Психиатрическая клиника находится в двадцати пяти минутах езды от города. Вечернее солнце так и жарит, отражаясь от капота. Как только минуешь дома, торговые центры и прочие здания, оказывается, что смотреть в Плезансе, в общем, не на что. Только плоские сухие равнины с редким кустарником и тощими деревцами.
Каждый раз, когда Джеб пытается начать разговор, я что-то односложно бормочу в ответ, а потом выкручиваю громкость новенькой магнитолы.
В какой-то момент начинает играть унылая акустическая музыка, вроде той, что обычно слушает Джеб, когда рисует. Он едет молча, погрузившись в свои мысли.
Пакетик со льдом, который он принес, чтобы приложить к моей распухшей лодыжке, уже растаял, и я шевелю ногой, сбрасывая компресс на пол.
А заодно борюсь с дремотой, хорошо зная, что ждет меня по ту сторону сна.
Я не желаю средь бела дня переживать этот кошмар.
В ранней юности мама Элисон, Алисия, нарисовала персонажей «Страны Чудес» на всех стенах у себя дома. Она утверждала, что они живые и разговаривают с ней во сне. Спустя много лет Алисия прыгнула из окна больничной палаты на втором этаже, чтобы испытать свою способность к полету – всего через несколько часов после рождения моей мамы. Она приземлилась на розовый куст и сломала шею.
Одни говорили, что Алисия покончила с собой – послеродовая депрессия плюс скорбь от потери мужа, который за несколько месяцев до того погиб во время аварии на фабрике. Другие утверждали, что ее задолго до родов следовало запереть в психушку.
После смерти матери Элисон переходила из одной приемной семьи в другую. Папа думает, что эта нестабильность в том числе послужила причиной болезни. Но мне кажется, что причина в чем-то другом, наследственном – я это знаю из-за моих повторяющихся кошмаров, из-за насекомых и растений. И к тому же я постоянно ощущаю внутри себя чье-то присутствие. Что-то вибрирует там и осеняет меня своим крылом, подзуживая шагнуть за черту, когда я боюсь или сомневаюсь.
Я искала информацию о шизофрении. Пишут, что один из симптомов – голоса в голове, а не ощущение чего-то с крыльями, стучащегося в череп изнутри. Но если принять в расчет шепот цветов и насекомых, то – да, я слышу голоса. По всем признакам я больна.
В горле у меня встает комок, и я с трудом сглатываю.
Начинается другая песня, и я сосредотачиваюсь на мелодии, пытаясь забыть все остальное. Пыль летит на машину, когда Джеб переключает скорости. Я искоса рассматриваю его профиль. Среди предков у этого парня явно есть итальянцы, и у Джеба потрясающая кожа – оливковая, чистая, нежная на ощупь.
Он слегка наклоняет голову в мою сторону. Я поворачиваюсь к зеркалу заднего вида и наблюдаю за тем, как качается освежитель воздуха. Сегодня первый день, как я его повесила.
На «eBay» есть магазин, где продают сделанные на заказ освежители, по десять баксов за штуку. Посылаешь им фотографию, они ее распечатывают на ароматизированном картоне и почтой высылают готовую вещицу. Пару недель назад я взяла часть денег, которые мне подарили на день рожденья, и купила две такие штуки, одну себе, другую папе – правда, он ее не повесил, а сунул в бумажник. Подозреваю, что освежитель останется там навсегда: папе слишком больно видеть его каждый день.
– Хорошо получилось, – говорит Джеб, указывая на освежитель.
– Ну да, – отвечаю я. – Его сделали по фотографии Элисон, поэтому должно было хорошо получиться.
Джеб кивает, и это невысказанное сочувствие гораздо утешительнее благонамеренных слов других людей.
Я смотрю на освежитель. Это огромный черный махаон, фотография из старого альбома Элисон. Снимок потрясающий: бабочка сидит на цветке, раскинув крылья, между косым лучом света и полосой тени – на границе двух миров. Элисон обычно улавливала такие вещи, которые больше никто не замечал – моменты, когда противоположности сталкиваются, а потом сливаются. Остается гадать, какого успеха она могла бы достичь, если бы не сошла с ума.
Я постукиваю по освежителю и наблюдаю, как он качается.
Эта бабочка всегда казалась мне знакомой – она выглядит зловеще притягательно, но в то же время ее вид как будто успокаивает.
До меня доходит, что я ничего о ней не знаю – к какому виду она принадлежит, где живет. Если бы я это выяснила, то знала бы, где находилась Элисон, когда фотографировала; тогда мы хоть немножко сблизились бы. Но спросить я не могу. Элисон очень чувствительна, когда речь заходит о ее фотографиях.
Я лезу под сиденье, достаю из рюкзака айфон и принимаюсь искать «светящихся бабочек».
Пролистав двадцать страниц с татуировками, логотипами, рекламой успокоительных таблеток и маскарадными костюмами, я замечаю нарисованную бабочку. Она не совсем похожа на фотографию Элисон, но туловище у этой бабочки ярко-синее, а крылья отливают черным, так что совпадение достаточно сильное.
Когда я щелкаю по картинке, экран чернеет. Я уже собираюсь перезагрузить браузер, когда меня останавливает яркая алая вспышка. Экран пульсирует, как электронная кардиограмма. Даже воздух вокруг как будто начинает вибрировать в такт.
Веб-страница оживает. На черном фоне отчетливо выделяются цветные рисунки и белый шрифт. И в первую очередь меня поражает заглавие. «Подземцы – обитатели подземного королевства».
Дальше идет определение: «Это темное, искаженное племя сверхъестественных существ древнего мира, обитающее глубоко в недрах земли. По большей части, подземцы пользуются магией, чтобы проказничать или мстить, хотя некоторые (их немного) бывают добрыми и смелыми».
Я рассматриваю рисунки, которые так же прекрасны и жестоки, как картины Джеба. На них – светящиеся существа с переливчатой кожей, выпуклыми глазами и блестящими шелковистыми крыльями, вооруженные ножами и мечами; ужасные обнаженные гоблины в цепях, расхаживающие на четвереньках, с хвостами, похожими на штопор, с раздвоенными копытами, как у свиней; какие-то серебристые создания, похожие на фей, запертые в клетки и плачущие маслянистыми черными слезами…
Если верить сайту, подземцы в своем настоящем облике могут выглядеть буквально как угодно – они бывают маленькими, как розовые бутоны, и большими, даже крупнее человека. Некоторые способны притворяться смертными – они принимают вид реальных людей, чтобы вводить в заблуждение окружающих.
В груди у меня что-то неприятно сжимается, когда я дохожу до строчки: «Учиняя хаос в мире смертных, подземцы постоянно поддерживают контакт со своими сородичами. Они используют растения и насекомых как средства связи с подземным королевством».
Я замираю. Мир вокруг начинает вращаться. Это какой-то головокружительный крах логики. Если авторы не врут, если я имею дело не с чьей-то больной фантазией, значит, у Элисон и у меня есть свойства каких-то странных мистических существ.
Невозможно.
Машина подскакивает на выбоине, и я роняю мобильник. Когда я его поднимаю, оказывается, что сайт закрылся и Сети нет.
– М-мать…
– Просто яма. – Деб сбрасывает скорость и лениво поглядывает на меня. Просто воплощенное хладнокровие.
Я устремляю на него яростный взгляд.
– Лучше смотри на дорогу, ты, гений.
Он переключает скорости с третьей на четвертую и ухмыляется.
– «Косынка» не задалась?
– Я ищу инфу о насекомых. Здесь налево.
Я убираю телефон в рюкзак. Из-за поездки в лечебницу нервы у меня на пределе; вероятно, я читаю совсем не то, что написано буквами. Но пусть даже я почти в этом уверена, узел в животе не желает распускаться.
Джеб сворачивает на длинную извилистую дорогу. Мы проезжаем мимо выцветшего указателя: «Психиатрическая лечебница. Мир и покой для усталого разума – с 1942 г.».
Мир. Ну да. Скорее, ступор под действием лекарств.
Я опускаю окно и впускаю в салон теплый ветер. «Гремлин» пыхтит вхолостую, пока мы ждем у автоматических железных ворот.
Открыв бардачок, я достаю небольшую косметичку и шиньон, который Дженара помогла мне сделать из яркой синей пряжи. Пряди скреплены и скручены, чтобы выглядеть как дреды.
Мы направляемся к четырехэтажному зданию, которое стоит вдалеке; на фоне ясного неба оно кажется кроваво-красным. Похоже на пряничный домик. Но белая дранка на остроконечной крыше больше напоминает оскаленные зубы, чем сахарную глазурь.
Джеб паркуется рядом с папиным пикапом и глушит мотор. «Гремлин» со скрежетом замолкает.
– И давно у твоей машины такой звук?
Он снимает очки и внимательно разглядывает приборную панель, изучая цифры.
Я перебрасываю косу через плечо и стягиваю с волос резинку.
– Где-то неделю.
Волосы падают мне на грудь платиновыми волнами, как у Элисон. По папиной просьбе я их не крашу и не стригу, потому что напоминаю ему маму. Поэтому приходится изобретать альтернативные способы самовыражения.
Я наклоняюсь, так что волосы, струясь, покрывают мои колени. Надежно закрепив шиньон, откидываю голову назад и замечаю взгляд Джеба.
Он тут же принимается смотреть на приборную доску.
– Если бы ты не сбрасывала мои звонки, я бы уже проверил тебе мотор. На этой машине нельзя ездить, пока всё не исправят.
– Успокойся. «Гремлин» просто немного хрипит. Пусть пополощет горло соленой водой.
– Это не шутка. Что ты будешь делать, если застрянешь где-нибудь в чистом поле?
Я накручиваю прядь волос на палец.
– Хм… даже не знаю. Покажу грудь попутному дальнобойщику?
Джеб стискивает зубы.
– Не смешно.
Я хихикаю.
– Расслабься, я шучу. На самом деле я выставлю ножку.
У него слегка изгибаются губы, но в следующее же мгновение улыбка пропадает.
– И это говорит девушка, которая еще даже ни разу не целовалась.
Джеб вечно дразнится, что я – нечто среднее между звездой скейт-парка и героиней фильма пятидесятых. Но сейчас такое ощущение, что меня обозвали недотрогой.
Я вздыхаю. Нет смысла спорить.
– Ну хорошо. Я позвоню кому-нибудь, а сама буду сидеть в машине, заперев все двери и держа наготове перцовый баллончик, пока не прибудет помощь. Ну что, теперь можно взять с полки пирожок?
Джеб стучит пальцем по приборной доске.
– Я потом разберусь, в чем тут дело. Можешь составить мне компанию в гараже. Как раньше.
Я достаю из косметички тени для век.
– Охотно.
И тогда он улыбается по-настоящему, играя ямочками на щеках, и я узнаю прежнего веселого, задорного Джеба. При виде его лица у меня учащается пульс.
– Отлично, – говорит он. – Может, сегодня вечером?
Я фыркаю.
– Супер. Таэлор с ума сойдет, если ты уйдешь с выпускного бала пораньше, чтобы заняться моей машиной.
Джеб падает головой на руль.
– Черт, я забыл про бал. Мне еще нужно забрать костюм.
Он смотрит на часы.
– Джен сказала, тебя кто-то пригласил, но ты отказалась. Почему?
Я жму плечами.
– У меня есть один недостаток, как его… гордость.
Джеб хрюкает, достает бутылку воды, которая лежит между ручным тормозом и колонкой, и выпивает все, что осталось.
Я открываю косметичку и слегка подкрашиваю веки темными тенями, вторым слоем. Потом удлиняю контур с внешней стороны, чтобы глаза стали как у кошки, и прохожусь вдоль нижних ресниц. Мои ярко-синие радужки выделяются на черном фоне, как флуоресцентная футболка под лучами ультрафиолетовых ламп в «Подземелье».
Джеб откидывается на спинку кресла.
– Отлично. Ты уничтожила всякое сходство со своей матерью.
Я застываю.
– Я вовсе не стараюсь…
– Брось, Эл, я же все понимаю.
Он протягивает руку и касается освежителя.
Бабочка вращается, и я вспоминаю тот сайт. Узел в животе стягивается еще туже.
Я бросаю косметичку в сумочку, достаю серебристый блеск для губ, запихиваю сумочку обратно в бардачок.
Рука Джеба лежит рядом с моим локтем, и я ощущаю ее тепло.
– Ты боишься, что если будешь похожа на маму, то и станешь такой же, как она. И тоже здесь окажешься.
Я теряю дар речи. Джеб всегда умел читать в моей душе. Но сейчас… сейчас он как будто пробрался ко мне в голову.
Упаси Боже.
В горле у меня пересыхает, и я смотрю на пустую бутылку, которая лежит между нами.
– Нелегко жить в чьей-то тени, – продолжает Джеб и мрачнеет.
Уж он-то знает. Доказательством тому – шрамы, еще страшнее сигаретных ожогов, которые испещряют его грудь и руки. Я хорошо помню, что произошло вскоре после того, как Холты въехали в соседнюю квартиру. Леденящие кровь вопли за стеной в два часа ночи, когда он пытался защитить сестру и мать от пьяного отца… Самая большая удача в жизни выпала Джебу однажды вечером три года назад, когда его папаша врезался на машине в дерево.
Уровень алкоголя в крови у мистера Холта был 0.3.
Слава богу, Джеб не пьет. У него бывают приступы дурного настроения, которые плохо сочетаются с алкоголем. Он выяснил это несколько лет назад, когда чуть не убил в драке одного парня. Суд отправил Джеба на год в колонию для несовершеннолетних. Вот почему он заканчивает школу в девятнадцать лет. Джеб потерял год жизни, зато обрел будущее, потому что в колонии психолог научил его обуздывать агрессию при помощи искусства и объяснил, что системное мышление и баланс – лучшие способы держать гнев под контролем.
– Не забывай, – говорит Джеб, сплетая пальцы с моими. – Это не наследственное. Твоя мама попала в аварию.
Наши ладони соприкасаются, их разделяет только моя перчатка. Я прижимаюсь предплечьем к его предплечью, чтоб почувствовать неровные края шрамов.
Мне хочется сказать: «Я такая же, как ты».
Но я не могу. Для алкоголиков, например, есть разные программы – они могут постепенно вернуться в общество. А психи вроде Элисон… в общем, для них нет вариантов, кроме палаты с мягкими стенами и тупых столовых приборов. Это их нормальный образ жизни.
Наш образ жизни.
Опустив глаза, я вижу, что кровь пропитала повязку на колене. Я беспокойно трогаю ее. У Элисон слетает крыша при виде крови.
– Так. – Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, Джеб снимает бандану, наклоняется и обвязывает мою коленку, чтобы скрыть окровавленную повязку.
Закончив, он, вместо того чтобы отстраниться, опирается локтем на колонку и проводит пальцем вдоль синей прядки у меня в волосах. Не знаю, в чем дело, то ли в наших нерешенных проблемах, то ли в недавнем разговоре, но лицо у Джеба очень серьезное.
– Ого, какие тугие эти твои дреды.
Он говорит низким бархатным голосом, от которого у меня захватывает дух.
– Сходи на бал. Прямо вот так, и пусть умоются. Гарантирую, что чувства собственного достоинства ты не лишишься.
Джеб изучает мое лицо с таким видом, который бывает у него, только когда он рисует. Напряженно. Сосредоточенно. Как будто рассматривает картину со всех сторон.
Меня.
Он так близко, что я чувствую его горячее дыхание, которое пахнет клубникой. Джеб разглядывает ямочку на моем подбородке, и я вспыхиваю.
В голове пробуждается тень – не столько голос, сколько чье-то присутствие, нечто вроде трепета крыльев под черепной коробкой. И этот трепет побуждает меня притронуться к лабрету под нижней губой Джеба.
Я инстинктивно протягиваю руку. И он даже не вздрагивает, когда я обвожу пальцем серебристый шип.
Металл теплый, а щетина на подбородке щекочет подушечку пальца. Потрясенная собственным поступком, я начинаю отстраняться…
Джеб хватает меня за руку и удерживает мой палец возле своих губ. Его глаза, обрамленные густыми ресницами, темнеют и сужаются.
– Эл… – шепчет он.
– Бабочка! – доносится через открытое окно машины папин зов.
Я вздрагиваю. Джеб откатывается на свое место. Папа не спеша шагает по безупречному газону, направляясь к «Гремлину»; на нем брюки защитного цвета и ярко-синяя рубашка, на которой серебряной ниткой вышита надпись «Спорттовары Тома».
Несколько раз глубоко вздохнув, я успокаиваю бешено бьющееся сердце.
Папа нагибается, чтобы заглянуть к нам.
– Привет, Джебедия.
Джеб откашливается.
– Здрасте, мистер Гарднер.
– Может быть, ты наконец начнешь звать меня Томас? – Папа ухмыляется, положив локоть на окно. – В конце концов, вчера ты закончил школу.
Джеб улыбается – гордо и озорно. Он всегда такой при моем папе. Мистер Холт твердил сыну, что он никогда ничего не добьется, убеждая его бросить школу и пойти работать в автомастерскую, но папа уговаривал Джеба продолжать учебу. Если бы я не злилась по-прежнему из-за того, что они сплотились против меня, я бы порадовалась очевидному доказательству их дружбы.
– Я гляжу, моя девочка тебя заарканила, и ты теперь ее личный шофер? – спрашивает папа и бросает на меня лукавый взгляд.
– Ага. Она даже нарочно растянула лодыжку, – шутит Джеб.
Почему его голос звучит настолько спокойно, в то время как я чувствую, что в моей груди бушует вулкан? Неужели Джеба ничуть не взволновало то, что произошло между нами две секунды назад?
Он тянется назад и вытаскивает деревянные костыли, которые одолжил в травмопункте «Подземелья».
– Чем ты занималась? – спрашивает папа, открыв дверцу с моей стороны.
Он явно встревожен.
Я медленно вытаскиваю ноги и стискиваю зубы от боли, когда кровь приливает к лодыжке.
– Как обычно. Катание на скейте – это сплошные пробы и ошибки.
Я смотрю на Джеба, который обходит машину, и мысленно запрещаю ему рассказывать папе об изношенном наколеннике.
Джеб встряхивает головой, и на мгновение мне кажется, что он снова меня сдаст. Но тут наши взгляды встречаются, и мои внутренности скручиваются в узел. Господи, зачем я прикоснулась к нему вот так? И без того у нас странные отношения…
Папа помогает мне подняться и присаживается на корточки, чтобы взглянуть на мою лодыжку.
– Интересно. Твоя мама была уверена, что с тобой что-то случилось. Она сказала, что ты поранилась.
Он выпрямляется (папа чуть-чуть ниже Джеба).
– Наверное, она просто предполагает худшее всякий раз, когда ты опаздываешь. Ты могла бы и позвонить.
Он поддерживает меня под локоть, пока я пристраиваю костыли под мышками.
– Извини.
– Ничего страшного. Пойдем, пока она ничего не устроила… – Папа замолкает, поймав мой умоляющий взгляд. – Э… пока мороженое не превратилось в суп.
Мы движемся по дорожке, обсаженной пионами. Вокруг цветов танцуют насекомые, и белый шум нарастает. Я жалею, что не взяла наушники и айпод.
На полпути к двери папа оборачивается.
– Может, поставишь машину в гараж? Вдруг пойдет дождь.
– Конечно, – отвечает Джеб. – Эй, спортсменка…
Я останавливаюсь, делаю оборот на здоровой ноге, крепко держась за костыли, и всматриваюсь в лицо Джеба издалека. Мне кажется, что он смущен.
– Когда ты завтра работаешь? – спрашивает он.
Я стою, как безмозглый манекен.
– Так… у нас с Джен смена начинается в двенадцать.
– Отлично. Пусть она тебя подвезет. А я тогда зайду и проверю мотор.
У меня сжимается сердце. Называется, вот и вспомнили о прежних временах. Такое ощущение, что отныне Джеб намерен меня избегать.
– Да. Конечно.
Я проглатываю недовольство и ковыляю рядом с папой дальше. Он перехватывает мой взгляд.
– У вас все нормально? Вы всегда возились в гараже вместе, сколько я помню.
Я жму плечами, когда папа открывает стеклянную дверь.
– Наверное, мы постепенно отдаляемся друг от друга.
– Не забывай, он всегда был хорошим другом.
– Друзья не пытаются тобой управлять. Это обычно делают отцы.
Подняв брови для пущего эффекта, я захожу в прохладный вестибюль. Папа молча шагает следом.
Я вздрагиваю. Больничные коридоры нервируют меня своей длиной, пустотой и желтым мигающим светом. Белый кафель усиливает звуки, быстро ходят сестры в полосатых зеленых халатах. В них они больше похожи на волонтерок, чем на квалифицированных медицинских работников.
Пересчитывая шипы на колючей проволоке, которая нарисована на футболке, я жду, когда папа поговорит с дежурной медсестрой. На мою руку садится муха. Я ее отгоняю. Она облетает вокруг моей головы с громким жужжанием, в котором слышится: «Он здесь», и устремляется в коридор.
Пока я смотрю ей вслед, папа подходит ко мне.
– С тобой точно все хорошо?
Я киваю, отгоняя видение.
– Просто не знаю, чего ожидать сегодня.
И это отчасти правда. Элисон слишком волнуется, когда видит растения и цветы, поэтому часто гулять не получается. Но она отчаянно просится на свежий воздух, и папа уговорил врача попытаться. Кто знает, что из этого выйдет?
– Да. Надеюсь, она не перевозбудится. – Папин голос обрывается, плечи сгибаются, как будто на них давит печаль минувших одиннадцати лет. – Жаль, что ты не помнишь, какой она была раньше.
Мы идем к двери, и он кладет ладонь мне на затылок.
– Такая уравновешенная. Такая собранная. Как ты. – Папа произносит это шепотом, может быть надеясь, что я не услышу.
Но я слышу, и кольцо колючей проволоки стягивается теснее, так что сердце задыхается и кровоточит.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления