Позавчера в полдень должен был начаться показ фильма, но в кассе кинотеатра не было ни души, и никто не покупал билеты. Удивленный кассир высунул голову из окошка кассы и посмотрел на вход. Большеухий Лу, который охранял дверь, куда-то запропастился, а люди, оказывается, уже в очередь выстроились. Директор кинотеатра в панике и гневе искал Большеухого Лу. Однако нашли его только к вечеру – на поросшем бурьяном огороде за кинотеатром. Его ударили по голове тупым предметом, крови натекла целая лужа. К счастью, он не умер – едва дышал.
Очевидно, что это была попытка предумышленного убийства. Хотя Большеухий Лу и был серьезно ранен, он все же решительно и точно назвал начальнику полицейского участка Сун Чанцзяну имя злодея – это был Сяо Мо, который продавал фруктовое мороженое. Более того, Сяо Мо обмолвился Большеухому Лу – следующим умереть должен Жун Дунтянь.
Известие о приближающемся тайфуне быстро рассеяло страх по поводу нападения на Большеухого Лу. Мало кого заботил какой-то жалкий Большеухий Лу и какой-то бесследно пропавший Сяо Мо. Только Жун Дунтянь осознавал опасность и выказывал страх. Повысив уровень бдительности, меньше чем в метре от себя он положил острый тесак с длинной рукоятью, чтобы в любой момент иметь возможность схватить его и защищаться. Он также смиренно попросил меня понаблюдать за тем, что творится вокруг, и немедленно сообщить, если объявится Сяо Мо. Я видела хрупкость и смятение в его душе.
Я-то полагала, что Жун Дунтянь пожинал то, что посеял, но беспокоится зря. Потому что верила, что Сяо Мо уже сбежал из Даньчжэня и его никто никогда не найдет.
Поскольку я слишком привыкла к Сяо Мо, я почти считала его городским. И из-за его одержимости кино думала, что он станет мне хорошим другом, с которым мы могли бы стать так же близки, как Го Мэй и Жун Цютянь – эти двое поддерживали чистейшую дружбу и во время тайфуна лежали в одной комнате на одной кровати, прижавшись друг к другу, как два растущих бок о бок дерева, они не делали ничего, просто ждали, пока тайфун пройдет. Но нам всегда было трудно преодолеть лежащую между нами пропасть, и даже кино не смогло сплотить наши сердца.
Однако когда-то я искренне старалась. Он просто не чувствовал бури, ревущей в моей душе. Он слишком рано ко всему охладел и застыл, как замороженный сок на палочке, которым он торговал.
Сяо Мо был примерно моего возраста, может, немного старше. Он был ребенком из бедной семьи, на плечах у него всегда болталась одна только рубаха в бежевых пятнах пота. На его штанах я насчитала целых восемь заплат, три из них на заднице; заплатки были грубые, неровные, разного цвета. Сяо Мо был смуглый и худой; ни тени изворотливой смекалки, свойственной другим торговцам, – наоборот, его простое и неулыбчивое лицо выглядело туповатым. Дом Сяо Мо находится в деревне Баймицунь, настолько захолустной, что о ней почти никто не знает.
Деревня располагалась больше чем в десяти ли[1]1 ли = 0,5 км. от города, связанная с нами совершенно негодной дорогой. Сяо Мо ездил на высоком сломанном велосипеде по толстому песку и при малейшей неосторожности падал. Его деревянный холодильник был укреплен деревянной же рамой и при обычном падении не разваливался. В течение всего лета, а то и до того, как оно наступало, Даньчжэнь начинал потеть. Люди зависели от фруктового мороженого, они нуждались в хорошем глотке морозного воздуха, чтобы подавить внутренний жар. Особенно те, кто хотел сходить в кино, – с фруктовым мороженым во рту можно спокойно просидеть в душном кинотеатре полдня. Я видела Сяо Мо перед кинотеатром почти ежедневно в полдень. К багажной стойке его велосипеда был привязан деревянный холодильник, заполненный фруктовым мороженым, которое он закупал оптом в городском магазине прохладительных напитков. Он ждал, пока солнце накалится, ведь когда солнце сильно палит, люди не могут не прийти к нему. Те несчастные дети, у которых вечно мало денег, тем более не обойдутся без фруктового мороженого. Даже если они не в состоянии его купить, они могут наслаждаться разреженным воздухом кондиционера и запахом сахарина из холодильника. В это время Сяо Мо и приступал потихоньку к делу.
В самое пекло двери кинотеатра открывались, готовые принять распаренных, потных зрителей. Качество громкоговорителей в кинотеатре было крайне низким, звуковые эффекты – нестабильны, а звук – сухой, скомканный, резкий, но при этом очень громкий, слышный на всем овощном рынке и в мясных и птичьих рядах. В процессе кинопоказа громкоговоритель не снижал децибелы, и все без исключения звуки фильма были отлично слышны наружи. Кинотеатр прибегал к такой уловке, желая привлечь больше людей, чтобы те решились купить билеты и войти в зал. И в самом деле такое случалось, люди частенько не могли устоять перед искушением и скрепя сердце прямо на середине фильма покупали билеты и забегали внутрь.
Как-то раз и Жун Дунтянь так же купил билет, но стоило ему войти в кинотеатр, как фильм закончился. Он увидел только финальные титры, поэтому разорался и стал требовать, чтобы фильм поставили снова. Но повторный показ был невозможен, и орать тоже не имело смысла, ведь охранник Большеухий Лу предупреждал его, что фильм вот-вот закончится и входить не стоит. Жун Дунтянь подбежал под экран, достал спичку и пригрозил спалить его. Жун Яо как раз проходил мимо дверей кинотеатра, Большеухий Лу остановил его и попросил не позволить Жун Дунтяню совершить преступление. Жун Яо схватил Жун Дунтяня и отмутузил до полусмерти. Даже несмотря на трепку и на то, что его лицо посинело и распухло, Жун Дунтянь не сдавался, и Большеухому Лу пришлось вернуть ему деньги за билет.
Когда начинался фильм, Сяо Мо, казалось, забывал о продаже фруктового мороженого. Он «слушал фильм», склонив голову набок, сосредоточенно, серьезно и внимательно. Я никогда не видела никого, кто настолько завороженно вслушивался в кино. Развернувшись всем телом, он, с дурацкой улыбкой на лице, неотрывно глядел на громкоговоритель под карнизом. К нему подходили и стучали по деревянному холодильнику, требуя мороженого, но он не оборачивался, а просто махал рукой и отвечал, что мороженого больше нет. Когда фильм заканчивался, он понимал, что в холодильнике оставалась еще добрая половина товара, которая начала таять. Он нервно включал зазывалу, но уже не мог остановить людей, которые спешили уйти. Я наблюдала в сторонке, издали, и беспокоилась за него.
Сяо Мо не знал меня, и я ни разу не сказала ему ни слова. Но даже в самые трудные времена я каждый день исправно тратила один мао, чтобы купить одно из его фруктовых мороженых. Я покупала молча: протягивала Сяо Мо один мао, и он давал мне голубое, где было больше маша. Он знал, что я люблю голубое и не люблю желтое и красное. Прямо перед ним я глубоко всасывала столбик мороженого со смачным «ням». Он улыбался мне, обнажая блестящие зубы, которые были еще красивее, чем золотые. Иногда он зазывал целых полдня, но продавал только одну штуку. Казалось, он не находил себе места от скуки, и я тоже не находила себе места. Ему не нравились люди в городке, они были слишком скупые, слишком крохоборные, долго придирались даже к мороженому за один мао. Мне тоже не нравились люди в городке, потому что они не нравились Сяо Мо. Иногда по вечерам можно было увидеть, как Сяо Мо спешит из деревни обратно в город, в магазин прохладительных напитков, чтобы вернуть нераспроданный товар. Мороженое таяло и превращалось в воду, и в магазине любезно пересчитывали маленькие палочки, одна палочка считалась за целое мороженое. В этом случае, возвращая товар, он не оставался в проигрыше.
А Большеухий Лу знал Сяо Мо, даже очень хорошо знал. Однажды он просто так попросил у Сяо Мо фруктовое мороженое и свирепо в него вгрызся, в результате отморозил больной зуб. От боли он затопал, обхватил голову руками и зарыдал, отчего Сяо Мо потерял дар речи и выглядел совсем беспомощным. С тех пор при виде Сяо Мо у Большеухого Лу ныли щеки, а затем начинало ломить и зубы, и он, прикрывая рот, прогонял Сяо Мо.
Кинотеатр не принадлежал Большеухому Лу. Он всего лишь работал временным охранником, но относился к кинотеатру как к собственному дому. Он стерег дверь так, что мышь не проскочит, – даже дети не могли пробраться без билета. Лао Фань, который охранял вход раньше, был намного гуманнее, он лишь вполглаза присматривал за прошмыгивающими детьми. Жители городка ненавидели Большеухого Лу, который в свое время был мастером по кастрации петухов, им были противны его волосатые руки и длинные, как у быка, уши. Большеухий Лу только и мог, что третировать деревенских, он был особенно бдителен по отношению к зрителям из сельской местности, поднимал их билеты над головой и проверял по два-три раза, как проверяют фальшивые купюры. А еще ему нравилось прикасаться к женским телам. Большеухий Лу перегораживал середину узкого прохода в кинотеатр и не упускал случая пощупать зрительниц, он терся об их груди или кожу.
Единственный человек, который боялся Большеухого Лу, был Сяо Мо. Чтобы скрыться из поля его зрения, Сяо Мо приходилось заворачивать за угол и переходить на другую сторону билетной кассы. А это никак не являлось самым удачным местом для продажи фруктового мороженого.
Но Сяо Мо, похоже, приходил сюда не столько для того, чтобы продавать фруктовое мороженое, сколько для того, чтобы слушать кино. Он никогда не смотрел кино, но мог догадаться о его содержании и деталях по звуку. Некоторые фильмы показывали в кинотеатре больше одного раза, и из таких фильмов он знал наизусть все реплики и даже мог подражать интонации героев, как будто видел эти фильмы тысячи раз. Порой, увлекшись, он забывал о продаже фруктового мороженого и демонстрировал свои актерские таланты людям, бродившим за пределами кинотеатра. Он пересказывал им диалоги героев, опережая актеров на реплику и не упуская ни слова, более того, он произносил реплики с той же интонацией – как будто это в фильме повторяли за ним. Он даже мог угадывать движения и выражения лиц персонажей фильма и показывать это тем, кто находился снаружи, пританцовывая и жестикулируя. Небольшое открытое пространство в углу стало для него сценой. У Сяо Мо действительно был актерский талант: каждая поза и движение, каждое выражение лица, каждое слово – все было выверено до совершенства и исполнено мастерства и достоинства. Те, у кого не было денег или кто скупился тратить их на билеты в кино, окружали Сяо Мо и смотрели его выступление. Иногда вокруг него собиралось гораздо больше людей, чем в самом кинотеатре. Когда Сяо Мо показывал комичную сценку, они смеялись; когда Сяо Мо захлебывался рыданиями от тоски, зрители тоже тихонько роняли слезы.
Мне нравилось смотреть, как Сяо Мо имитирует актерскую игру. Каждый раз, когда я протискивалась в толпу, чтобы посмотреть на его выступление, я смеялась, плакала и переживала. В то же время я также приглядывала для него за деревянным холодильником, чтобы дети не пытались украсть фруктовое мороженое. Очевидно, что Сяо Мо любил кино гораздо сильнее, чем я. Но его пантомимы, которые он представлял в соответствии с собственным воображением, зачастую сильно отличались от показанного в фильме. Поэтому у меня было желание: чтобы Сяо Мо смог получить особый статус и право свободно посещать кинотеатр. Пусть бы он увидел фильм своими глазами, чтобы более точно и ярко разыгрывать его для нас.
Реализацию этого прекрасного желания я возложила на Большеухого Лу. Когда его растрогает преданность Сяо Мо кинематографу, его одержимость фильмами, он решится прикрыть глаза и позволит Сяо Мо свободно посещать кинотеатр.
Но мои надежды потерпели крах. Однажды Большеухий Лу подошел к углу и сказал Сяо Мо: «Отныне „фильму слушать“ – тоже за деньги».
– Значит, люди на улице, в том числе мясники в мясных рядах, продавцы кур и прохожие тоже должны будут вам платить? – спросил Сяо Мо.
– Я беру плату только с тебя, – сказал Большеухий Лу, – потому что ты к кинотеатру ближе всех и фильмы слушаешь серьезнее всех и больше всех. Ты выслушиваешь все заварушки и пересуды, все равно что сидишь в кинотеатре и смотришь. Ты как вор, и без того на халяву пользуешь кинотеатром – так еще и фильму им кривляешься показываешь. Кто тогда станет билеты покупать, чтобы фильму смотреть? И на кой будет нужен тогда этот кинотеатр? Такого, как ты, сознательного вредоносца я могу в любой миг отправить в полицейский участок и засадить на несколько лет за решетку.
– Ты звук выкручиваешь так, что он по всей улице льется, я могу не слушать, что ли? Можешь выключить громкоговоритель и запечатать кинотеатр, чтобы я ничего не слышал, – сказал Сяо Мо.
– Ах ты ж, и на каком основании воришка будет других поучать, как добро прятать? – Большеухий Лу решил унизить Сяо Мо перед обступившими их зрителями. – Этот негодяй фильму подслушивает внимательней, чем супружнее совокупление! Кто его знает? Вот наслушается фильмы, поедет к себе в деревню и будет там людям за деньги рассказывать. Познакомьтесь-ка с этим ворьем, сегодня фильму крадет, завтра баб начнет красть, а там и за банки возьмется, весь честной народ обворует, а сейчас вдруг требует, чтобы люди двери запирали! Скажите, что безопаснее – двери запирать или вора ловить? Конечно же, ловить вора!
На удивление, собравшиеся посчитали, что Большеухий Лу совершенно прав, все одобрительно кивали и осуждали Сяо Мо, говоря, что не стоило подслушивать кино и еще и перепоказывать его другим. У Сяо Мо пылало лицо и рдели уши, ему нечем было оправдаться. Большеухий Лу потребовал, чтобы тот немедленно покинул территорию кинотеатра и катился чем дальше, тем лучше. И с такими словами он толкал Сяо Мо. Сяо Мо пытался толкаться в ответ, но он был не соперник Большеухому Лу, поэтому непрерывно пятился назад и наконец налетел на собственный велосипед. Деревянный холодильник опрокинулся на землю, пробка вылетела, мороженое сбежало из ящика и, едва упав на землю, немедленно растаяло. Сяо Мо, собрав последние силы, поднялся на ноги и обнаружил, что у него треснула мотня и прореха тянется до самой задницы. Сжав ноги, Сяо Мо подошел к Большеухому Лу и сказал:
– Я не вор! Я всего лишь не трачу деньги на просмотр твоего кино. Никогда не смотрел кино, за которое нужно платить.
– Не купив билет… и слушаешь фильму, умышленно подслушиваешь – значит, вор! Чтобы пьесу послушать, надо раскошелиться, и уж тем более фильму слушать! – Большеухий Лу свято верил в свою правду. – Во всем Даньчжэне ты единственный подслушиваешь мое кино! Откуда только взялся такой ворюга?
Я больше не могла смотреть на все это и сказала Большеухому Лу:
– Не только он, я тоже подслушиваю твое кино.
Но Большеухий Лу не отреагировал. Другие не принимали меня всерьез. Это потому, что я слишком тихо разговариваю.
Сяо Мо никак не мог противостоять могучему Большеухому Лу, он развернулся и, роняя слезы, принялся подбирать холодильник. Ему не хватало сил одному поднять велосипед. Я собиралась подойти помочь, но меня опередили несколько взрослых. Они помогли Сяо Мо.
Большеухий Лу не мог вынести чужих слез. Как только Сяо Мо заплакал, его сердце тут же смягчилось, иначе говоря, он сам понял, что слишком сильно обидел парня, и прямо перед всем честным народом сказал Сяо Мо:
– Кинотеатр для всех жителей города, и зрителям нужно мороженое. Я не могу так взять и все порушить, можешь продолжать продавать тут мороженое, но будешь затыкать уши ватой, чтобы фильму не подслушивать.
Большеухий Лу достал из кармана растрепанный комок ваты, разделил надвое, быстро скатал в маленькие шарики и сунул под нос Сяо Мо, резко приказав:
– Заткни уши и оглохни.
Большеухий Лу по-настоящему обижал людей. От его собачьей рожи прямо воротило.
Сяо Мо пошел на этот компромисс. На следующий день, когда начался сеанс, я увидела у него в ушах ватные шарики. Время от времени Большеухий Лу высовывал голову из угла, наблюдая за ним, и жестом приказывал забить вату плотнее. Люди просили Сяо Мо изобразить для них фильм, но тот указывал на свои уши и качал головой, имея в виду, что ничего не слышит.
Позже я поняла, почему Сяо Мо согласился на подлое условие Большеухого Лу – он хотел на каникулах заработать кое-каких деньжат. Кроме платы за следующий семестр он хотел скопить пятьдесят юаней на поездку на киностудию, чтобы посмотреть, как снимается кино. Он мечтал стать режиссером, снять много-много фильмов, а затем купить генератор, чтобы каждый вечер показывать фильмы, которые он снял, жителям деревни. Все это я подслушала, когда он рассказывал другим, а другие находили это глупым и смешным. Но я считала, что Сяо Мо – самый мечтательный человек во всем Даньчжэне. Вот только пятьдесят юаней были огромной суммой.
Так совпало, что я тоже усердно работала, чтобы скопить пятьдесят юаней. Как только у меня появятся эти деньги, я смогу сбежать из Даньчжэня, а он сможет пойти на провинциальную киностудию, и мы оба получим шанс изменить нашу жизнь. Надеюсь, он каждый день будет продавать много-много фруктового мороженого. Как только лето закончится, он отправится на провинциальную киностудию и увидит, как делается кино. А вернувшись из столицы провинции, начнет снимать свое собственное.
Я тоже любила кино. Ни разу не пропускала ни одного показа в кинотеатре нашего городка. Поначалу мне даже тратиться не приходилось – Жун Дунтянь проводил меня в кинотеатр через тайный лаз, о котором почти никто не знал. Лаз был длиной семь-восемь метров, и туда мог поместиться только кто-то маленький и худой. Летом начинались наводнения, лаз заливало водой, и по нему уже было никак не пробраться. Вода высыхала только к середине осени. Примерно за полгода я посмотрела двадцать три «бесплатных» фильма. Но однажды, выкарабкиваясь из лаза, я обнаружила перед собой какого-то человека. Я пару раз поторопила его, а он все не реагировал. Тогда я с силой толкнула его всей пятерней – и тут поняла, что ноги у него окоченели. Я испугалась и громко разревелась. От рыданий я вся распухла, я попыталась ползти назад – и не смогла. Я отчетливо ощутила, как сдавило грудь, и мне стало трудно дышать. Я поняла, что насмерть задохнусь в этой дыре и никто не найдет меня, даже когда мое тело окончательно разложится. По счастью, покойник, застрявший в лазе передо мной, оказался младшим сыном городского судьи Сюй Чжэнжуна, он пропал на целый день, и судья Сюй обратился к Жун Дунтяню. Жун Дунтянь и привел судью Сюя к лазу. Вот так меня спасли, а лаз наглухо завалили. Директор кинотеатра Лао Тянь, получив от судьи Сюя взбучку, в итоге он выместил злобу на нас с Жун Дунтянем, запретив нам отныне переступать порог кинотеатра.
Но Лао Тяня скоро выслали в лесхоз в Чашане, и его запреты оказались для нас пустым звуком. Мне все еще нравилось кино. Только теперь приходилось покупать билеты. А ведь были времена, когда тратиться было не нужно, можно было открыто приходить в кинотеатр. Это когда я согласилась на предложение нового директора кинотеатра Лао Вэя, что буду прибираться в кинозале, когда зрители разойдутся. Каждый раз по окончании сеанса кинозал был похож на загаженный продовольственный рынок – весь пол усеян шелухой от семечек, пластиковыми пакетами и обрывками бумаги, а еще в помещении стоял скверный запах мочи. Отмыть кинозал была та еще работка. Чтобы его отдраить в одиночку, требовался целый час. Но из-за кино я никак не могла отказаться. Вечером, когда зрители расходились, городок погружался в тишину и спокойствие. Я часто не хотела возвращаться домой, слонялась возле окошка кинокассы, разглядывала разноцветные киноафиши, читала крошечные буковки, которые легко можно было не заметить, и узнавала из них еще больше всяких тайн. Я выучила наизусть каждую афишу, могла по памяти перечислить даже имена тех, кто отвечал за свет, сценическое оформление, реквизит и выпуск картины. Когда в кинотеатре не шел фильм, двери его были открыты нараспашку, иногда я тихонько просачивалась внутрь, садилась в самый первый ряд и смотрела во все глаза на пустой экран, я могла просидеть так полдня.
Я думала, во всем мире не найдется человека, который любил бы кино так, как я, но Сяо Мо оказался другим мной. Он мне нравился. Нравились его длинные мускулистые руки, пышные вьющиеся волосы, решительное выражение лица и реденькая, растущая как попало бороденка. Он был полон гордости собой, в глазах горел огонь, и зрелый он был не по годам, как будто уже состоявшийся режиссер. Привалившись к афише, я засовывала палочку мороженого глубоко в глотку, туго-натуго втягивала в себя, доставала и снова заглатывала. Если так повторить несколько раз, то палочка мороженого становилась меньше, тоньше и глаже. Это движение я узнала из фильма, оно было несколько фривольным, развратным.
Я издали смотрела на Сяо Мо, доедала мороженое, выбрасывала палочку, и в мое сердце внезапно врывалось дикое животное, которое подбивало меня спать с Сяо Мо, сплестись с ним в одно целое. Этот зверь был неистово лютый, он повергал меня в смятение, но я очень быстро стала его слушаться. Пусть моя внешность и заурядна, я ведь его вполне достойна. У меня белоснежная кожа, стройные плечи и крепенькие маленькие грудки, единственный недостаток – обилие прыщиков. Я надеялась, что Сяо Мо легонько ущипнет меня за попу, запустит руку мне в шорты. Его руки, хранящие прохладу и аромат мороженого, будут медленно гладить мою разгоряченную кожу… а я буду время от времени вздрагивать в конвульсиях и непроизвольно вскрикивать. Мои требования к нему невысоки – только чтобы во время шторма мы лежали бы в обнимку на кровати, и пусть буря сколько угодно бьется в окно, переворачивает вверх дном комнату, вода подступает к кровати, унося нашу обувь и одежду, а мы сделаем вид, что ничего не происходит. В полном молчании, не шевелясь, целый день не выйдем за порог, вплоть до момента, когда утихнет шторм и наводнение отступит, мир восстановит прежнее спокойствие – только тогда мы с Сяо Мо разделимся, и он вернется к продаже мороженого. Эти сцены прокручивались в моем воображении столько раз, что как будто стали реальностью. Однако я никак не могла найти в себе смелости заговорить с ним.
Я много раз показывала ему бесподобные бусы из сияющих жемчужин на своей шее, но он их не замечал. Я много раз хотела с ним заговорить, пусть бы не о мечтах, пусть о мороженом. Но стоило мне открыть рот, как тут же появлялся кто-нибудь еще, и я, словно боясь, как бы чужие люди с первого же взгляда не догадались, что мы с Сяо Мо собираемся блудить, поспешно отходила. Однажды в кинотеатре показывали японский фильм «Танцовщица из Идзу», я смотрела его дважды, и каждый раз по окончании фильма уходила из кинотеатра в слезах. Мне казалось, что я та самая Каору, брошенная в уголке на краю мира. Я была убеждена, что Сяо Мо не видел этого фильма и даже не «слышал» его. Я очень хотела посмотреть его в третий раз вместе с Сяо Мо. Но Сяо Мо не стал бы тратить деньги на кино. Их могла потратить я – и пригласить его. У входа в кинотеатр, рассматривая афиши, я наконец-то смогла окликнуть его.
– Сяо Мо, пойдешь со мной кино смотреть?
Сяо Мо не ответил. Я повторила. Реакции по-прежнему не было. Я про себя решила, что, даже если платить буду я, он не станет смотреть фильм, за который нужно платить. Но очень быстро на меня снизошло озарение, что он просто меня не слышит, потому что уши его заткнуты ватой. Фильм еще не начался, ему не было нужды так рано затыкать уши. Мне было так досадно, что нельзя выдернуть эту вату. Она перекрывала дорогу моему голосу, отчего я чувствовала себя беспомощной.
Солнце постепенно накалялось, запекая мое лицо так, что оно пылало. Он смотрел куда-то вдаль, выискивая потенциальных покупателей, а меня и не замечал.
Фильм вот-вот уже должен был начаться. Я в последний раз сказала: «Сяо Мо, пойдешь со мной кино смотреть?» Он мельком глянул на меня, понял, что я с ним говорю, и достал вату из ушей.
Однако в этот момент я не смогла произнести ни слова. Сяо Мо толкнул велосипед и хотел уйти. Я не понимала, почему в этот день он захотел уйти пораньше.
– Сяо Мо! – заорала я. – Ты куда? Пойдем кино смотреть!
Однако Сяо Мо сделал вид, что не услышал, он просто остолбенел, а потом оседлал велосипед и, не оборачиваясь, рванул по проспекту Наньяндацзе в такой спешке, словно не ехал продавать мороженое, а бежал от самой смерти.
Я пала духом и сгорала со стыда. Я не знала, что пошло не так. По пути я повторяла то, что только что сказала ему, и поняла, что даже сама этого не слышала. Оказывается, слова, что ревели и вертелись у меня в горле, были окружены тысячами гор и рек и так никогда и не прорвали этого окружения. Я влепила себе звонкую пощечину.
На следующий день я преисполнилась решимости снова назначить встречу Сяо Мо, но на следующий день, с утра до заката, так и не увидела его. Под покровом ночи я в бешенстве в клочья разорвала афишу фильма на одной из стен.
На третий день объявили штормовое предупреждение. Мир погрузился в хаос. Тайфун молниеносно обрушился на Даньчжэнь. Все сдержанные, презрительные, благодушные и невозмутимые лица быстро сменили выражение. Начался проливной дождь, от которого содрогнулась земля и задрожали горы. Наводнение преследовало бегущих людей по пятам, несколько джипов и тракторов были настигнуты на улицах Мангодацзе и Наньяндацзе – они заглохли, застряли и постепенно погружались в воду. Паводок просочился сквозь запертые двери, и вода затопила магазин прохладительных напитков, так что десятки деревянных холодильников поплыли по переулку Пипаган, как маленькие лодки. Тайфун закручивал в воздухе мусор и одежду, валил деревья и столбы электропередач. Наводнение разрушило множество сельских мостов, домов и дорог, превратило рисовые поля в озерное царство. Я слышала, что в деревне Баймицунь случился ужасный оползень, половина горы рухнула с высоты, бесследно похоронив десятки семей, крепко спавших посреди ночи.
После шторма я не видела Сяо Мо несколько дней и запаниковала. В тот день кинотеатр вывесил объявление о том, что в честь двадцатилетия кинотеатра завтра будет бесплатный показ, покажут как раз-таки «Танцовщицу из Идзу». Я была приятно удивлена, Сяо Мо ведь не откажется от бесплатного фильма, верно? Я очень надеялась, что все люди на свете увидят прекрасную Каору и ее трагическую любовь.
Едва забрезжил рассвет, я тайком села на велосипед Жун Дунтяня, стоявшего на углу, и поехала по 324-му Национальному шоссе в деревню Баймицунь. Я хотела сообщить Сяо Мо хорошие новости, чтобы он смог приехать в город и, не таясь, посмотреть бесплатное кино.
По пути повсюду попадались ил, ветки, опавшие листья, рухнувшие горы и совершенно неузнаваемые рисовые поля. Одиночество, запустение и разложение. Песок на дороге и впрямь был таким толстым и скользким, что, несколько раз упав, я больше не осмеливалась ехать на велосипеде и двинулась вперед, толкая его перед собой. Обжигающий песок забрался мне в туфли и натер ноги до крови. К полудню я добралась до местечка под названием Сэньлун. Следуя указаниям прохожих, я повернула налево и прошла еще три или четыре ли до деревни Баймицунь. Однако путь мне преградила река. Над ее излучиной возвышался мост, но он был сломан, остались лишь четыре пустые опоры, похожие на раны. Оба берега и останки моста обвивали побеги бамбука, банановые листья, сорняки и виноградные лозы, а также одежда подозрительного вида. Шторм не отступил, он всего лишь скрылся в мутной реке, по-прежнему свирепый. Мост был единственной дорогой в деревню. Я сидела на берегу в оцепенении. Я думала, что Сяо Мо чудесным образом появится на другой стороне. Я была одна-одинешенька, как будто в одиночестве сидела в кинозале. Конечно, меня терзало отчаяние. Потому что даже до маленькой деревни нельзя было добраться, а до Сяо Мо, который находился совсем близко, нельзя было дотянуться. Любой путь в большой мир оказался отрезан. Мне предстоит задыхаться в Даньчжэне до конца жизни. Сельская местность, которая раз за разом подвергалась нападениям штормов и наводнений, еще не восстановила прежней силы, и даже печной дым и лай собак были совсем слабенькие.
Кто-то встал у меня за спиной и спросил, что я собираюсь делать, уж не через реку ли перебираться. Я ответила, что ищу Сяо Мо.
– Которого Сяо Мо? – спросил человек.
У него было черное лицо, и это касается не только кожи, казалось, будто чернота его дошла до самых костей, придав ему вид мощный и дикарский. Я ответила, что того Сяо Мо, что мороженое продает. Он покачал головой, словно я поставила его в тупик, задав нерешаемую математическую задачу. Он не знал Сяо Мо, но во все глаза таращился на мой велосипед. Протянул руку и коснулся руля.
– Где ты раздобыла такой хороший велосипед? – потребовал разъяснений он.
Я ответила, что взяла у Жун Дунтяня. Это был результат его трехлетнего труда. Уж сколько ему пришлось лягушек перерезать, чтобы Ли Цяньцзинь ему велосипед продал, пусть из вторых рук, зато со скидкой в тридцать процентов. Шанхайской марки «Фэнхуан». Он каждый день его протирал, тщательнее, чем сам умывался. В результате рама блестела и была безупречно чиста, а на цепи не появилось ни крапинки ржавчины. Этот велосипед был капиталом Жун Дунтяня для того, чтобы блистать в Даньчжэне, был светом его жизни, он и императору бы его не одолжил. А я его сперла, рискуя быть обруганной и получить от него по шее. Я немного обнаглела.
– Жун Дунтянь – это кто? – Чернолицый отпихнул меня и взялся за руль велосипеда, разделив нас с ним собственным телом.
Я сказала, что Жун Дунтянь – мой старший брат. У меня четверо старших братьев – Жун «Весна» Чуньтянь, Жун «Лето» Сятянь, Жун «Осень» Цютянь и вот Жун «Зима» Дунтянь еще. Жун Яо – их отец, и мой тоже…
Чернолицый почувствовал стоявшую за мной невидимую силу и стал чуточку добрее.
– Мне нет дела до этих людей, – сказал он. – Так или иначе, велик угнали. Жун как-его-там угнал его зимой.
Я возразила, что Жун Дунтянь точно купил его сам, купил у Ли Цяньцзиня, а Ли Цяньцзинь купил на компенсацию по зарплате от государства.
– А Ли Цяньцзинь – это кто? – спросил чернолицый.
– Папа Ли Дань, – ответила я. – Ветеран правых…
– Так, а Ли Дань кто? – спросил чернолицый.
– А Ли Дань – это поэта Дуаня…
– А поэт Дуань кто?
Я понятия не имела, как ответить человеку, который ничегошеньки не знал о Даньчжэне.
– Ну, ты наверняка знаешь стоматолога Цзиня и ветеринара Иня, красотку-собачатницу Хай Куй, часовщика Глухню Пи, Красотку Юй, Го Мэй…
Чернолицый выглядел озадаченным. Тогда я упомянула Сун Чанцзяна из полицейского участка и судью Сюй Чжэнжуна, чьи имена, вероятно, испугали его, и потому его тон несколько смягчился.
– Давай так, я переправлю тебя на другой берег, а взамен ты одолжишь мне свой велосипед на три дня. Я как раз печалился, что не на чем забрать невесту. Через три дня отправлю велосипед обратно в город и верну его вам, – сказал он. – Без меня ты никогда не доберешься до другого берега. Это будет справедливо. Я вовсе не хочу тебя обижать.
Чернолицый уже заполучил полный контроль над велосипедом. Вокруг не было ни души, и я никак не могла ему отказать. Если он разозлится, он не только отберет велосипед, но задушит меня и в реку выбросит…
Я притворно поколебалась еще немного и согласилась. Я сказала, что через три дня он должен приехать на велосипеде ко входу в городской кинотеатр, я буду ждать его там. И если мы не вернем велик вовремя, от Жун Дунтяня пощады не жди.
Чернолицый радостно сказал: «Хорошо».
Чернолицый был невысокого роста, он присел на корточки и велел обхватить ногами его шею, а затем взвалил себе на плечи. На шее парня сиял яркий шрам от ножевого ранения. Я стыдливо сделала так, как он велел. Он схватил меня за ноги, убедившись, что я закрепилась, и пошел прямо в реку. Поток немедленно ударил в него так, что он пошатнулся, и я вцепилась в его волосы. Он утвердился на речном дне и двинулся вперед шаг за шагом. Он пошатывался, и его могло в любой момент унести вместе со мной. Но он не сдавался. Вода затекала ему в рот. Мои штаны все промокли, даже в промежность налило.
Реку шириной меньше десяти метров мы преодолевали полчаса, и вот я наконец-то оказалась на другом берегу. Чернолицый так измотался, что упал на землю ничком, постоянно кашляя и плюясь водой. Я спросила, как вернусь на прежний берег после того, как увижусь с Сяо Мо.
– Я тебя отнесу, – сказал Чернолицый и вновь поперхнулся водой.
Он и правда немало наглотался.
Мне оставалось лишь довериться ему.
– Я отведу тебя к Сяо Мо, – сказал Чернолицый.
Я была приятно удивлена. Он встал и сказал:
– Пойдем со мной.
Чернолицый повел меня вверх по склону небольшого холма, через густой бамбуковый лес, и мы добрались до деревни.
Деревня была густо застроена полуразрушенными кирпичными домами. Некоторые уже превратились в руины, а у тех, что не рухнули, на крыше почти не осталось черепицы. Некоторые деревья свалились прямо посреди дороги, а некоторые придавили крыши домов. Везде, докуда доставал взор, царило запустение. Чернолицый привел меня в маленький дворик на обочине дороги, встал за забором и сказал:
– Это мой двор, Сяо Мо здесь.
Я подозрительно уставилась на Чернолицего, думая, что он лжет.
– Сяо Мо, о котором ты говоришь, – мой младший брат. – Похоже, Чернолицый не шутил.
Это был обычный двор. Дома хоть еще и не развалились, но сильно обветшали, а тот, что слева, вообще дышал на ладан и еле держался на трех бревнах. Но двор был аккуратно убран, и какой-то старик готовился развешивать по комнате фонарики.
– Я женюсь, – радостно пояснил Чернолицый.
– Где Сяо Мо? – спросила я.
– Сяо Мо потерял мой велосипед. Велосипед, на котором он продавал мороженое и катался, был мой. И несмотря на то, что он был сломан, во всей деревне велосипед был только у нас. Я собирался на нем невесту привезти, – сказал Чернолицый. – После тайфуна, в тот день, как только дождь прекратился, он торопился в магазин прохладительных напитков, чтобы купить партию мороженого, но наводнение тогда еще не прошло за мост, а он уперся, что ему надо на другой берег, и когда дошел до середины моста, тот рухнул, и он вместе с великом тоже в реку упал…
Я чуть не заплакала от горя, но Чернолицый улыбнулся:
– Его спасло дерево в бухте Танлан, а вот велосипед не удалось найти. Без велосипеда он не сможет продавать мороженое, а у меня свадьба вот-вот накроется.
Я колебалась. Чернолицый крикнул издалека в сторону двора:
– Мо Чжэньдун!
Спустя некоторое время кто-то вышел из дома на костылях. Хотя глаза его были завязаны марлей, я издалека могла разглядеть, что это был Сяо Мо. Меня охватило радостное удивление. Сяо Мо повернулся в нашу сторону. Его лицо, шея и руки были покрыты ссадинами. Чернолицый прошептал мне, что его глаза пострадали во время наводнения.
Я немного испугалась. Чернолицый поспешно объяснил: мол, доктор сказал, что марлевую повязку можно будет снять завтра, и тогда Сяо Мо сможет смотреть кино.
Я глубоко вздохнула с облегчением.
– К тебе пришли, – сказал Чернолицый Сяо Мо.
– Кто?
– Ты кто? – спросил меня Чернолицый.
Я не могла сказать, кто я такая. Я не знала, с чего начать. Дело в том, что я не могла точно описать себя. Я навертела на голове высокий иссиня-черный старомодный пучок, а в уголки глаз и на краешек губ нанесла по мазку кармина, как в старину. Так я подражала изысканному облику Каору, не хватало только кимоно. Жаль, что он не видел.
– Завтра в городском кинотеатре можно будет бесплатно посмотреть фильм «Танцовщица из Идзу». Не потратив ни фэня[2]Фэнь – денежная единица Китая, 1/100 юаня.! Я пришла, чтобы сообщить тебе. Мы можем вместе сходить… – Я наконец набралась смелости высказать это вслух. И как только сказала – тут же помчалась со двора.
Сяо Мо, спотыкаясь, последовал за мной и спросил, кто я такая. Я так разволновалась, что не смогла произнести собственное имя. Сяо Мо назвал много имен подряд, но ни одно из них не было моим. Он взаправду не знал моего имени. Я не винила его. Но было немного грустно.
На самом деле про себя я ответила ему уже тысячу раз. Просто слова все никак не могли прорваться через осаду в горле. Я хотела съесть его фруктовое мороженое. Я хотела смотреть, как он затыкает уши ватными шариками. Я надеялась посидеть бок о бок с ним в кинотеатре и посмотреть «Танцовщицу из Идзу». Пусть мы не будем разговаривать, даже если нас будет разделять пустое место, пока наши глаза одновременно смотрят на экран, наблюдая, как Каору медленно подходит и садится рядом с Кавасимой, я буду довольна.
Я почти сбежала из деревни. Чернолицый преследовал меня до берега и снова переправил через реку.
– Ты странно одета, – с хитрым видом сказал Чернолицый. – Как японка. Мой брат такое любит.
Я никак не могла успокоиться насчет велосипеда и, приправив голос предупреждением и угрозой, заявила Чернолицему:
– Через три дня я должна увидеть свой велосипед. Иначе Жун Дунтянь найдет это место и поквитается с тобой.
– Как только женюсь – немедленно верну, – обещал Чернолицый.
Назавтра я ждала Сяо Мо у входа в кинотеатр. Но, прождав весь день, не увидела и следа его. Поскольку акция была бесплатной, кинотеатр стал похож на овощной рынок. Входило и выходило множество людей. Даже сборщик мусора, продавец кур и уток, гадалка, сапожник, даже нищие и сумасшедшие явились посмотреть кино. Воистину позорно, добро на ветер. Последний показ закончился, а Сяо Мо так и не пришел.
Большеухий Лу закрыл дверь кинотеатра. Он понял, что я кого-то жду. Придав голосу насмешливый и испытующий тон, он поинтересовался:
– Кого ждешь?
– Матушку твою! – грубо взревела я и, не дожидаясь реакции Большеухого Лу, усвистела, словно ветер.
Три дня спустя я вновь прождала перед кинотеатром целый день, но так и не дождалась Чернолицего с велосипедом. Это не на шутку меня встревожило, я чуть не плакала от волнения.
Последние три дня Жун Дунтянь лихорадочно искал свой велосипед. После безуспешных поисков от дома к дому он остановился на перекрестке главных улиц Мангодацзе и Чжэньчжудацзе, чтобы понаблюдать за проезжающими велосипедами. При малейшем сходстве он тут же бросался на него. В те три дня его злодейский вид заставлял людей содрогаться. Я не смела признаться ему и боялась даже встречаться с ним, опасаясь, что он с первого взгляда заметит мою тревогу и стыд. Я надеялась, что Чернолицый выполнит обещание и спокойно передаст велосипед в мои руки, а затем я незаметно поставлю его на прежнее место. Жун Дунтянь проснется, увидит, что пропавший велосипед вернулся, и все успокоится, как будто ничего и не случилось. Однако Чернолицый нарушил договор и, очевидно, забрал велосипед себе. Чужая душа – потемки. Я учитывала этот самый плохой итог и теперь посчитала, что именно так все и случилось. Четвертый, пятый день, вплоть до седьмого – я все еще ждала у входа в кинотеатр, по-прежнему лелея лучик своей иллюзии. Но чуда не произошло. Я захотела рассказать Жун Дунтяню правду, чтобы он взял трех братьев и вместе они отправились на поиски Чернолицего, но боялась, что четверо братьев подожгут дом Сяо Мо.
На восьмой и девятый дни я по-прежнему высматривала Чернолицего, спрятавшись в укромном месте в мясной лавке напротив кинотеатра. Лучше уж выносить насмешки мясника, чем попасться на глаза Большеухому Лу.
Так все и шло до десятого дня, в полдень. Я все еще наблюдала, как Хай Куй по прозвищу Актиния забивает в мясной лавке собак, как вдруг у входа в кинотеатр раздался шум. В этот день не показывали никаких фильмов. Наверняка кто-то подрался. Драки перед кинотеатром были в порядке вещей, но обычно горожане задирали сельских, меж собой дрались редко. Много лет назад шпана из Сунчжэня забила стрелку луцзяочжэньским, и как раз прямо перед кинотеатром в Даньчжэне. В то время наводнение еще не успело отступить до конца, но дело не терпело отлагательств. Вечером они собрались в Даньчжэне. Сунчжэньские прятались в бамбуковом лесу за винодельней, а жители Луцзяочжэня собирались на сельхозрынке. Народ в Даньчжэне уже почуял, что в атмосфере витает некий тревожный дух, но пока было неясно, что не так, и никто не пошел их провоцировать. Чужаки же не трогали местных. Просто одолжили поле брани, а с даньчжэньскими-то они жили в мире, по-соседски. Однако до наступления темноты никто так и не шелохнулся. Битва началась глубоко за полночь. Посреди ночи во всем городе можно было услышать звуки выстрелов и вопли. Никто в Даньчжэне не смел выйти посмотреть, даже свет не решался зажечь. Полицейские в участке также притворились глухонемыми и спали за закрытыми дверями. Кто-то подглядел за свирепой дракой через окно. Более пятидесяти человек с обеих сторон схлестнулись в ближнем бою не на жизнь, а на смерть, призывы «бить!» сотрясали небо. От кинотеатра до мясной и птичьей лавок словно развернулся захватывающий фильм о боевых искусствах. Бой длился более получаса, и обе стороны силой не уступали друг другу. Позже, по какой-то неизвестной причине, битва резко прекратилась, участники с криками разбежались и мгновенно испарились, не оставив и следа. На следующий день, за исключением мелких пятен крови перед кинотеатром, не осталось никаких свидетельств побоища. Как будто прошлой ночью ничего не произошло. Казалось, это была битва призраков.
Я поспешно подбежала посмотреть. Конечно же, это была драка. Жун Дунтянь прижал кого-то к земле и жестоко месил кулаками. Мужчина, упавший на землю, не сопротивлялся, а просто обхватил голову и согнул колени, чтобы защитить лицо, открыв прочие части тела, чтобы соперник ни в чем себе не отказывал. Столпившиеся зрители возбужденно кричали:
– Убей угонщика! Убей угонщика!
Велосипед Жун Дунтяня чудесным образом появился у дверей кинотеатра, целый и невредимый, стоял прямехонько, выглядел как новенький – блестящий, благородный и лоснящийся.
Какое-то время я не могла разглядеть, кого избивали. Я высматривала его лицо. Оно должно было быть черным. А на шее должен быть шрам. А на теле – остатки новобрачной радости. Однако его били и пинали ногами, и он катался по земле от боли. И наконец-то я увидела. Это не Чернолицый, это был Сяо Мо!
Я хотела броситься вперед и вместо Сяо Мо подставиться под кулаки и ноги. Но я все же струсила. Как я могла защитить Сяо Мо перед лицом стольких людей, полных праведного негодования, и Жун Дунтяня пылавшего гневом? Его глаза зажили? Он может снова ослепнуть?
– Это ты украл велосипед? Зачем украл?
Столкнувшись с таким допросом, Сяо Мо твердо сказал:
– Я украл. Мой смыло наводнением. Мне нужен был велосипед, чтобы продавать фруктовое мороженое.
Большеухий Лу стоял в сторонке, злорадствуя, и говорил:
– Этот негодяй подслушивал фильму, а теперь вот и лисапет украл. Я ж верно говорил, потом начнет насиловать, грабить и убивать, нельзя с такими по-доброму.
Жун Дунтянь утомился от побоев и чувствовал себя немного виноватым. Время от времени кто-то из зрителей пинал Сяо Мо, тем самым выражая свою праведность и ненависть.
– Отныне никто в Даньчжэне не будет есть твое фруктовое мороженое, ворюга!
Они даже плевали в Сяо Мо.
Жун Дунтянь снова и снова тщательно проверял свой велосипед и в итоге не обнаружил никаких повреждений. Он вздохнул с облегчением и злобно сказал Сяо Мо:
– Если бы хоть один волос упал с головы моего велосипеда, я б тебя как лягушку освежевал да на мясо порубил!
Сяо Мо, весь в порезах и синяках, лежал на земле, не в силах пошевелиться, словно мертвый. Его штаны снова разошлись по шву, от мотни до нижнего края штанины, и в прорехе были смутно видны его потайные части. Жун Дунтянь понял, что переусердствовал, и это могло быть опасно, поэтому поспешно удрал на своем велосипеде. Зрители побоялись нарваться на неприятности, поцокали языками и с гомоном разошлись.
На земле было жарко. Сяо Мо мог зажариться, как рыба на сковородке. Я подошла и потянула его на себя. Он с трудом сел. Весь его рот и лицо были в крови. Я достала бумагу, чтобы обтереть его. Не глядя на меня, он оттолкнул мою руку. Мне было обидно и стыдно одновременно.
Подошел Большеухий Лу, наклонился и посмотрел на Сяо Мо, не решаясь заговорить. Сяо Мо бросил на него презрительный взгляд, достал из кармана два ватных шарика, заткнул уши и снова оглох.
Сяо Мо долго сидел на земле, прежде чем собрал достаточно сил, чтобы встать. Почему он даже не смотрел на меня? Я хотела спросить, почему все так случилось? Где его чернолицый брат? Но прежде чем я открыла рот, он ушел, тяжело дыша. Его штаны были изорваны в клочья, а левая штанина и вовсе разошлась по всему внутреннему шву до самой промежности. Но он был исполнен уверенности в себе и, высоко подняв голову, похромал в сторону почты и автовокзала.
До конца лета я больше не видела Сяо Мо. Без него и его фруктового мороженого я, казалось, потеряла душу, часто бродила перед кинотеатром, уже не заботясь о том, какие фильмы в нем идут. Полгода пролетели как мгновение, и я не знаю, накопил ли Сяо Мо денег достаточно на дорогу в столицу провинции.
В тот год после Праздника весны погода стояла еще очень холодная, а в кинотеатре внезапно снова показывали «Танцовщицу из Идзу». Это расщедрилась Тан Фан, доход семьи которой превышал десять тысяч юаней, – она спонсировала показ в честь избрания ее депутатом уездного собрания народных представителей, так что на сеанс пускали без билетов. Несмотря на то что жители Даньчжэня устали от повторных показов фильма, они, хоть и ругаясь, все же пошли в кинотеатр. Поскольку кино можно было смотреть бесплатно, Большеухий Лу был похож на генерала, потерявшего власть, он одиноко стоял у дверей, и его специально толкали и пихали, а кто-то даже издевательски достал денежную купюру: «Деньгами возьмешь?» Большеухий Лу неловко улыбнулся.
За несколько минут до начала показа я уже собиралась войти, как вдруг приметила знакомый силуэт. Он стоял далеко, возле мясных рядов, располагавшихся напротив, и смотрел в сторону кинотеатра. Я узнала, это был Сяо Мо.
Я хотела подойти и сказать, что сегодня кино бесплатное. Но он подошел первым.
Только это больше не был тот Сяо Мо, который продавал фруктовое мороженое. Грязное лицо, спутанные волосы до плеч, рваная и грязная одежда, на ногах шлепанцы. Во время ходьбы он держал руки в штанах, и холодный ветер делал его одежку все тоньше и тоньше. Он подошел к Лу Большеухому и заискивающе поклонился, стараясь изо всех сил польстить ему.
– Я хотел бы послушать кино, – умоляющим голосом произнес Сяо Мо, потирая ладони.
Лу Большеухий стоял на ступеньках, снисходительный и суровый. Он не сразу ответил Сяо Мо.
– Слыхал, что ты ездил в столицу провинции и научился кино снимать. Чего ты здесь делаешь?
Сяо Мо отвесил поясной поклон, опустив голову, и дрожащим голосом ответил:
– Не было такого.
– А чем же ты занимался? – не унимался Большеухий Лу.
– Ничем не занимался, – ответил Сяо Мо. – Тайфуна ждал. С тех пор я каждый день ждал здесь тайфуна…
– Зачем ты ждал тайфуна? – с подозрением спросил Большеухий Лу. – Думаешь, когда тайфун придет, не нужны будут деньги, чтобы фильму смотреть?
– Да, это так, – смиренно и искренне произнес Сяо Мо. – Мне нравится тайфун.
Большеухий Лу с угрюмым видом махнул рукой:
– Отойди в сторону и заткни ухи ватой!
Но Сяо Мо вдруг назойливо взмолился, смеясь и обливаясь слезами одновременно:
– Только раз, всего один разик…
– Нет! – отрезал Большеухий Лу. – Даже полразика не дам. Коли начал красть, то, украв раз, будешь красть всю жизнь!
Сяо Мо в отчаянии поник всем телом, словно разом сжавшись в комок.
– Ухи заткни! – Большеухий Лу достал из кармана пригоршню жесткой туалетной бумаги и свирепо сунул в руку Сяо Мо. – В следующий раз мне придется навсегда заткнуть тебе ухи бетоном. Какой прок от ухов таким, как ты!
Сяо Мо разделил туалетную бумагу пополам, растер ее в два шарика и с силой запихал себе в уши, после чего просигналил Лу Большеухому, что ничего не слышит. Тот удовлетворенно указал на угол: «Иди и стой там».
Именно там Сяо Мо раньше продавал фруктовое мороженое. Он с улыбкой добрался до угла, сел под карнизом, привалившись спиной к стене, и наконец смог свернуться калачиком, как бродяга, обошедший весь мир и теперь вволю наслаждавшийся теплыми солнечными лучами, с довольным выражением на лице.
Фильм начался. Из громкоговорителя донеслась знакомая вступительная песня, а также близкий звук ветра, бегущей воды, голоса и смех. Красивый и застенчивый Кавасима идет по опасной горной тропе и вот-вот встретит прекрасную и добрую Каору. Я не хотела пропустить эту захватывающую сцену и быстро вошла в кинотеатр.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления