Путники выехали на площадь святого Иоанна в Монце перед самой вечерней и увидели толпу, собравшуюся вокруг помоста, с которого горячо проповедовал какой-то священник. При виде приближающейся кавалькады люди оставили проповедника и устремились к вновь прибывшим, чтобы узнать, кто они, откуда и куда едут, и в один миг наши путешественники оказались среди назойливой, любопытной толпы, Эрмелинда видела, что церковь открыта и, желая избежать расспросов, сказала мужу:
— Пока вы ищете Отторино, мы с дочерью подождем вас в храме. Возвращайтесь скорей, чтобы продолжить путь и постараться достигнуть Милана еще до темноты.
Вскоре семья графа и все их сопровождавшие выехали дальше в Милан, и Отторино, которому нечего было делать в Монце, конечно же, вызвался их проводить.
— Уверяю вас, я написал вам только то письмо, которое вам привез в Лимонту один из моих слуг, — говорил молодой рыцарь отцу Биче, рядом с которым ехал.
— Однако, — отвечал граф, — рыбаки из Вассены, о которых я вам уже говорил, утверждают, что у них было ваше письмо. Более того, они сказали, что получили его от Лупо здесь, на рыночной площади в Монце.
Послали за Лупо, и он объяснил, что письмо было от него самого и предназначалось его отцу. В нем он просил старика укрыться в каком-нибудь надежном месте. Письмо это написал под его диктовку один знакомый священник в Монце, и Лупо попросил рыбаков доставить его.
— Ну вот! Теперь все понятно, — воскликнул граф и, продолжая вполголоса разговор с молодым рыцарем, спросил его: — Скажите-ка, а что это вы мне писали, будто аббат монастыря святого Амвросия…
— Он совершенно вне себя, — отвечал Отторино, — сегодня здесь, в Монце, я слышал, будто нынешней ночью в Лекко погрузятся на лодки шестьдесят копейщиков, которых он посылает в Лимонту, чтобы расправиться с ее несчастными обитателями.
— Боже милостивый! Но при чем тут я? Разве моя вина, что эти упрямые горцы не повинуются своему господину?
— Что я могу вам сказать? Мне известно, что аббат сердит и на вас.
— Вот несчастье! Но, повторяю, я ведь не имею к этому делу никакого отношения. Он утверждает, будто я их защищаю, но посудите сами: обо всем, что вы мне написали, и о том, что говорил мне ваш гонец, я никому не сказал ни слова.
— Как? Значит, в Лимонте никто ничего не знает?
— Ничего.
— Раз так, надо скорей кого-нибудь туда послать, чтобы предупредить их, — сказал юноша.
— Ради бога, не делайте этого: если увидят, что они предупреждены, то кто сможет убедить аббата, что это не моих рук дело? А он и так уж меня недолюбливает…
Но Отторино, не слушая его, сказал своему оруженосцу:
— Не мешало бы тебе съездить в Лимонту и предупредить своих земляков, что над ними собираются тучи. Вернись в Монцу, возьми свежего коня и скачи в Лимонту.
— Нет, нет, — запротестовал граф, — вы меня погубите! Аббату известно, что Лупо — сын моего слуги…
— Он мой оруженосец, — отвечал Отторино, — я все беру на себя.
— Подумайте, — продолжал граф, — ведь сейчас они, наверное, уже все знают.
— Но разве вы не говорили, что они ни о чем не подозревают?
— То есть… Я, собственно, ничего не знаю… но, по здравому рассуждению, их должен был предупредить кто-нибудь из Лекко. Ну конечно, их предупредили! Их наверняка предупредили, я готов биться об заклад, что их предупредили.
— Во всяком случае, лучше удостовериться еще раз, — возразил юный рыцарь.
— Но как же бедный Лупо проберется в темноте через эти пропасти! — продолжал настаивать граф.
— Пусть это вас не беспокоит, — вмешался в разговор сын сокольничего. — Коня я оставлю в первой же деревне, где меня застанет ночь, а дальше пойду пешком: разве не сделаешь Десяток-другой миль, когда дело идет о жизни стольких несчастных людей.
Сказав это, Лупо повернул коня и галопом помчался обратно.
Подъехав к Эрмелинде, Отторино передал ей свою беседу с графом и объяснил причину внезапного отъезда Лупо. Он всячески старался привлечь внимание девушки и повернуть разговор так, чтобы и она приняла в нем участие; но Биче ни разу не открыла рта и не подняла на него своих опущенных ресниц. Да и ее мать, узнав все, что касается Лимонты, казалось, также не была расположена слушать его дальнейшие рассуждения и отвечала ему настолько холодно и сухо, насколько позволяла ее природная любезность.
Обескураженный таким приемом, юноша терялся в догадках: «Может быть, Биче не получила письма? Может быть, она отвергла мою любовь? Или мать не хочет выдавать ее за меня? Уж не собираются ли выдать ее за кого-нибудь другого?»
Чтобы поскорее избавиться от своих сомнений, он незаметно оттеснил графа от остальных спутников, ловко навел разговор на его дочь — для краткости я не хочу всего пересказывать — и напрямик попросил у него ее руки. Отец молодой девушки принялся многословно восхвалять род юноши и его самого, но под конец начал путаться и запинаться и дал Отторино понять, что очень боится нажить неприятности с Марко, который, как говорила ему жена, собирается сам устроить женитьбу юноши.
Отторино отвечал, что он не сомневается в согласии Марко, который и занялся его делами лишь для того, чтобы сделать ему приятное, но что в любом случае он сам себе господин и, как бы ни было велико его почтение к этому сеньору, он, в конце концов, не приходится ему ни вассалом, ни сыном и может делать то, что ему нравится, хочет того Марко или не хочет.
При этих словах граф сделал гримасу, которая, казалось, говорила: «Друг мой, можешь шутить сколько угодно, а что до меня, то я не намерен ломать голову над тем, как лбом прошибить стену». Однако вслух он сказал:
— Ну, мы еще поговорим об этом потом.
Но юноша, заметив, что его слова произвели неблагоприятное впечатление, постарался поправить дело и начал объяснять графу, что если бы Марко было известно, что та, из-за которой он решил отказаться от своих первоначальных намерений, — дочь графа Ольдрадо дель Бальцо, то ему нечего было бы возразить. Он напомнил графу, что Марко Висконти справлялся о нем и очень хотел видеть его в Милане, где дела как будто начинают складываться в пользу папы Иоанна. И наконец, он намекнул, хотя и весьма туманно, что на графа возлагают надежды благодаря его репутации при папском дворе.
Нужно ли говорить, смутился наш герой при этих словах или возгордился? Этот достойный человек, привыкший хвалить сам себя, не был избалован чрезмерными похвалами других, и потому его лицо осветилось той неуместной улыбкой польщенного самолюбия, которую каждый из нас, считая тщеславие далеко не лучшим украшением, старается подавить или согнать со своего лица; граф, однако, совсем не сдерживался — казалось, самодовольство, сквозившее в его чертах, так и рвется наружу, словно для того, чтобы в самые прекрасные мгновения жизни испортить столь достойные ощущения, возникающие так редко.
— Послушайте, — сказал наконец граф, — Марко, по правде говоря, оказывает мне слишком большую честь, которой я не достоин… Впрочем, я уже говорил вам, что мы с ним дружили в детстве! Ну, хорошо, если я что-нибудь могу сделать, я весь в его распоряжении. Что же касается нашего разговора о Биче, то повторяю: если она не будет возражать, то я уже сейчас могу ответить вам согласием и считаю, что брак этот был бы очень удачным — он и почетен и приятен мне: вы ведь знаете, как я вас ценю и уважаю. А Эрмелинда, даю вам слово, только возблагодарит небо.
Тем временем отряд достиг Милана. Граф направился к Брера дель Кверга, где находился его дом, а юноша поскакал прямо к Марко Висконти.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления