Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Подарки фей
Обращение Святого Уилфрида

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СЛУЖБА В СЕЛСИ

Эдди, священник в Селси,

Дверь отворил и ждет:

Служба назначена в полночь,

Что же никто не идет?

Звал прихожан на службу

Колокол сквозь пургу,

Но не спешили саксонцы

В церковь на берегу

«Скверная нынче погодка,

Крепок домашний мед…

Ладно, – промолвил Эдди, —

Кто-нибудь да придет».

И к алтарю подошел он,

Свечи над ним зажег —

И мокрый, дрожащий ослик

Явился на огонек.

В окна хлестала буря,

Брызги покрыли пол.

Следом протиснулся в двери

Старый усталый вол.

«Мне ли, грешному, ведать,

Кто из нас мал, кто велик?

Это, – промолвил Эдди, —

Только Всевышний постиг.

Коли сошлись мы вместе

В этот полночный час,

Братья, благие вести

Есть у меня для вас!»

И вол услыхал о хлеве

В чужой Вифлеемской земле,

А ослик – о том, кто въехал

В Иерусалим на осле.

И оба внимали Слову,

Будто забыв обо всем,

И только пар от дыханья

Клубился над алтарем.

Когда же утихла буря

И миновала ночь,

Встряхнулись мохнатые гости

И ускакали прочь.

Люди смеялись над Эдди.

«Что ж, – отвечал им тот, —

Я отворяю церковь

Всякому, кто придет».

В деревенской лавочке они купили мятных леденцов и теперь возвращались домой мимо церкви Святого Варнавы. Тут им повстречался Джимми Кидбрук, сынишка здешнего плотника. Изо рта у малыша торчала длинная стружка, по щекам катились слезы. Он пытался открыть кладбищенскую калитку, сердито колотя по ней ногами.

Уна вытащила стружку и сунула в приоткрытый ротик мятный леденец. Джимми притих и сообщил, что ищет дедушку – он всегда почему-то искал именно дедушку, а не папу. И они повели его под осыпающимися липами вдоль старинных надгробий и, поднявшись по ступенькам, вошли с ним в церковь. Тут малыш огляделся и, никого не увидев, заверещал как несмазанная дверь.



Откуда-то с колокольни раздался голос Сэма Кидбрука, молодого плотника. Дан и Уна даже подпрыгнули от неожиданности.

– Эй, Джимми, ты что там делаешь? Тащите-ка его сюда, отец!

Старый мистер Кидбрук, тяжело ступая, проковылял вниз по лестнице, сурово уставился на детей из-под сдвинутых на лоб очков, потом вскинул Джимми на плечо – и, не говоря ни слова, затопал наверх.

Дан и Уна засмеялись: старик всегда так потешно напускал на себя свирепый вид.

– Все в порядке, Сэм! – подняв голову, крикнула Уна. – Мы нашли его за оградой. А его мама знает, куда он пошел?

– Да он улизнул потихоньку! – отозвался Сэм. – Она там небось с ума сходит.

– Так я сбегаю предупрежу ее, – и Уна сорвалась с места.

– Спасибо, мисс Уна… А вы, мастер Дан, не хотите покуда поглядеть, как мы тут укрепляем брусья?

Дан мигом взбежал по лестнице и увидел Сэма Кидбрука: тот замечательно устроился почти на самом верху, под большими колоколами. Он лежал на животе среди балок и канатов, а пониже, на полу колокольни, старый мистер Кидбрук остругивал рубанком доску, не обращая внимания на Джимми, который на лету подхватывал свежие стружки и тотчас отправлял их в рот… Старик водил и водил рубанком, Джимми без устали жевал стружки, а широкий позолоченный маятник церковных часов мерно раскачивался взад-вперед: от края до края беленой стены.

Дан запрокинул голову и, сощурив глаза, потому что сверху сыпались опилки, попросил Сэма «разок ударить в колокол».

– Ударить не ударю, – улыбнулся Сэм, – но погудеть его для вас заставлю.

И он постучал по нижнему краю самого громадного из пяти больших колоколов. Гулкий стонущий звук волнами заходил по колокольне, то вверх, то вниз, будто мурашки по спине. Наконец, когда слушать его стало уже почти больно, звук исчез, рассыпавшись на тонкие жалобные вскрики, точно кто-то потер мокрым пальцем стеклянный бокал. В наступившей тишине громко щелкал маятник, отсчитывая взмахи.

Потом Дан услышал, как вернулась Уна от миссис Кидбрук, и поспешил вниз, к ней навстречу. Она стояла возле купели, приглядываясь к одинокой фигуре, замершей на коленях у ограды алтаря.

– Это не та леди, что приезжает поиграть на органе? – шепотом спросила Уна.

– Нет, она уже там, за перегородкой. И потом, она всегда ходит в черном.

Фигура тем временем поднялась с колен и двинулась к ним по проходу между скамьями. Это был седовласый старец в длинной белой сутане; на грудь его свешивалось что-то вроде шарфа с перекинутым через плечо концом. Просторные рукава сутаны были вышиты золотом, и по всему подолу тянулась яркая золотая полоса.

– Подойдите к нему поздороваться, – донесся вдруг из-за купели голос Пака. – Это же Уилфрид.

– Какой Уилфрид? – переспросил Дан. – Пойдем лучше вместе.

– Святой Уилфрид, покровитель Сассекса, он же архиепископ Йоркский. Я уж подожду, пока он сам позовет, а вы ступайте.



Было слышно, как поскрипывают их башмаки на вытертых надгробных плитах посредине церкви. Архиепископ поднял руку, на которой сверкнул перстень с алым камнем, и произнес несколько слов по-латыни. Его тонкое лицо было очень красиво и казалось почти таким же серебристым, как венчик седых волос вокруг темени.

– Вы здесь одни? – спросил он.

– С нами еще Пак, – ответила Уна. – Вы его знаете?

– Теперь – даже лучше, чем прежде.

Он сделал приглашающий жест рукой и опять заговорил по-латыни. Пак вышел из своего укрытия и с гордым видом протопал вперед. Архиепископ улыбнулся.

– Добро пожаловать, – сказал он. – Я тебе рад.

– Добро пожаловать, о князь Церкви! – отозвался Пак.

Архиепископ поклонился и прошел дальше, в сторону купели. Его одежда мерцала в полумраке, точно крылья ночного мотылька.

– У него и вправду какой-то княжеский вид, – сказала Уна. – Но куда же он ушел?

– Просто осматривает церковь, – пояснил Пак. – Он это очень любит. А что там за шум?

Из-за перегородки послышались голоса: та леди, что приезжала поупражняться на органе, объясняла что-то мальчишке, который раздувал мехи.

– Тут, пожалуй, и не побеседуешь, – прошептал Пак, – пойдемте-ка в Панаму.

И он повел их в самый конец южного придела, туда, где на старинной железной плите чудны́ми угловатыми буквами написано: Orate p. annema Jhone Coliпе. Из-за непонятного «п. аннема» дети и прозвали тот угол церкви «Панамой».

Архиепископ двигался не спеша, разглядывая то старинные надписи, то новенькие оконные стекла. Приéзжая леди за перегородкой начала перелистывать ноты и переключать регистры.

– Хорошо бы она опять сыграла те мелодии, – вздохнула Уна. – Помнишь, такие плавные, кружевные, будто узор из патоки на каше.



– А мне, – сказал Дан, – больше нравятся громкие и торжественные. Эй, смотрите, Уилфрид хочет закрыть дверцы в алтаре!

– Поди скажи ему, что нельзя, – посоветовал Пак с самой серьезной миной.

– Да у него и так не получится, – пробормотал Дан, но все же подобрался на цыпочках поближе к архиепископу. Тот задумчиво подталкивал рукой резные деревянные створки, но стоило убрать ладонь, как они распахивались вновь.

– Ничего не выйдет, сэр, – сказал Дан шепотом. – Старый мистер Кидбрук говорит, что эти двери – алтарные врата – не может закрыть ни один человек на свете. Он их сам так сделал!

Голубые глаза архиепископа весело блеснули, и Дан понял, что все это ему давным-давно известно.

– Простите, пожалуйста, – промямлил он, ужасно злясь на Пака.

– Все верно, Он их Cам так сотворил, – улыбнулся архиепископ и направился прямиком в «Панаму», куда Уна специально для него притащила мягкое кресло.

– О чем эта песнь? – спросил он, вслушиваясь в негромкие звуки органа.

Не задумываясь, Уна принялась подпевать:

– И вы, о твари Господни, благослови вас Господь, восхваляйте Его все и славьте вовеки… Мы это еще называем «Ноев ковчег», потому что там перечисляются всякие звери, птицы, рыбы, киты…



– Киты? – быстро переспросил архиепископ.

– Ну да. «И вы, о киты, и все твари, что движутся в водах морских, благослови вас Господь». Красиво, правда? Как будто волна подымается…

– Ваше преосвященство, – вмешался Пак с благочестивой миной, – а вот, например, тюлень, он тоже «тварь, что движется в водах морских»?

– Кто? Ах да! – рассмеялся тот. – Тюлени замечательно передвигаются в водах морских, тут ничего не скажешь. А что, приплывают они еще на мой остров?

Пак покачал головой:

– Те мелкие островки давно уже смыло.

– Оно и понятно. Там всегда был могучий прилив… Знаешь ли ты, девица, край морских котиков?

– Нет, но тюленей мы видели – у моря, в Брайтоне.

– То место, что имеет в виду его преосвященство, будет подальше к западу, на побережье близ Чичестера, – пояснил Пак. – Оно зовется Селси – «тюлений глаз». Там он обращал в истинную веру южных саксонцев.

– Да-да! Или они меня, – улыбнулся архиепископ. – Во всяком случае, первое в моей жизни кораблекрушение произошло как раз в тех краях. Помню, когда мы пытались сняться с мели, подплыл к нам старый толстяк тюлень, высунулся по грудь из воды и почесал голову передним ластом, будто спрашивал сам себя: «И чего это он суетится, тот малый с шестом?» Уж на что я был мокрый да измученный, а тут не удержался от смеха. Ну а потом на нас напали тамошние жители.

– А вы что? – спросил Дан.

– Поскольку мы не могли вернуться во Францию, то попытались заставить их вернуться на берег. Но эти южные саксонцы испокон веку грабили разбитые суда; надо сказать, тем же промышляли и в моей родной Нортумбрии… В тот раз я вез из Франции кое-какие вещи для нашей старой церкви в Йорке, а эти разбойники стали хватать их без спросу – и боюсь, что я немного погорячился.



– А говорят, – с невинным видом заметил Пак, – что там разыгралось настоящее сражение.

– Э-э, да ведь я был тогда еще зеленым парнишкой, – отозвался Уилфрид неожиданно густым, по-северному хрипловатым баском. Впрочем, он тотчас откашлялся, и голос его опять серебристо зазвенел. – Никакого сражения не было. Просто мои люди кого-то из них поколотили, а тут как раз начался прилив – на полчаса раньше срока – да и ветер задул, так что мы быстро убрались восвояси. Но самое интересное, что во время потасовки море вокруг нас так и кишело любопытными тюленями. Они то и дело выставляли из воды свои скользкие, гладкие макушки. Капеллан Эдди, мой добрый помощник, уверял, что это демоны. Да-да! Таково было мое первое знакомство с южными саксонцами – и с их тюленями.

– А вы еще когда-нибудь терпели крушение? – спросил Дан.

– Терпел, и не раз. Увы! Порой мне кажется, что вся моя долгая жизнь – одно сплошное кораблекрушение. Да-да…

И он замолчал, уставившись на латинскую надпись – точь-в-точь как старый Хобден смотрел иногда в огонь.

– А были у вас еще какие-нибудь приключения с тюленями? – не выдержала наконец Уна.

– Ах да, тюлени! Прошу прощения. О них-то я и веду рассказ. Да-да! Прошло двенадцать… нет, пятнадцать лет – и я вновь отправился к южным саксонцам, на этот раз прямо из Нортумбрии, и не морем, а посуху. Я надеялся чем-нибудь помочь этим несчастным дикарям: ну хотя бы отучить их убивать друг друга и самих себя.

– Они что, сами себя убивали? Но почему?! – изумилась Уна. Она слушала, подперев ладонью подбородок.

– Да потому что язычники. Когда они уставали от жизни (можно подумать, мы все от нее не устаем!), то просто прыгали в море. У них это называлось «уйти к Вóтану». И очень часто дело было не в голоде и не в холоде. Какой-нибудь старик мог сказать, что на сердце у него, мол, тяжко и сумрачно; или женщина жаловалась, что видит впереди лишь долгие пустые дни… И глядишь, не один, так другой уже плетется к прибрежным отмелям, и если бедняге не помешать – тут ему и конец! Приходилось бежать наперерез, а что поделаешь? Нельзя же позволить человеку наложить на себя руки только потому, что у него, видите ли, тяжело на сердце. Да-да! Удивительный народ эти южные саксонцы. Иной раз просто руки опускаются… А это что за мелодия?

Он снова прислушался к органу.

– Это она повторяет псалом к следующему воскресенью, – пояснила Уна, – «На Тебя, Господи, уповаю»… Но расскажите, пожалуйста, еще, как вы бегали по этим мокрым отмелям. Хотела бы я на вас посмотреть!

– И ты бы не прогадала: уж бегать-то я тогда умел! Король Этелуолш, тамошний правитель, предоставил в мое распоряжение пять или шесть приходов – и все на побережье: сплошная грязь и топь. И вот мы с Эдди в первый раз поехали осматривать свои владения, и вдруг смотрим – далеко впереди на илистой отмели бродит среди тюленей какой-то человек. Мой добрый Эдди недолюбливал тюленей, но привередничать было некогда, и он помчался вперед, как заяц.

– Зачем? – спросил Дан.

– Да затем же, зачем и я припустился следом. Мы-то подумали, что этот бедняга ждет прилива и хочет утопиться. Мы и сами, пока до него добрались, едва не утонули в прибрежных лагунах. В конце концов, мокрые, грязные и запыхавшиеся, мы предстали перед насмешливым взором незнакомца, который, впрочем, отвечал на наши расспросы весьма учтиво и на хорошей латыни. Нет, он вовсе не собирался «уйти к Вотану». Он просто удил рыбу на своем собственном участке побережья. Он показал нам аккуратно расставленные бакены и торфяные горки, разделявшие его владения и зéмли церкви. Он привел нас к себе домой, накормил хорошим обедом, напоил превосходным вином, дал нам провожатого до Чичестера – и вскоре стал моим лучшим другом: одним из немногих, с кем можно было отвести душу. Его родовое имя было – Мéон. Происхождения он был знатного, родился на западе королевства, образование получил, как и я, в Лионе, много путешествовал – побывал даже в Риме! – и оказался великолепным рассказчиком. Притом у нас обнаружилась уйма общих знакомых. Теперь он занимал небольшую должность при дворе Этелуолша – и, кажется, король его побаивался. Южные саксонцы не доверяют тем, кто слишком хорошо говорит… Ах да! Самое главное-то я и позабыл. У Меона был ручной тюлень-самец, старый, с поседевшей мордой. Мой друг подобрал его еще детенышем и дал ему кличку Пэдда: так звали священника в одном из моих приходов. Между ними и впрямь было некоторое сходство… Тюлень повсюду, точно пес, ходил за своим хозяином и чуть не сшиб с ног бедного Эдди при нашем первом знакомстве. Добряк Эдди его не выносил, а тот всякий раз при встрече обнюхивал его тощие ноги и сердито кашлял. Я сам не так уж любил животных и долгое время почти не замечал толстяка Пэдду, пока в один прекрасный день Эдди не явился ко мне с новостями: ему, мол, доподлинно известно, что Меон занимается колдовством!



Оказалось, каждый вечер перед сном он посылал Пэдду к морю «посмотреть, какая завтра будет погода». И когда тюлень возвращался, Меон говорил своим рабам: «Вытащите лодки на берег, Пэдда считает, что к утру может заштормить».

Я спросил об этом у него самого – как бы ненароком, – и Меон рассмеялся. Он сказал, что определяет завтрашнюю погоду просто по виду Пэддиной шкуры, да еще по тому, как он принюхивается. Так оно, видимо, и было. Когда сталкиваешься с чем-то непонятным, вовсе не обязательно сваливать это на злых духов! Или даже на добрых.

И он кивнул в сторону Пака. Тот весело закивал в ответ.

– Я и сам, – продолжал архиепископ, – стал невольною жертвой подобных заблуждений. Когда я уже пробыл в Селси некоторое время, король Этелуолш и королева Эбба приказали своим подданным принять крещение. Я не думаю, да и тогда не думал, что целый народ может искренне переменить веру по приказу короля. Похоже, дело было в другом: они тревожились об урожае. Вот уже два или три года в их краях не выпадало дождя, но едва мы закончили крестить, как разразился настоящий ливень. И все вокруг повторяли, что свершилось чудо.



– А это действительно было чудо? – спросил Дан.

– Жизнь вообще полна чудес… и все же мне представляется сомнительным, – архиепископ задумчиво повертел на пальце тяжелый перстень, – да, в высшей степени сомнительным, что чудо происходит всякий раз, когда нерадивые или недальновидные люди объявляют о своем намерении начать новую жизнь, если им за это заплатят.

Мой друг Меон прислал к священной купели своих рабов. Но сам он не пришел – и, заехав к нему в очередной раз вернуть прочитанный манускрипт, я позволил себе спросить почему. Он ответил со всей откровенностью. Поступок короля Этелуолша – это, дескать, попытка язычника подольститься через архиепископа, то есть через меня, к христианскому богу. И он не желает в этом участвовать!

«Но, друг мой, – воскликнул я, – коли на то пошло, вы ведь образованный человек и в Вотана и прочих чудищ, уж конечно, верите не больше, чем Пэдда!»

Старый тюлень развалился на воловьей шкуре позади хозяйского кресла.

«Даже если и так, – нахмурился Меон, – с какой стати я должен оскорблять веру моих предков? Я отправил креститься сто с лишним своих бездельников – вам что, недостаточно?»

«Нет, – сказал я. – Мне нужны именно вы».

«Мы ему нужны! Ты слышишь, Пэдда? И что ты об этом думаешь?» Он стал тормошить тюленя и дергать его за усы, пока тот не заревел.



«Пэдда говорит: нет! – дурачился Меон. – Он пока еще не хочет креститься. Он говорит: останьтесь-ка лучше у нас пообедать, а завтра поедем вместе ловить рыбу. Потому что вам пора отдохнуть и развеяться».

«Пора бы этому зверю знать свое место!» – проворчал я, и Эдди со мной согласился.

«Он знает, – засмеялся Меон. – Его место – возле моего сердца. Он никогда не солжет, никогда меня не разлюбит. Даже если я отправлюсь умирать на отмель – верно, Пэдда?»

«Аф! Аф!» – отозвался Пэдда и подставил голову, чтоб ему почесали макушку.

Тут Меон принялся дразнить Эдди:

«Пэдда говорит: а вот если бы господин архиепископ умирал на отмели, тогда бы Эдди подобрал сутану да пустился наутек. Эдди умеет быстро бегать – верно, Пэдда? В прошлое воскресенье бедный, мокрый Пэдда зашел в церковь послушать музыку, а Эдди как выбежит вон!»

Бедняга Эдди сжался и покраснел.

«Твой Пэдда – лживое отродье дьявола!» – воскликнул он и тотчас попросил у меня прощения за бранные слова. Я простил его.

«Ну что ж, – вздохнул Меон. – Ты не так уж и глуп для хорошего музыканта. Но вот он перед тобой, мой Пэдда. Спой ему псалом – и посмотришь, как он это выдержит. Маленькая арфа вон там, у камина».

Эдди, который и впрямь был превосходным музыкантом, пел и играл для нас добрых полчаса. Пэдда слез со своей подстилки, устроился напротив него и внимательно слушал, опираясь на передние ласты и запрокинув голову. Да-да! Это было забавное зрелище. Меон, сдерживая смех, спросил у Эдди: признает ли он, что ошибался?

Но Эдди не так-то легко разубедить. Он поглядел на меня и ничего не ответил.

«Может, хочешь окропить его святой водой, – прищурился Меон, – и посмотреть, не вылетит ли он в каминную трубу? А почему бы, например, не окрестить его?»



Добрый Эдди ужаснулся такому кощунству. Мне и самому показалось, что эта шутка в дурном вкусе.

«Так нечестно, – заявил Меон. – Вы обзываете его демоном и чьим-то там отродьем только за то, что он любит музыку и предан своему хозяину, но дайте ему хотя бы возможность оправдаться! Послушайте, предлагаю вам сделку: я согласен принять крещение, если Пэдду тоже окрестят. В нем, по крайней мере, больше человеческого, чем в любом из моих рабов».

«Такими вещами не шутят, – ответил я, – и сделки тут неуместны». Он и вправду слишком далеко зашел!

«Вот и я говорю, – кивнул Меон на своего любимца, – грех шутить такими вещами… Ступай на берег, Пэдда, мы хотим знать завтрашнюю погоду».

Мой добрый Эдди в тот день, должно быть, немного переутомился.

«Я слуга святой Церкви! – завопил он. – Я призван спасать заблудшие души и не желаю вступать в сговор с нечистыми тварями!»

«Будь по-твоему, – пожал плечами Меон. – Я передумал, Пэдда, можешь не ходить».

Старый тюлень прошлепал обратно и вновь разлегся на воловьей шкуре.

«Чему-чему, а послушанию у этого существа стоит поучиться», – заметил Эдди, уже сожалея о своей выходке. Не пристало христианину кричать и браниться.

«Только не вздумай просить прощения именно сейчас, когда ты уже начинаешь мне нравиться, – усмехнулся Меон. – Из уважения к твоим чувствам я даже не возьму Пэдду завтра на рыбалку. А теперь давайте-ка ужинать, не то проспим утренний клев».

Утро выдалось ясное, по-осеннему свежее – настоящее затишье перед бурей, только я тогда об этом не подумал: так приятно было хоть на полдня сбежать от короля с его свитой и всех новоиспеченных христиан… Мы вышли в море втроем, выбрав самую маленькую лодку, и всего в миле от берега, возле обломков затонувшего корабля, наткнулись на косяк мерлангов. У всех у нас отлично клевало, Меон ловко управлялся с лодкой – словом, рыбалка удалась на славу. Да-да! Уж кому, как не епископу, разбираться в рыбной ловле!

И он снова покрутил на пальце широкое кольцо.

– Пора было возвращаться, – продолжал Уилфрид, – но мы замешкались, а когда стали поднимать якорь, на море вдруг опустился туман. Посовещавшись, мы решили грести наудачу в сторону берега. Но вокруг мыса уже начинался отлив, и нас подхватило и завертело, как пустую скорлупку.

– В Селси, возле мыса, – пробормотал Пак, – бывает на редкость сильное течение.

– Охотно верю, – вздохнул архиепископ. – Мы с Меоном потом еще долго спорили: куда же нас тогда занесло?

Помню только, из тумана вдруг выступила крохотная скалистая бухточка, и в тот же миг нас швырнуло на риф, и лодка развалилась прямо у нас под ногами. Путаясь в скользких водорослях, мы едва успели прошлепать к берегу: нас чуть не накрыло следующей волной. Похоже, начинался шторм.

«Жаль все-таки, – заметил Меон, – что мы вчера не дали Пэдде сходить на берег. Он бы предсказал нам погоду…»

«Уж лучше положиться на волю Божию, чем на предсказания демонов!» – воскликнул Эдди и начал молиться, стуча зубами от холода. Дул ветер с северо-запада, и было действительно свежо.

«Нужно выловить все, что осталось от лодки», – сказал Меон, и пришлось нам снова лезть в воду и выхватывать из волн драгоценные обломки.

– А зачем они были нужны? – спросил Дан.

– На дрова. Мы ведь не знали, сколько нам придется там просидеть. У Эдди нашлись кремень и кресало, на растопку пошло содержимое старых чаячьих гнезд – и мы разожгли костер. Он отвратительно дымил, и его приходилось загораживать от ветра лодочными досками, укрепив их стоймя между камней. Опытным путешественникам такие вещи не в диковинку. Однако я был уже не столь крепок, как в молодые годы, и, боюсь, причинил моим товарищам немало хлопот.

К полуночи буря разыгралась вовсю. Эдди выжал воду из своего плаща и хотел было отдать его мне, но я сказал, что налагаю на него послушание: завернуться в плащ самому. Тогда он обнял меня и держал в своих объятиях всю ночь – всю нашу первую ночь под открытым небом. И Меон попросил у него прощения за свои вчерашние слова: что Эдди, мол, убежал бы прочь и оставил меня умирать на отмели.



«Все-таки половина твоего пророчества сбылась, – ответил Эдди. – Я и впрямь подобрал сутану (она у него задралась от ветра). А теперь возблагодарим Господа за Его милосердие».

«Гм! – отозвался Меон. – Если шторм не утихнет, мы вполне можем рассчитывать на голодную смерть».

«Коли будет на то Господня воля, Он пошлет нам пропитание, – заверил Эдди. – Подпевайте же мне хоть немного, пока я буду взывать к Нему».

Он приподнялся, опираясь на скалу, и затянул псалом, хотя ветер хлестал его по лицу и выхватывал слова изо рта.

В глубине души я всегда честно признавал, что Эдди лучше и добродетельнее меня. Но я тоже старался как мог – да-да! – старался изо всех сил…

И вот наступило утро, потянулся день – наш второй день на голом островке. В скалах попадались углубления, наполненные дождевой водою, да и не впервой мне было поститься, и все-таки мы сильно страдали от голода. Меон не давал костру совсем угаснуть, подкладывая щепку за щепкой, и добрые мои друзья старались усадить меня прямо над этим крохотным огоньком, а я был слишком слаб, чтобы противиться. Ночь я провел в объятиях Меона, который прижимал меня к груди, точно малое дитя. Бедный Эдди слегка свихнулся и вообразил, что обучает хор певчих у нас дома, в Йорке. При этом он был с ними ангельски терпелив!

«Еще немного, – прошептал Меон, – и все мы отправимся к своим богам. Как-то примет меня Вотан? Он уж знает, что я в него не верю! А с другой стороны, не могу же я, будто наш король, в последнюю минуту начать заискивать перед христианским богом, чтобы – как это у вас называется? – спасти свою душу! Что же мне делать, епископ?»

«Милый мой, – сказал я ему, – коли ты и впрямь так считаешь, лучше не делай ничего. Заискивать перед Богом (любым богом!) ради выгоды – хуже не придумаешь. Но если тебя удерживает одна лишь гордость упрямого юта, помоги мне подняться, и я окрещу тебя прямо сейчас».

«Лежи, – ответил Меон. – Может, дома у камина я рассудил бы иначе. Но предать отцовских богов – даже если в них и не веришь – в разгар этакой бури… А сам бы ты как поступил?»

Я лежал в его крепких, дружеских руках, согреваясь живым теплом его сердца. Для богословских споров момент был неподходящий.



«Нет, – сказал я ему, – я бы не предал моего Бога».

И даже сейчас я не мог бы сказать иначе.

«Благодарю тебя, – прошептал Меон, – пока жив, я этого не забуду!»

И тут я, должно быть, задремал и видел во сне мою Нортумбрию и прекрасную Францию… а очнулся уже при свете дня – оттого, что Меон испустил тот ужасный, пронзительный вопль, каким язычники призывают Вотана.

«Лежи тихонько, – сказал он мне, – теперь очередь за Вотаном. Я все же решил испытать его еще разок».

Тут к нам приковылял бедняга Эдди, все еще отбивая такт невидимому хору.

«Зови, зови своих богов, – закричал он, – и посмотрим, что они тебе пошлют! Они небось уехали путешествовать – или ушли на охоту!»

И даю вам слово, он не успел еще договорить, как из-под гребня набежавшей волны вынырнул Пэдда и, перевалившись через риф, плюхнулся чуть не к нам на колени! В зубах у него трепыхался окунь. А какое забавное лицо было у Эдди, когда он завопил: «Чудо! Чудо!» – и тут же принялся чистить рыбину.

«Долго же ты нас разыскивал, сын мой, – сказал Меон. – Ступай налови нам рыбы, да поскорей, Пэдда! Мы умираем с голоду».

Старый тюлень тотчас попятился обратно в воду и поплыл, извиваясь, точно лосось, навстречу бурлящему прибою.

«Мы спасены, – сказал Меон. – Когда ветер немного утихнет, я пошлю Пэдду за помощью. Ешьте и будьте благодарны».

В жизни не едал я ничего вкуснее этих полусырых окуньков, которых мы вынимали из пасти тюленя и торопливо жарили над костром. А Пэдда, прежде чем снова кинуться в море, всякий раз прижимался к хозяину и нежно урчал, и по щекам у него катились слезы! Я и не знал, что тюлени тоже плачут от счастья… совсем как мы.

«Господь Бог, – рассуждал Эдди с набитым ртом, – несомненно, сотворил тюленя красивейшим из всех плавучих созданий. Взгляните, как Пэдда борется с течением! Он рассекает волны, точно утес! Вот он нырнул – видите пузырьки? – а вон опять высунулся и глядит… и что за умные глаза! Да благословит тебя Всевышний, братец мой Пэдда!»

«Ты же сам называл его дьявольским отродьем», – засмеялся Меон.

«Увы мне, грешному! – потупился Эдди. – Позови его сюда, и я попрошу у него прощения. Господь послал его к нам на помощь – и мне, глупцу, на посрамление».

«Вовсе незачем тебе вступать в сговор с нечистой тварью, – злорадно заметил Меон. – Но, может, Господь послал Пэдду к его преосвященству, как некогда посылал воронов, доставлявших пропитание вашему пророку Илие?»

«Воистину так! – воскликнул Эдди. – Я непременно это запишу, если только доберусь домой живым».

«Погодите! – сказал я. – Давайте все втроем преклоним колена и возблагодарим Господа за Его доброту».

Мы встали на колени, и славный Пэдда пришлепал поближе и просунул голову к Меону под локоть. Я положил руку ему на макушку и благословил его. Эдди сделал то же самое.

«А теперь, сын мой, – обратился я к Меону, – не пора ли мне окрестить тебя?»

«Еще не время, – ответил он. – Сперва нужно добраться до дому. Никакой бог, на небесах или на земле, не сможет сказать, что я пришел к нему или покинул его потому, что промок и продрог. Сейчас я отправлю Пэдду за лодкой. Как по-твоему, Эдди, это колдовство?»

«Вовсе нет, – вздохнул Эдди. – Просто Пэдда разыщет кого-нибудь из твоих людей и станет хватать их за подолы и тянуть к берегу… Точно так же хватал он и меня в то воскресенье в церкви – должно быть, просил, чтоб ему спели. Но я тогда испугался и ничего не понял».

«Зато теперь ты понимаешь», – сказал Меон и махнул Пэдде рукой. Тот бросился в воду и помчался прочь, оставляя на море пенный след, точно боевая ладья. Шел дождь, и мы скоро потеряли его из виду.

Прошло еще несколько часов, прежде чем нас подобрали. Нелегко было причалить к нашему скалистому островку, да еще в такое ненастье. Наконец люди Меона втащили меня в лодку – я так закоченел, что не мог двигаться, – а Пэдда всю дорогу плыл за нами, радостно тявкая и кувыркаясь в волнах…

– Умница Пэдда, – пробормотал Дан.

– И только после того, как мы переоделись и отдохнули, – продолжал архиепископ, – и все слуги Меона собрались в доме, он изъявил готовность принять крещение.

– А Пэдду тоже окрестили? – спросила Уна.

– Нет, конечно, это была просто шутка. Но он сидел на своей подстилке посреди горницы и, помаргивая, наблюдал, как совершают обряд. И когда Эдди, обмакнув пальцы в святую воду, украдкой начертил крест на его влажной морде, Пэдда поцеловал ему руку. А всего неделю назад Эдди нипочем бы до него не дотронулся. Вот уж действительно чудо! Но, кроме шуток, я был несказанно рад окрестить Меона. Великолепная, редкостная душа… И ни разу не пожалел он о своем решении, ни разу не обернулся назад!

Архиепископ вздохнул и прикрыл глаза.

– Прошу прощения, сэр, – приподнялся Пак, – но это еще не все. Помните, что сказал Меон в самом конце? – И не дожидаясь ответа, он повернулся к детям: – Меон созвал в усадьбу всех своих рыбаков, пастухов, и пахарей, и домашних слуг… «Слушайте! – сказал он им. – Ровно двое суток назад я спросил господина епископа: хорошо ли будет, если человек в минуту опасности предаст веру своих отцов? И его преосвященство сказал: нет, это будет нехорошо. Да не вопите же так, вы ведь теперь христиане! Спросите гребцов на красной боевой ладье – и они вам расскажут, как близки мы все трое были к смерти, когда Пэдда привел их на островок. Но даже там – на голой, мокрой скале – на краю гибели! – христианский епископ сказал мне, язычнику: останься верен отцовским богам. И теперь я говорю вам: вера, которая осуждает предательство, даже если ценой предательства ты спасешь свою душу, – это правильная вера. И вот я уверовал в христианского Бога, и в епископа Уилфрида, и в его святую Церковь.

По приказу короля все вы приняли крещение, и я не пошлю вас креститься заново. Но предупреждаю: если еще хоть одна старуха отправится к Вотану, или девушки тайком затеют пляски в честь Бальдра, или кто-нибудь станет поминать Тора, Локи и прочих, я сам, своими руками, накажу ослушника. Я научу вас хранить верность христианскому Богу! Теперь ступайте на берег, только без шума – я велел зажарить для вас пару быков».

Ну, тут они завопили «Ур-ра!» – что означает «С нами Тор!» – а вы, сэр, насколько я помню, засмеялись?



– Ты помнишь больше моего, – улыбнулся архиепископ. – Поистине, то был счастливый день. И я многому научился там, на скалах, где обнаружил нас Пэдда… Да-да! Нужно быть добрым со всякой Божьей тварью – и терпеливым с ее хозяином. Но понимаешь это слишком поздно.

Он поднялся, и шитые золотом рукава сутаны тяжело зашуршали.

Орган запыхтел, будто пробуя вздохнуть поглубже.

– Вот сейчас, сэр, – зашептал Дан, – будет самая торжественная песня! Для нее нужно накачать побольше воздуха… Она поется по-латыни.

– Святая Церковь не знает иного наречия, – отозвался архиепископ.

– Это не настоящий церковный гимн, – пояснила Уна. – Это она играет так, для удовольствия, когда закончит свои упражнения. Она вообще-то не органистка, просто приезжает сюда позаниматься – из самого Альберт-Холла.

– О, что за дивный голос! – воскликнул архиепископ.

Голос был высокий и чистый, он точно вырвался из-под темного свода разрозненных звуков, и каждое слово звенело ясно и отчетливо:

Dies Irae, dies illa,

Solvet saeclum in favilla,

Teste David cum Sibylla.

Архиепископ подался вперед и затаил дыхание.

Теперь снова звучал один орган.

– Он как будто втягивает в себя весь свет из окон, – прошептала Уна.

– А мне кажется, это кони ржут во время битвы, – шепнул ей Дан.

Голос почти закричал:

Tuba mirum spargens sonum

Per sepulchra regionum.

Все ниже, все глубже опускался звук органа, но еще басистее самой басовой ноты прозвучал гулкий голос Пака, пророкотавший последнюю строку:

Coget omnes ante thronum.

И пока они удивленно озирались по сторонам – звук был такой, будто заколебалась ближайшая колонна, – маленькая фигурка повернулась и вышла из церкви через южный портал.

– А теперь будет грустная часть, но она такая красивая… – Тут Уна обнаружила, что обращается к пустому креслу.

– С кем это ты говоришь? – обернулся к ней Дан. – Да еще так вежливо!

– Сама не знаю… я думала… – растерялась Уна. – Вот смешно!

– И ничего смешного. Давай слушай свое любимое место, – проворчал Дан.



Теперь музыка звучала мягко, она как будто наполнилась легкими, воздушными нотками, порхавшими друг за дружкой в широком потоке главной мелодии. Но голос – голос был еще прекраснее музыки!

Recordare Jesu pie,

Quod sum causa Tuae viae,

Ne me perdas illâ die!

И все смолкло. Дети вышли на середину церкви.

– Это вы? – окликнула их приезжая леди, закрывая крышку органа. – Я так и подумала, что вы здесь, и нарочно это сыграла.

– Огромное спасибо! – сказал Дан. – А мы так и думали, что вы сыграете, и нарочно остались ждать. Ну, пошли, Уна, не то опоздаем к обеду.


ПЕСНЯ ГРЕБЦОВ НА КРАСНОЙ БОЕВОЙ ЛАДЬЕ

Спускай! Толкай от причала!

Греби! Навались дружней!

Давно нас так не качало,

Едва справляемся с ней!

Ревут ветра на просторе,

Ни зги не видать нигде,

И все ж мы выходим в море:

Наш господин в беде.

А мы и в лихую годину

Ненастья или войны

Верны своему господину

И клятве своей верны.

Должно быть, сердится Один —

И боги, все как один,

Должно быть, стал неугоден

Им дерзкий наш господин.

Должно быть, себе на горе,

Бывалые моряки,

В отлив мы выходим в море

Своим богам вопреки.

На гребень волны студеной —

И под гору, с высоты,

И ветер пеной соленой

Нам хлещет в глаза и рты.

В размокшем своем корыте

Взлетаем под небосвод…

Эй, там, на руле! Держите!

Иначе перевернет!

Сам Тор свой огненный молот

Заносит в небе ночном —

И надвое мрак расколот,

И грозно грохочет гром,

И с каждой промашкой злее

Рычит небесный кузнец…

Гребите, рук не жалея,

Иначе нам всем конец!

Эй, Тор, повелитель грома,

Напрасно не грохочи!

Могли бы сидеть мы дома

В кромешной этой ночи.

Ни славы и ни поживы

Не словим в морской воде —

Лишь помним, покуда живы,

Что наш господин в беде.

А мы и в лихую годину —

От кормчего до гребца —

Верны своему господину,

Как водится, до конца.

Яритесь, древние боги,

Вздымайте злую волну,

Но мы не свернем с дороги,

Пока не пойдем ко дну.

Молиться да трусить – полно!

Беритесь за черпаки!

Эй, кто говорит, что волны

Уже не так высоки?

… С одежды вода стекает,

Ладони растерты в кровь,

Зато ураган стихает

И небо светлеет вновь.

Вот ночка! Не держат ноги!

Но крепок в бочонке мед,

И с ветром нам по дороге,

И парус не подведет.

Не зря в лихую годину

В неверной морской дали

Мы были верны господину —

И боги нам помогли!

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть