Какая-то сущая мелочь, пустяк, как заусенец у ногтя. Вдруг кольнет, заноет от воды, оставит неприятное ощущение. Ты привычно ищешь самое простое и легкое решение. Просто маникюр. Занозу сознания покрываешь лаком привычных дел. Доводишь до совершенства идеи интерьера, готовишь еду по самым вкусным рецептам. Подарки себе, дочке, мужу. Упоительные минуты в ворохе новых нарядов, в запахе любимых духов. И все на фоне прочного родства с двумя умными, чуткими, снисходительными, в равной степени взрослыми по уровню духовного развития людьми.
Да, моя Таня для меня была равной личностью с тех пор, когда я начала понимать ее первые звуки. Она еще не умела говорить, но была носителем человеческой глубины.
Конечно, я никогда не уходила от своей подозрительной сути в бессмысленную безмятежность. И знала: настанет время, когда я достану самую мелкую занозу из памяти, рассмотрю, расшифрую, протяну нити к другим таким же зацепкам.
Таня на четырнадцатом году жизни совсем выбралась из пуха гадкого утенка. Из болезней и правильного восстановления она вышла такой же нежной, но окрепшей. Немного поправилась, фигурка округлилась. Бледная кожа блондинки засветилась блеском розового жемчуга. Волосы стали пышными и послушными, глаза внимательными и ласковыми, детские губы таили женскую улыбку. И в каждом жесте, движении ее красивых рук и ног больше не было неловкости и угловатости.
Каким наслаждением для меня было покупать ей вещи, придумывать прическу, изобретать вкусные и полезные витаминные коктейли, чтобы подпитать красоту.
Укол номер один.
Мы с Толей уже сидим за столом, накрытым к ужину, а Таня выходит из ванной. У нее мокрые волосы, которые обнимают ярко-розовое личико. Голубой махровый халат сползает с узких плеч, приоткрывает нежную маленькую грудь.
Я открываю рот, чтобы сказать ей, как она похожа на русалку.
Это мое правило: озвучивать постоянно свое восхищение ребенком для повышения его самооценки.
Таня была слишком скромной и робкой.
И вдруг, бросив взгляд на Анатолия, чтобы поделиться своей гордостью, я вижу: он покраснел и слишком заинтересовался содержимым своей тарелки. Притворно заинтересовался.
Я на секунду сбилась, но все же сказала, что хотела.
Таня засмеялась и ответила:
– А Катька в бассейне сказала, что я плаваю, как жаба. Скажи ей, Ита, что я русалка на самом деле.
Анатолий поддержал разговор очень смешным анекдотом из жизни жаб.
Ужин прошел, как всегда, приятно и слишком быстро.
Мы после него всегда старались продлить общение за столом, которое так объединяет и скрепляет семьи.
У меня для приятных продолжений всегда были сюрпризы. Новые напитки, десерты, фрукты.
Укол номер два.
Воскресенье. Мы с Анатолием дома. Таня ушла с подругами гулять. Задержалась, я звоню, телефон не отвечает.
Я уже собралась выйти поискать, как дверь открывается, она заходит в квартиру. Плачет, как маленькая. Одна коленка в крови, струи стекают в балетку.
– Я упала, – рыдает она. – Прямо на эти камни, которые навалили у дорожки. Больно, умираю.
У Тани очень низкий порог боли. Ей казалось, что она умирает от укола.
Я довела ее до кресла и бросилась в ванную за мокрым полотенцем, перекисью, йодом, бинтами.
Возвращаюсь. И остановилась на пороге.
Анатолий склонился над Таней, рассматривает рану. И вдруг он встал рядом на колени и подул на ее ногу, как делают с детьми.
Я сначала так растрогалась: она ведь ему даже не родной ребенок. Но он неожиданно прижался губами к окровавленному и грязному месту. Быстро встал и как-то испуганно посмотрел на меня. Над верхней губой у него были капли пота.
Я молча подошла, все обработала, завязала, повернулась к мужу:
– Свари ей, пожалуйста, кофе. Добавь побольше сахара и сливок. И помой, порежь большое красное яблоко. Тане вредно терять кровь. А боль, детка, сейчас пройдет. Не хочу давать тебе таблетки. Вредно для цвета лица.
Прошло много времени, я сейчас легко посчитаю, сколько месяцев, недель, дней и часов. И укол номер три.
Я возвращаюсь поздно с загородного девичника – круга своих условных подруг, праздных, светских дам.
Одна из них собралась замуж – в пятый или шестой раз.
Мне казалось, что радости по подобному поводу являются самоцелью, ради которой можно потерпеть очередной тягостный брак. В нем как раз сплошные преодоления, связанные с будничной задачей – раздеть по максимуму богатенького супруга во время развода.
Вошла в холл. Там горел свет, оставили для меня. Во всех коридорах, кухне, гостиной было темно. Пробивался свет только под дверью нашей спальни.
Я сбросила туфли и босиком пошла в комнату Тани, чтобы посмотреть, спит ли она.
Она могла ждать меня полночи, чтобы спросить, как было. И я все рассказывала в смешных красках. Как мы любили болтать, шутить и давиться от хохота, закрывая друг другу рты руками, чтобы не нарушить ночную тишину.
Осторожно приоткрыла ее дверь. Горел только ночник на ее тумбочке. Таня лежала в постели, а рядом с ней сидел Анатолий. Он был в одних джинсах, с голым торсом.
Видно, только вышел из ванной и почему-то решил к ней войти, возможно, ей что-то понадобилось. Или она позвала.
Все нормально: он не мог оставить ребенка, если тому стало страшно или одиноко. Но я не постыдилась задержаться на пороге, почти не дыша, и понаблюдать за ними.
Он гладил Танину руку, потом провел рукой по ее волосам, прижал к шее, щеке, губам. Да, так утешают, успокаивают. Но он молчал!
Вот в чем беда.
Прикосновения очень важны в контакте с переживающим ребенком, но необходимы и так естественны слова.
Он педагог, он это знает. А Таня ориентирована на разговор, общение. Ее утешить можно только так.
И все же дело было не только в этом.
Дело было во взгляде, с которым оглянулся на меня Анатолий. То был взгляд человека, который не просто не хотел бы, чтобы его застали в очень двусмысленный момент.
Это был взгляд того, кого вырвали из глубокого, бессознательного провала в томительную и тайную глубину. Так мне показалось тогда.
Я сразу отвела взгляд, потому что не могла смотреть на его лицо.
Он быстро прошел мимо меня, ничего не объяснил нормально, как должен был: «Таня боялась», «Тане стало грустно», «Таня захотела пить», «у нее что-то заболело».
Это сделала доченька:
– Ита! Наконец! Я тебя ждала, потом уснула, и мне приснилось, что я лечу с обрыва. Я кричала, звала тебя. Пришел Толя.
Да, она называла его Толей. Не «папой» же.
Дальше все было как обычно.
Я была в ударе. Описала своих подруг в их брачной холере смешнее, чем раньше. Ушла на рассвете, когда Таня уснула и засопела, как младенец.
Анатолий тоже спал, когда я легла рядом.
Точнее, хотел, чтобы я так подумала.
С того момента я пошла по самой опасной тропе.
На счастливом неведении был поставлен крест. Над доверием, над уверенностью опускалась могильная плита.
Я следила, я затаилась, как бессонный, маниакальный охотник. Не только за ним. Самым главным было выражение лица и глаз дочери. Правда может быть только там.
Но Таня была по-прежнему безмятежной, довольной или грустной по своим, девчоночьим, причинам.
Но я знала, какими усилиями сама добивалась этого сознания внутренней защищенности, доверчивости и добродушия.
Я, человек с очень сложным характером, хотела, чтобы Таня не знала моих сомнений, подозрений и обвинений по отношению к остальным людям.
Это лишняя тяжесть, это невозможность безразличного покоя и ликования от самого факта существования.
Никогда и ничего я не хотела так сильно, как покоя и радости своему ребенку. Она и усвоила, что пока я рядом, у нее все может быть только хорошо.
И мне не было стыдно рассматривать незаметно по сантиметру тело обнаженной дочери, когда я по обыкновению промывала сама ее длинные волосы.
Не знаю, что я хотела и боялась там найти, но вздрагивала от любого пятнышка. Потом понимала, что это родинка или пигмент, и вздыхала с облегчением, как будто поймала глыбу над ее головой.
Это был путь приближения к аду.
Я уезжала из дома, когда они оставались вдвоем, говорила, что вернусь вечером, а сама появлялась без предупреждения через два часа, через полчаса, через пятнадцать минут.
Я сознательно засиживалась со своими приятельницами до поздней ночи или до рассвета, а потом кралась на цыпочках.
Ничего криминального не обнаружила.
Они, как и при мне, могли лежать рядом на диване и смотреть телевизор, сидеть за одним столом и играть в компьютерную игру.
Толя мог склоняться над Таней, когда она делала домашние задания, касаться ее плеча, руки, спины.
Ничего такого, кроме его взгляда, выражения лица. Кроме уклончивости в нашем с ним контакте, новой манере проходить мимо меня.
Рядом прошел, а как будто обошел за версту.
Беседы наши за столом были такими же оживленными, за исключением того, что Анатолий говорил все реже.
По ночам мне так же приятна была его близость. Просто ощущение, что он рядом, я в его тепле, родном запахе. Но объятия все чаще обрывались, как будто разрезанные острой мыслью, которая превратилась в убивающий желание клинок.
Да, возможно, дело было именно во мне и в его реакции на мою ядовитую подозрительность.
Иногда такие вещи притягивают именно то, чего не хочешь, чего больше всего боишься. Подозрение может родиться раньше преступления.
Оно может стать родителем беды. Но это уже размышления после факта.
И подошел к концу путь приближения к аду. Начался ад.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления