайдом общались мало, но их дети виделись постоянно. Тут ничего не поделаешь. И кричал Гарри, его ровесник.

– На помощь!

Джон бросился со двора через лужайку, огибая пруд. Его глазам предстало шокирующее зрелище. Мать Гарри лежала ничком на земле. Похоже было, что она поскользнулась у ворот и ударилась головой о столб. Она лежала совершенно неподвижно. Гарри безуспешно пытался поднять ее. Едва Джон добежал, из хижины вышли ее муж и Том Фурзи. Должно быть, Том заглянул в гости. Высыпали наружу и остальные дети.

Том рьяно взялся за дело: опустился подле сестры на колени, проверил на шее пульс, перевернул ее, поднял взгляд:

– Она жива. Ударилась, думаю, головой. Ну-ка, ребята, – он быстро глянул на юного Джона, – берите ее за ноги.

Он и муж подхватили ее под мышки и отнесли в хижину.

– Вам лучше побыть снаружи, – сказал Том детям. Он ласково гладил сестру по щеке, когда те потянулись прочь.

Джон пробыл там несколько минут. Пришел еще один сосед. Он, впрочем, никого не заметил у фермы Прайдов.

Том очень скоро вышел и всем улыбнулся:

– Она приходит в себя. Беспокоиться не о чем. – Затем он вновь вошел в хижину.

Через несколько секунд Джон решил, что ему лучше вернуться домой. Он обошел пруд и, войдя во дворик, глянул на выгон, рассчитывая сразу увидеть пони, но не увидел. Он нахмурился, посмотрел снова. Затем, метнувшись искать, юный Джон Прайд с ужасным, лишающим сил чувством паники обнаружил, что на поле никого нет. Пони исчез.

Но как? Ворота были заперты. Поле огораживали земляная насыпь и изгородь: понятно, что пони не мог их перескочить. Джон бросился проверить коровник. Тот был пуст. Он рванул на лужайку и принялся нарезать круги. На полпути увидел Гарри, который окликнул его и спросил, в чем дело.

– Пони пропал! – крикнул Джон.

– Здесь его не было, – ответил мальчик. – Я пойду с тобой.

И они с Джоном побежали обратно на ферму Прайдов.

– Посмотрим на пустоши! – прокричал он.

И они устремились на пустошь Бьюли.

Солнце уже садилось. Вереск отсвечивал красным, а утесник отбрасывал тени. Близ кустарников там и тут вырисовывались темные очертания пони. Юный Прайд в отчаянии присматривался.

Затем Гарри толкнул его и указал:

– Смотри туда.

Это был пони. Джон был уверен, что это он. Маленькое создание стояло возле куста утесника больше чем в полумиле от них. Мальчишки побежали к нему. Но пони, словно заметив их, вдруг метнулся прочь и скрылся за откосом.

Гарри остановился.

– Так мы его нипочем не поймаем, – проговорил он, задыхаясь. – Лучше верхом. Можешь взять моего пони. Я возьму отцовского. Давай же!

Они поспешили назад. Юный Прайд так разволновался, что даже не заседлал пони. И вот оба мальчика тронулись в путь на фоне багровеющего заката.

– Небось проведут там всю ночь, – хохотнул Том.


Он все спланировал точно, и у него получилось.

Спустя какое-то время после наступления темноты Мэри провела пони через лес за их фермой, а он помог ей завести его в маленький амбар. Там, при закрытой двери, они осмотрели его в свете лампы. Пони был даже милее, чем ему помнилось. Он видел, что Мэри, хотя она ничего не сказала, думает то же самое. Они ушли из амбара далеко за полночь, закрыв дверь на засов.

Когда Том проснулся, уже рассвело и солнце стояло над горизонтом. Он вскочил.

– Покорми пони, – шепнул он. – Я пришлю весточку, когда тебе приходить.

И он немедля выбежал из хижины и поспешил по тропинке на ферму Джона Прайда. Он не хотел видеть выражение лица Прайда, когда тот вернется.

Все было замечательно. Прайд еще не вернулся.

Но его сын был на месте. Бедный маленький Джон сидел на краю лужайки, и рядом с ним – Гарри. Они, сказал Гарри, провели вне дома всю ночь. Следуя наставлениям дяди, Гарри постоянно был рядом с мальчуганом. Теперь Джону придется сообщить отцу, что он не уследил за пони и тот сбежал.

Тому даже стало слегка жаль его. Но это был день Тома, и пусть страдают все Прайды.

Он все отрепетировал. Начал собираться народ: его сестра, тактично перевязавшая голову; кое-какие местные жители, ватага ребятни – всем хотелось взглянуть на возвращение Прайдов. Том точно знал, что скажет.

«Значит, Джон, тот пони сбежал? Не представляю, как ему удалось». Разве он не был с юным Прайдом, когда это случилось? Разве сын сестры не высмотрел его на пустоши? «Выходит, он в лесу? – скажет он дальше. – Пошел бы ты, Джон, его поискать. Сдается мне, Джон, что ты мастак находить пони».

Но лучше всего было то, чему предстояло быть дальше. Как только появится Прайд, малыш Гарри побежит за Мэри. И вот Мэри явится и крикнет:

«Ох, Том, ты только представь! Я только что нашла того нашего пони, бродившего по пустоши».

«Запри-ка его лучше в амбар, Мэри», – ответит он.

«Уже заперла, Том», – скажет она.

И как поступит Джон Прайд, услышав такое от сестры? Что он после этого сделает?

«О, прости нас за это, Джон! – завопит он. – Наверное, ему просто захотелось домой».

Это будет лучшим мигом всей его жизни.

Минуты текли. Люди спокойно переговаривались. Водянисто-желтое солнце повисло над самыми деревьями. Земля была еще густо покрыта росой.

– Едут! – крикнул какой-то ребенок.

И Том незаметно кивнул юному Гарри, который сорвался с места.


Войдя в маленький амбар накормить пони, Мэри немного постояла. Сперва она так удивилась, что только таращилась. Затем нахмурилась. Наконец, взглянув вверх на чердак, где провела той зимой так много счастливых часов, она кивнула.

Вот дело в чем. Она не находила другого объяснения. Она даже шепнула:

– Ты там?

Но ответом ей была лишь тишина. Тогда она вздохнула.

– Думаю, – пробормотала она, – это ты подшутил.

Она не знала, смеяться или плакать.

Затем она вышла, дошла до изгороди и всмотрелась через открытый участок в деревья. Она наполовину ожидала знака, но его не последовало. Забыв на несколько минут даже о пони, она стояла и смотрела, словно во сне.

То был его способ уведомить ее о том, что он приходил, – наблюдение за ней. Она ощутила жаркий прилив радости. Затем покачала головой.

– И что же ты натворил теперь, Люк? – пробормотала она.

Тут появился юный Гарри.


Все шло по плану. Том чуть не пел про себя от удовольствия и возбуждения. Все слова были сказаны, и Джон Прайд, мрачнее тучи, взирал на сына. Мальчик же был готов расплакаться. Вся деревня радовалась потехе, когда Прайды, испытывая неловкость, сошли со своей повозки.

– Лучше проверь, на месте ли остальная живность, – посоветовал Том. – Может быть, ушла вся? Мм? – Это он придумал только что. Ему так понравились и шутка, и вызванные ею смешки, что он пошел еще дальше. – Выходит, Джон, им что-то у тебя не нравится? Им что-то не по душе?

Теперь поднялся настоящий смех. Том глянул на тропу. Мэри должна была появиться в любой момент. Последний сюрприз. Триумф. Впрочем, лучше бы ей поторопиться, пока не разошелся народ.

Одна из младших дочерей Прайда бросилась в коровник, чтобы убедиться воочию. Теперь она вернулась с озадаченным видом. Она тянула Прайда за куртку и что-то ему говорила. Том увидел, как Прайд нахмурился и отправился в коровник сам. О, это было забавно! И вот Прайд возвращался, глядя прямо на него.

– Не знаю, о чем ты толкуешь, Том Фурзи! – крикнул он. – Пони на месте.

Тишина. Том выпучил глаза. Прайд, перенесший потрясение, сейчас уже с презрением пожал плечами. Это было невозможно.

Том не сумел сдержаться и побежал вперед. Промчался аккурат мимо Прайда к коровнику через двор. Заглянул внутрь. Пони был там на привязи. Хватило одного взгляда. Ошибиться было невозможно. На краткий миг промелькнула мысль схватить веревку и вывести его за собой. Но ничего не выйдет. В любом случае дело сейчас едва ли было в самом пони. Он повернулся и вышел.

– Тпру, Том! Там что-то неладно, Том? – Теперь вышучивали его.

Маленькая толпа развлекалась вовсю.

– Что, Том, он прибежал домой и заперся?

– Где он, по-твоему, шлялся, Том?

– Мы знаем, что ты переживал за него.

– Не волнуйся, Том. Пони теперь в безопасности.

Джон Прайд тоже смотрел на него, но не то чтобы насмешливо. Он все еще выглядел озадаченным. Это было очевидно.

Том прошел мимо него. Прошел мимо толпы. Он даже не взглянул на сестру. Он зашагал вдоль пруда и через лужайку.

Но как? Это было немыслимо. Прайда кто-то предупредил? Нет. На это не было времени. Прайд ничего не знал. Это было видно по нему. Может быть, его сын догадался, что произошло, и выкрал пони? Нет, он не мог. Малыш Гарри был с ним всю ночь. Кто об этом знал? Его сестра и ее семья. Кто-нибудь проболтался? Он сомневался в этом. В любом случае он не думал, что кто-нибудь в деревне захочет выполнить за Джона Прайда его работу.

Мэри. Единственное оставшееся звено. Могла ли она ускользнуть ночью, пока он спал? Или поручить дело кому-то другому? Он не мог в это поверить. Но он подумал, что в голове не укладывалось и ее изначальное отношение к пони.

Он не знал и полагал, что никогда и не узнает. Одно было ясно: если он уже выставился дураком раньше, то теперь стал дважды дурак. «Не важно, куда я пойду, – подумал он, – земля всегда будет ускользать у меня из-под ног».

Когда он вернулся, Мэри стояла одна во дворе. Просто смотрела на него. Ни слова не говоря. Но было видно, что ей ясно: быть беде. Что ж, если ей хочется, она это получит.

Поэтому, дойдя до нее, он ничего не сказал. Он и всяко не собирался. Но, вдруг размахнувшись, он сильно, как ему нравилось, ударил ее открытой ладонью по лицу, и она рухнула наземь.

Ему было наплевать.


Время жатвы. Долгие летние дни. Шеренги людей в рубахах, с длинными косами, медленно и ритмично прокладывающие путь через золотистые поля. Послушники в белых рясах и черных фартуках, идущие следом с серпами и косами. Воздух густой от пыли; полевые мыши и прочая мелкая живность с шуршанием удирают к гудящим зеленым изгородям. Повсюду роятся мухи.

Небо было безоблачным, насыщенного синего цвета; солнечный жар угнетал. Но в одной четверти неба уже обозначилась осторожно восходящая огромная полная луна.

Брат Адам спокойно восседал на своей лошади. Он побывал в Бьюфре и теперь находился на ферме Святого Леонарда. После этого он собирался пересечь пустошь и навестить поля над маленьким бродом. Он проявлял бдительность.

Аббат вернулся неделю назад, потом снова уехал – в Лондон. Перед отъездом он дал Адаму особые указания:

– Адам, будь особенно внимателен во время жатвы. В эту пору у нас больше всего наемных работников. Позаботься, чтобы они не пили и не попали в беду.

По дороге катилась повозка, влекомая здоровенным аффером, как жители Бьюли называли ломовых лошадей. В ней везли караваи хлеба из пекарни аббатства, выпеченного для работников из более грубой муки, а также бочонки с пивом.

– Им можно только «Уилкин ле Накет», – категорично распорядился Адам.

Это было самое слабое пиво из нескольких сортов, что варили в аббатстве. Оно утолит жажду, но никто не опьянеет и никого не сморит. Брат Адам глянул на солнце. Когда повозка подъедет, он объявит перерыв. Он посмотрел в другую сторону, на пустошь. Пшеницу на следующем поле сжали днем раньше.

И там он увидел женщину – Мэри. Одетая в простое, подпоясанное в талии платье, она шла по стерне, направляясь к нему.


Мэри выбрала время. Том не ждал ее. На то и был расчет. Она несла ему корзиночку земляники, собранной для него.

Что делает женщина, когда она вынуждена жить с мужчиной? Когда бежать некуда, есть общие дети? Как ей быть, когда она живет на ферме, а ее брак распался и в то же время – нет?

Они были очень долго холодны друг к другу. И хотя она не любила его, но не могла этого больше вынести. Как же тогда спасти брак? Маленьким подарком, проявлением любви. Может, если она проявит решительность, если вернется любовь, ей как-нибудь и самой удастся вновь ее ощутить. Или нечто достаточно близкое, чтобы примириться. В этом была ее надежда.

Пони больше не упоминался. Том не хотел о нем думать. Она полагала, что даже, наверное, не хотел его вернуть. Раз или два под каким-нибудь предлогом вроде «Мне нужно только передать это Джону» она навещала брата, и Том молчал. Она всегда была осмотрительна и сразу возвращалась домой. Возможно, со временем ей удастся задерживаться подольше. Люка она не видела и не слышала о нем. Том несколько раз упоминал его. Возможно, он подозревал, что тот скрывается где-то в Нью-Форесте. Сказать наверняка было трудно.

Внешне их отношения представали вполне ровными. Но после случая в мае между ними ни разу не было близости. Том был спокоен, но холоден. Едва пришла пора жатвы, когда наемные рабочие ночевали на фермах или в полях, он, казалось, обрадовался возможности уйти и ночами не порывался вернуться домой.

Мэри ступила на поле в тот самый момент, когда брат Адам скомандовал работникам сделать перерыв.

Том удивился, увидев ее. Он даже слегка смутился, когда она подошла к нему и вручила корзинку, пояснив:

– Для тебя собрала.

– Ого! – Похоже, ему не хотелось выказывать чувства перед другими, и поэтому он поднял косу и принялся точить ее оселком.

Люди шли к повозке, с которой послушник разливал пиво. У Тома была собственная деревянная кружка, привязанная ремешком к поясу. Мэри отвязала ее и пошла за пивом, а после стояла молча, пока он пил.

– Ты проделала долгий путь, – наконец сказал он.

– Пустяки, – улыбнулась она и добавила: – С детьми все в порядке. Они обрадуются, когда ты вернешься.

– О да, пожалуй.

– Как и я.

Глотнув еще слабого пива, он буркнул:

– О да, – и принялся точить косу.

Начали подходить другие мужчины. Последовали кивки, адресованные Мэри, осмотр корзинки, одобрительное бурчание:

– Мило.

– Отменную землянику принесла тебе твоя хозяюшка, Том.

– Разделите ее, стало быть?

Общее настроение было довольно игривым. Том, все еще слегка настороженный, зашел так далеко, что ответил:

– Может быть, да, а может, и нет.

Мэри, испытавшей облегчение от этого веселого настроя, отчаянно хотелось смеха.

Беседа продолжалась, и как часто бывает, когда людям особо нечего сказать, каждый чувствует себя обязанным подпитать смешливый ручеек, текущий в центр, тогда как с краю образуются водовороты иного юмора, и приглушенные шуточки с комментариями более сомнительного свойства то откатываются, то время от времени снова вливаются в общий поток.

– Эти Прайды присматривают за тобой! – донеслось из середки. – Том вот с земляникой, а остальным – шиш.

Мэри радостно рассмеялась на эту дружескую реплику и улыбнулась Тому.

– Подозреваю, Том получает все, чего пожелает, – а, Том? – донеслось с края.

Хоть сказано было грубовато и, увы, невпопад, Мэри рассмеялась и тут, а Том, чуть смущенный, уставился в землю.

Но затем какой-то злой дух надоумил одного из стоявших юнцов хрипло крикнуть:

– Если бы ты женился на ее брате, Том, то был бы у тебя пони!

И Мэри вновь покатилась со смеху. Она смеялась, потому что смеялись все. Смеялась, потому что ей очень хотелось угодить. Смеялась, так как на миг была застигнута врасплох. Смеялась всего секунду, ибо осеклась, когда осознала смысл сказанного и увидела окаменевшее лицо Тома. Слишком поздно.

Том узрел нечто иное. Том увидел, как она потешается над ним. Том счел ее подарок тем, чем и заподозрил: уловкой, как яблоко для пони, чтобы оставался доволен. Все эти Прайды одинаковы. Они считают, что могут одурачить тебя, а ты настолько туп, что ничего не заметишь. Они даже сделают это прилюдно, чтобы выставить еще бóльшим дураком. Том увидел, как она откровенно смеется над ним, а потом осекается, как будто внезапно смекает: о боже, он заметил! Он усмотрел в этом даже больше издевки и презрения. И в нем вновь вскипела вся сдерживаемая ярость и негодование нынешних весны и лета.

Его круглое лицо вспыхнуло. Он пнул корзинку – и крошечные ягоды красными брызгами разлетелись по жнивью.

– Ступай прочь! – Затем размахнулся и хлестнул Мэри по лицу. – Вот так. Пошевеливайся!

И Мэри, задыхаясь, повернулась и пошла восвояси. Она слышала гул голосов. Кто-то упрекал Тома, но она не оглянулась, да ей этого и не хотелось. Ее ошеломил не удар. Это она могла понять. Дело было в тоне, который, как ей показалось, совершенно обыденно, в присутствии других дал ей понять, что Тому отныне на нее наплевать.

Когда это произошло, брат Адам немного отошел и видел все, а потому не мог не вмешаться. Подойдя к компании, он резко сказал Фурзи:

– Ты находишься на землях аббатства. Такое поведение здесь неприемлемо. И ты не должен так обращаться с женой.

– Да ну? – Том посмотрел на него вызывающе. – У тебя никогда не было жены, так что ты об этом знаешь, святоша?

Все взоры приковались к ним. Как поступит монах?

– Держи себя в руках, – сказал Адам и отвернулся.

Но Том чересчур распалился.

– Я могу говорить тебе что хочу! И не суй свой нос не в свое дело! – выкрикнул он.

Брат Адам остановился. Он понимал, что нельзя оставлять это без последствий, и был готов прогнать Фурзи с поля, когда подумал о женщине. К счастью, рядом стоял руководивший работами послушник. И брат Адам повернулся к нему.

– Не обращай внимания и оставь его в покое, – невозмутимо распорядился он. – Нет смысла отправлять его вслед за женой, пока он в таком состоянии. – Он произнес это достаточно громко, чтобы услышала еще пара наемных работников. Возмездие, несомненно, последует, но не сейчас.

Затем он сел на свою лошадь и уехал. Настало время проинспектировать поля за пустошью.


Брат Адам задержался переговорить с пастухами близ Берджери, а потому увидел Мэри, лишь когда достиг открытой пустоши. Он не знал, предполагал ли сам такую возможность.

Он заколебался, глядя, как она идет через вереск. Она едва не спотыкалась. Тогда он направил лошадь к ней.

Мэри, должно быть, услышала его, поскольку, когда он приблизился, обернулась. На лице краснела отметина, и было ясно, что она плакала.

– Садись. – Брат Адам нагнулся, протягивая ей руку. – Твоя деревня мне по пути.

Она не спорила и мигом позже, удивленная силой монаха, уже была поднята и без труда усажена верхом перед ним на холку большой лошади.

Они медленно двинулись через пустошь, стараясь объезжать топкие участки. Далеко справа виднелась отара принадлежавших аббатству овец.

Солнце нещадно палило; вереск был сплошной лиловой дымкой с запахом сладким и пьянящим, как у жимолости. Полная луна добавила лазурному небу странное серебристое сияние.

Брат Адам держал поводья по бокам от ее тела, и никто не проронил ни слова, пока они не начали подниматься по склону от небольшого ручейка посреди пустоши. Тогда она спросила:

– Вы собираетесь в поля, что над бродом?

– Да, но я могу отвезти тебя в деревню.

Это означало всего-навсего крюк примерно в милю.

– Я лучше пойду пешком от брода. Через лес есть тропа. Не хочу, чтобы все видели меня с таким лицом.

– А как же твои дети?

– Они у брата. Я заберу их вечером.

Адам ничего не сказал. Впереди была плоская открытая пустошь, за которой примерно в полумиле виднелись деревья, скрывавшие пастбище Пилли. Вокруг не было ни души, только пони и скот.

Брат Адам ощутил жар и заметил мелкие капли пота, выступившие на шее и плечах Мэри, обнажившихся из-под платья. Он чувствовал солоноватый запах ее кожи. Ему показалось, что тот похож на пшеничный, с небольшой примесью аромата теплой кожи ее мягкой обувки. Он обратил внимание на то, как темные волоски вырастают из бледной кожи шеи. Ее груди, небольшие, но налитые, находились прямо над его запястьями, почти соприкасаясь с ними. Ее ноги, крепкие, но красивые ноги крестьянки, оголились до колен по ходу езды.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий