Хеннесси снилось Кружево.
Всегда один и тот же сон.
Темнота. Хеннесси не имела веса в этой иллюзии. Ни винтик в машине, ни травинка в поле. Возможно, пылинка в сердитом глазу скачущего монстра, моргнул – и она исчезла. Но не более того.
Медленно сон озарился, и свет обличил то, что было там все время. Вещь? Сущность. Ситуация. С зазубренными, геометрическими, замысловатыми и неровными краями, как у снежинки под микроскопом. Оно было огромным. Огромным не как шторм или планета, но огромным, как горе или ненависть.
Это было Кружево.
На самом деле это было не то, что можно увидеть. Скорее то, что можно почувствовать.
Когда Хеннесси впервые увидела Джордан наяву, та спала, свернувшись калачиком позади нее. Ее присутствие одновременно дарило чувство покоя и отталкивало. Покоя, потому что она была теплой, знакомой, совершенно такой же, как Хеннесси. Но также и раздражало, так как Хеннесси, привыкшая на протяжении последних десяти лет спать одна, вздрогнула и проснулась, когда дыхание Джордан едва ощутимо коснулось волос у нее на затылке. Невозможно подготовиться к осознанию присутствия двойника из твоих грез наяву. Хеннесси не понимала, чем обязана появлению Джордан здесь, в царстве бодрствования. Она не знала, станут они лучшими подругами или соперницами. Не знала, попытается ли Джордан узурпировать ее жизнь. Не представляла, как поступить, если Джордан отречется от нее и уйдет. Или что делать, если она примет ее и останется с Хеннесси навсегда, на веки вечные. Возможно, Хеннесси никогда больше не будет одинока, но было непонятно, хорошо это или плохо.
Что это за чувство?
Кружево.
Позднее Хеннесси приснилась Джун, ее вторая копия. Она неслышно пробиралась посреди ночи по коридору новой дыры своего отца в пригороде, проводя пальцами по стене, потому что мать сказала однажды, что оставлять жирные следы на поверхностях – это своеобразная форма бунта. И вдруг увидела себя, маячащую в конце коридора. « Невозможно , – подумала она. – Я оставила Джордан в комнате» , – и тогда вспомнила о существовании Джун. Что, однако, не утешало, так как после Джордан не должно было быть никого больше. И что если Джун не точная ее копия, а скорее чудовище с лицом Хеннесси? А вдруг следом появится еще одна, а потом еще? Хеннесси закричала, она кричала и кричала. И Джун тоже начала кричать, кричать и кричать. Пока отец Хеннесси не гаркнул из комнаты, что, черт возьми, если у нее проблемы, то пусть сходит на прием к специалисту или заткнется и, бога ради, не мешает людям спать.
Что это за чувство?
Кружево.
Иногда, когда мать Хеннесси, Дж. Х. Хеннесси, была еще жива, она вкладывала в руку дочери норковую кисть и учила водить ею по холсту, над которым уже начала работу. Хеннесси переполняли гордость и ужас, исходившие от осознания, что она оставляет свой след на картине, так высоко ценившейся среди богатых транжир и модных зазнаек. В течение нескольких минут или часов они с матерью молча работали над холстом, пока становилось не разобрать, где чьи мазки. Затем домой возвращался ее отец, Билл Дауэр; и как только за ним закрывалась дверь, Джей набрасывалась на Хеннесси и выхватывала у нее кисть с такой силой, что опрокидывала палитры и забрызгивала холсты. Прощай, мама. Привет, жена. В Джей жили два разных человека, и их смена происходила драматично. Хеннесси тоже менялась, в мгновение скатываясь от радости, переполняющей сердце, до смущенного стыда.
Что это за чувство?
Кружево.
Хеннесси провела десятилетие, разрываясь между любовью и ненавистью к своим клонам. То страшась, что они оставят ее, то желая, чтобы они перестали в ней нуждаться. А затем Джордан рассказала, что они попали под прицел Модераторов и она больше никогда их не увидит, так что это осталось спорным вопросом.
Что это за чувство?
Кружево.
Необъятное, неизбежное, неотвратимое. Изнуряющее.
– Хеннесси, – позвал Брайд.
Вот так, в мгновение, Кружево исчезло.
Когда Брайд появлялся в ее сне, Кружево всегда исчезало. Оно его боялось . Ловкий трюк. Хотелось бы ей знать причину.
– Это неважно, – сказал Брайд. – Что ты чувствуешь?
С тех пор как она встретила Ронана и Брайда, она провела больше времени, чем когда-либо прежде, задаваясь вопросом, каковы грезы других людей. Ей снились Кружева. Всегда и неизменно. Но большинству сновидцев каждую ночь снились разные сны. Хотя, наверное, ей тоже иногда снилось что-то еще, кроме Кружева, но она никогда не могла ни вспомнить, ни представить, что бы это могло быть.
Она задавалась вопросом, как Ронан и Брайд разыскали ее в мире снов.
Они заснули, погрузились в свою иллюзию, а затем…
– Оставайся здесь, – сказал Брайд. – Перестань блуждать. Сколько энергии ты чувствуешь?
«Чертову пропасть» , – подумала Хеннесси. Достаточно, чтобы пригрезилось нечто необъятное. Достаточно, чтобы увидеть Кружево целиком.
– Перестань вызывать Кружево, – сказал Брайд. – Я не позволю ему вернуться.
Я не звала его.
Брайд проницательно улыбнулся. Обычно, улыбаясь, человек раскрывался. Крутые парни становились плюшевыми мишками, сентиментальные любители обнимашек оказывались зубастыми сплетниками, застенчивые люди вели себя, как глупые шуты, а отчаянные весельчаки оказывались в глубокой депрессии. Но только не Брайд. Он был загадкой раньше и оставался ею по сей день.
– Где твой голос? Оставайся на месте. А теперь взгляни. Я дал тебе холст, а ты оставила его пустым, – сказал Брайд, жестом указывая вокруг. Теперь, когда Кружево исчезло, во сне был только их разговор, и ничего больше. – Лень – естественное дитя успеха. Кто, с трудом поднявшись по лестнице, почувствует желание построить еще одну лестницу? Вид и так уже достаточно хорош. Ты даже не пытаешься. Почему?
Голос Хеннесси все еще оставался всего лишь мыслью. Существует слово, чтобы дать название тому, кто использует один и тот же метод снова и снова, ожидая другого результата?
– Художник? – предположил Брайд. – Раньше ты не беспокоилась о неудачах.
Девушку раздражала его правота.
Хеннесси провела всю юность, работая на каждой попавшейся плоскости, изучая, как ведет себя пигмент, как барсучья щетина распределяет краску в сравнении с беличьей, свиной и колинским соболем, как комплементарные цвета дополняют или контрастируют друг с другом, как устроен под кожей человеческий скелет. Пытаясь. Принимая неудачи. Столько же времени, а то и больше, она потратила также на тренировку своего разума. Восприятие и воображение всегда были самым слабым звеном в цепи для любого художника. Глаза видели то, что хотели видеть, а не то, что было на самом деле. Тени получались слишком темными. Углы чересчур кривыми. Формы вытягивались, сминались. Было необходимо научить мозг воспринимать картинку отстраненно, а затем подключать чувства.
Ошибка, пробуй снова, ошибка, попробуй еще раз.
Она уже позабыла, как когда-то была способна заниматься этим на протяжении стольких часов, дней, недель и лет.
– Так-то лучше, – сказал Брайд.
Видение приняло образ студии.
Хеннесси сознательно старалась не думать о том, чтобы переместить их в мастерскую, но сны в этом плане были хитрыми засранцами. Они давали то, что ты хотел, а не то, что ты велел себе хотеть.
Это место выглядело так же прекрасно, как и в реальности. Здесь стоял чудесный вдохновляющий запах, землистый и химический. На нескольких мольбертах были выставлены холсты разных размеров. Краски пестрели на палитрах. Перевернутые на ручки кисти расставлены как щетинистые букеты. Старые деревянные полы покрыты тряпками. Брайд расположился в кресле у стены неподалеку от окон, небрежно скрестив ноги и обернув руку вокруг спинки стула. Джордан сказала бы, что с него можно написать отличный портрет. Позади мужчины открывался вид на город с историческими зданиями, густо насаженными деревьями и вклинившимся шоссе. Вдали надвигалась гроза, облака казались рваными и темными.
Иллюзия изо всех сил пыталась, как часто бывает во сне, намекнуть, что Хеннесси уже бывала здесь раньше, хотя она была уверена, что нет.
«Это студия Джордан , – подсказал сон. – Если ты не узнаешь ее, то только потому, что слишком давно ее не видела. Почему ты не с ней, как раньше?»
Хеннесси не согласилась.
– Это она не со мной.
– Вот ты где. Обрела голос, – сказал Брайд. – Вас не двое. Ты не Хеннесси спящая и Хеннесси бодрствующая. Вы – нечто большее, чем совокупность ваших эмоций, ваше подсознание. Вы также есть то, что научились с ним делать. Грезить, просыпаться. Для вас это одно и то же, когда вы поверите? Помести что-нибудь на этот холст. Силовая линия ждет. Проси ее о чем хочешь.
Хеннесси стояла перед полотном с нее ростом. В ее руке была кисть, которая также могла служить ножом. Она с легкостью могла представить, как лезвие вспарывает холст, как ткань расходится вокруг пореза. Сколь восхитительно и драматично это разрушило бы идеально нетронутое пространство холста.
– Давай обратимся к Хеннесси-художнику, – резко сказал Брайд. – Хеннесси, которая создает, а не разрушает. Что бы она создала, если бы могла?
– Та, о ком ты твердишь, – Джордан, – произнесла Хеннесси. – Она – художница, я – фальсификатор.
– Вас не двое.
– Тебе нужны очки, приятель, – сказала Хеннесси.
– Ты была художником до того, как создала Джордан.
Однако Хеннесси не могла вспомнить, это было слишком давно. По крайней мере, осознанно.
– Прекрасно, – раздраженно сказал Брайд. – Тогда покажи мне, что бы она смогла сейчас создать. Предполагаю, она лучше умеет прислушиваться.
Как бы Джордан использовала это место грез? Что если бы Хеннесси была иллюзией, а Джордан вместо нее обладала всей этой невероятной силой?
« Искусство , – как однажды Джордан сказала Хеннесси, – больше, чем реальность ».
Нож исчез, Хеннесси начала рисовать. Из-под мягкой щетины кисти появлялись смелые мазки великолепного пурпурного цвета, столь насыщенного, какого раньше не видел ни один человек.
Джордан бы понравилось. Тирский пурпур поблек бы рядом с этим цветом.
Почему Джордан не настояла, чтобы отправиться в эту поездку с Хеннесси?
« Ты знаешь почему» , – прорычал сон.
Джордан упорхнула с Дикланом Линчем, отделавшись парой жалких протестов. Она так долго ждала предлога, чтобы оставить Хеннесси, и теперь он появился.
Гроза снаружи приближалась, края облаков были темными и резкими.
– Продолжай выполнять задание, – приказал Брайд.
Пурпурная краска на холсте расплылась в форме пышных лиловых губ. Губ Хеннесси… нет, Джордан. Почти одно и то же, но принципиально разное. Губы улыбались. Хеннесси копировала улыбки, наблюдая за ртами людей.
Девушка осторожно добавила тень, придав рисунку объем. Чернильно-черный цвет выглядел темнее и правдивее, чем любая черная краска в реальной жизни.
Брайд вскочил так быстро, что опрокинул стул.
– Да. Да, именно так. Вот для чего нужны сновидения. Зачем готовить веганские бургеры, просто ешь чертовы овощи и наслаждайся ими.
Целовал ли Диклан Джордан? Наверняка. Хеннесси обмакнула большой палец в бледно-розовый оттенок на палитре, а затем провела краской по нижней губе. Акцент мгновенно преобразил изображение, сделав губы влажными, полными и предвкушающими. Это было более чем по-настоящему. Суперреально. И дело не только в том, как выглядели губы. А в том, что они чувствовали. Образы, воспоминания и ощущения – все в совокупности, как бывает лишь во сне.
– Остановись, – велел Брайд. – Это то, что ты вернула. Прочувствуй это. Не дай этому измениться. Попроси силовую линию помочь. Это может…
Он замолчал, выражение его лица стало отсутствующим. Внезапно Хеннесси подумала: « колеса».
Колеса?
Брайд крикнул:
– Ронан Линч! Прекрати немедленно!
У нее даже не было времени что-либо почувствовать, например, как воздух исчез из комнаты, что было забавно, так как она никогда не задумывалась о дыхании во сне.
Затем все исчезло.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления