В тот же вечер позади лагерных палаток, на сложенных брёвнах, состоялось экстренное закрытое собрание партийной и комсомольской ячеек отряда.
Андрей нервно выпускал изо рта папиросный дым и всматривался прищуренно в холодную, предсумеречную розовость палаток. Они напоминали ему вершины снежных гор. В памяти возникал последний полёт с Волком: «Помнишь, как на земле уже ночь, а вершины гор ещё светятся?.. Вот мы сейчас на вершине…» Эти слова почему-то особенно задержались в памяти. «Ещё вчера все было поправимо, а сегодня… — Андрей сердито, щелчком, сбил с папиросы пепел, — а всё я… Прибеги вовремя — он и не вылетел бы…»
Андрей испытующе оглядывал собравшихся, его особенно раздражало нахмуренное лицо секретаря ячейки. «Этот кого хочешь утопит. Сознательный», — определил он и решил защищать командира до последней капли крови. «Волк — искренний человек. И поступок его от искренней любви…»
Притащили стол и лампу. Чикладзе снял стекло, подышал внутрь, аккуратно протёр скрученной бумагой и, посмотрев стекло на свет, надел его на лампу. «Аптекарь. Этот до всего докопается», — подумал Андрей, следя, как высыхает от огня запотевшее стекло.
Секретарь ячейки поднял руку и, как показалось Андрею, угрожающе доложил:
— На повестке дня один вопрос: авария товарища Волка. Слово имеет комиссар отряда.
— За такой короткий срок два крупнейших события постигли наш отряд: автомобильная катастрофа и авария самолёта… Случаи, на первый взгляд, разные, но если разобраться и присмотреться к ним поближе, они имеют общую подоплеку. Это — порочный метод командования. Партийное руководство отряда позорно проморгало. Огромная вина во всём этом падает и на меня, но одному уследить за всем трудно. Тут дело в общей атмосфере работы. Вы оглядитесь вокруг и вдумайтесь, до чего мы докатились. Уже перевалило за середину лета, и мы израсходовали около восьмидесяти процентов моторесурсов летнего периода. А выполнено по диаграмме, ну, дай боже, двадцать пять — тридцать. Голый налёт… Каждый без толку утюжит облака… Две машины поднимаются в воздух, летят полчаса до полигона, выпускают для стрельбы рукав, и тут выясняется, что летнаб забыл на земле магазины с патронами… Возвращайся назад не солоно хлебавши… А командир отряда отделывался шуточками. И, главное, в отряде такая атмосфера, что приведённый случай прошёл почти незамеченным. Это уже стало обыкновением…
Говоря это, комиссар недовольно следил за чёрной бабочкой, летавшей вокруг лампы.
— А стрельба?.. До чего нужно опуститься, чтобы просить другие отряды показать правила стрельбы?.. Стыдно! Командир звена накладывает взыскание, а командир отряда, ради того чтобы прослыть за «своего», наказание отменяет. И ошибка командиров подразделений заключалась в том, что они замалчивали эти случаи и не сигнализировали вышестоящим. Сегодняшний случай воздушного хулиганства должен мобилизовать наше внимание. Вместо того чтобы по плану возить на ориентировку стажёров, командир отряда сажает своего «приближенного» техника, догоняет поезд и на виду у всех откалывает такие номера, аж волосы дыбом! Что же остаётся делать подчиненным, когда сам командир показывает возмутительнейший пример недисциплинированности?..
Комиссар прихлопнул, наконец, ладонями беспокойную бабочку и сел. Андрей с возмущением жевал сорванную под сапогом травинку. Выступление комиссара он считал лицемерным. «Когда Волк был в отряде, так он молчал, а за глаза обливает помоями». Андрей подходил к командиру с личной, приятельской точки зрения. «Я стою за справедливость, а они хотят его опорочить, чтобы спасти свой авторитет». Особенно возмутили его выступления стажёров. Каждый из них приводил факты недисциплинированности, халатности и авиационного чванства.
— Правда, — говорил секретарь, держа по-кавалерийски носки сапог внутрь, — это не во всех отрядах. Я беседовал с нашими хлопцами, прикомандированными в штурмовую и в тяжёлую эскадрилью, там того нема. Есть, правда, непорядки, но не в такой форме, как у нас. Наш отряд, как паршивая овца. Стреляют плохо, плана не сполняють, общественной работы, чорт-ма!.. Главной пружиной непорядков был товарищ Волк. Он отравлял сознание своих подчиненных летчиков, культивируя панибратство. Каждый с нас испытал это на своём горбу. Мы должны пресечь авиачванство и пренебрежение лётного состава к приходящим товарищам из армии. Через год-полтора и мы навесим на рукав авиационный трафарет и вступим в строй. Вы тоже не родились с крылами. И заноситься тут нечего… «Мы, мол, ангелы, аристократы, а вы — так, черепашки». Товарищу Волку, я думаю, дадут по заслугам, а наше дело — вырвать из-под его влияния молодых лётчиков, подпавших под его романтизм, и развеять легенду воздушного богования!..
Андрей вышел к столу. Мерцающий огонь лампы отразился в его жёстких глазах.
— Тут все набрасываются на командира отряда. Но разве мог один человек уследить за всеми погрешностями в отрядной работе? Выступавший тут комиссар признал свою вину в том, что проморгал… Командир отряда — старый, отличный летчик, у которого очень многому можно научиться. Сознаюсь откровенно, что я ему завидую… А стажёры, которые в авиации без году неделя, лезут в чужой монастырь со своим уставом. Надо сперва полетать, выработать лётную психологию, а потом и соваться. Рассуждать со стороны легко, а поставить вас на место командира отряда, интересно, что бы вы запели!
Андрей сознавал, что говорит бледно, на язык подворачивались совсем ненужные, невыразительные слова: хотелось сказать о том, что так привлекало в Волке — об его отваге, спокойствии, приятном высокомерии, благородстве, искренности, риске, душе… Да разве можно здесь говорить о душе, когда к человеку подходят с формальной, казённой точки зрения! Андрей так увлекся, что не заметил, как от штаба подошёл командир части Мартынов, хмурый, с заложенными за спину руками, и молча стал позади него.
— Разбирают тут действия командира отряда, как преступника, не зная ещё как следует подробностей. В чем его вина? В том, что разбил машину? Но разве каждый из нас гарантирован от того, что завтра же с ним не случится авария? Я говорю, конечно, с летчиками, а не с теми, которые не понимают в этом деле ни уха ни рыла.
— Правильно! — крикнул Гаврик.
— Я предлагаю прекратить обсуждение и до прихода в часть самого товарища Волка не выносить никаких резолюций. Никто из вас не знает существа дела. Человек, может быть, умирает, а вы тут каркаете…
— Уже знают, товарищ младший летчик Клинков, — громко из-за спины произнес Мартынов.
Андрей вздрогнул, но не обернулся.
— За преступное опоздание на сегодняшние полеты отправляйтесь сию же минуту на гарнизонную гауптвахту. Доложите, что на двадцать суток… А там мы ещё посмотрим!..
Андрей взял под козырёк и слишком отчетливо, глухим голосом повторил приказание.
— Можете идти. Да не забудьте застегнуть ворот! — распаляясь, крикнул вслед Мартынов.
Уже выходя, Андрей услышал начало его выступления:
— Вчера вечером была попойка. От одного из участников нам удалось узнать некоторые подробности…
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления