Вологда. Моисей Урицкий в Лукьяновской тюрьме смог получить исчерпывающие данные об этом городе, ставшем местом ссылки не для одного киевского социал-демократа.
Один из древнейших русских городов, Вологда впервые упоминается в русских летописях в 1147 году. Форпост России в борьбе с многочисленными иноземными захватчиками, торговые ворота в северном направлении. Досле 1905 года Вологда стала местом ссылок лучших людей России, почти таким же заселенным, как Сибирь. Вологодский губернатор Хвостов, когда один из киевских социал-демократов попросил оставить его в самой Вологде, где была крепкая колония политических, недвусмысленно заявил: «У меня в губернии три тысячи ссыльных, если я всех оставлю в Вологде, они мне весь город испортят». И в самом деле, революция пятого года показала, что губернатор недалек от истины — под руководством группы РСДРП, не без участия ссыльных, в Вологде бурно развивались события, устраивались массовые политические забастовки и демонстрации, по всей губернии проходили митинги с призывами к вооружец-ной борьбе с правительством.
«Дело мещанина, уроженца города Черкассы Киевской губернии Моисея Соломоновича Урицкого, обвиняемого в государственном преступлении, разрешить в административном порядке, с тем чтобы, вменив в наказание предварительный арест, подчинить Моисея Соломоновича Урицкого гласному надзору полиции на два года в Вологодской губернии». Это постановление было только вчера объявлено жандармским управлением, а сегодня уже из тюрьмы подготовлен этап. Опять вместе политические и уголовные. Часть уголовных приговорены к каторге, уже прозвучала команда «надеть кандалы». Построение в тюремном дворе. Политические выходят первыми, позади слышен звон кандалов, окрики тюремных надзирателей. Моисей Урицкий замыкает строй политических, за ним, чуть ли не в затылок, тяжело дышат кандальники.
За воротами печальный этап встречает толпа. Родные и близкие заключенных. Они стараются как можно ближе подойти к серому строю, их оттесняют конвоиры. Моисей не сообщал никому о готовящейся отправке и поэтому никого не ждал, но внезапно увидел Берту. Он уже давно перестал удивляться невероятной быстрого распространения тюремных новостей, которая существует почти во всех тюрьмах, но откуда могла узнать об от правке Берта?
— Моисей!
Берта попробовала прорваться сквозь цепочку городо, вых, но куда там…
— Берта! Я сразу напишу тебе, как прибуду на место! — крикнул Урицкий.
— Молчать! Не разговаривать! — орал обеспокоенный большим скоплением народа конвойный офицер. — Шире шаг!
Подгоняемые конвоирами арестанты зашагали быстрее. Берта еще на миг мелькнула в толпе и исчезла.
И снова киевский вокзал. Те же красные вагоны — «40 человек или 8 лошадей». Лошадей, может быть, возят и по восемь, а вот заключенных можно набивать «до отказа». Урицкий насчитал что-то около шестидесяти человек.
К Вологде подъезжали утром. В крохотное зарешеченное окно вагона Моисей со своей четвертой полки разглядел в лучах раннего весеннего солнца золотые купола многочисленных церквей, низенькие деревянные, потемневшие от времени домишки горожан. Ближе к станции, рядом с железнодорожным полотном, высились корпуса железнодорожных мастерских, чем-то очень напоминающие красноярские. И от этого новое место ссылки сразу стало как будто приветливее.
Оставив далеко позади белокаменный вокзал станции Вологда, товарный поезд с арестантами проследовал в тупик, где тюремный вагон уже ожидали полицейские и солдаты, которые должны были сменить конвоиров, сопровождавших заключенных в пути. И сразу же знакомая проверка по спискам, пересчитывание.
— Раз! — отсчитывает конвоир в вагоне.
— Раз! — повторяет конвоир на земле.
— Два!
— Два!
— Тринадцать, — считает конвоир, когда на ступеньку ступил Урицкий.
— Тринадцать, — принимает его вологодский солдат.
— Становись по пятеркам! — командует дородный унтер-офицер.
Построенные по пять в ряд, заключенные вновь пересчитываются.
— Взять личные вещи. Шагом марш!
Путь от вокзала до Арестантских рот, как солдаты назвали вновь построенную вологодскую тюрьму, после духоты и давки в вагоне показался легким. По-весеннему грело прохладное северное солнце, грели мысли, что скоро не будет тюремных камер, надзирателей, конвоиров. Придет свобода передвигаться в черте города, разговаривать с людьми, дышать свежим воздухом, видеть, сколько хочешь, небо. Для жителей Вологды колонны ссыльных и каторжников за последние годы стали обыденным явлением и уже не вызывали ни любопытства, ни удивления. Не делали секрета из передвижения арестованных по городу и тюремщики: путь от вокзала к тюрьме проходил через центр города. Урицкий по дороге мог полюбоваться и пятиглавой Воскресенской церковью, возвышающейся на берегу реки, и высокими стенами кремля с бойницами, за которыми проглядывались древние соборы, и Казенным приказом в строгом, старорусском стиле. Купеческие богатые дома, торговые ряды, дома мещан с палисадниками и высокими заборами были похожи на подобные строения почти всех русских губернских городов.
А вот тюрьма удивила Моисея своей прямо-таки комфортабельностью. Здесь не было темных сырых подвалов, камеры были большие, достаточно освещенные, хотя кровати на день, как везде, поднимались к стенам. Имелась баня, в которой он с наслаждением смыл дорожную грязь, и больница с неплохим$7
Утром в камеру к Урицкому явился тюремный смотритель и сказал, чтобы он собирался с вещами: после завтрака будет отвезен в полицейское управление, где объявят решение вологодского губернатора.
У тюремных ворот Урицкого ожидала тюремная пролетка с закрытым верхом и без окон, так что он не разобрал, какой дорогой его везут. Когда пролетка остановилась и открылась дверца, Моисей увидел большое белое здание полицейского управления. Передав арестанта дежурному, полицейский чин тут же взгромоздился в пролетку и уехал, из чего стало ясно, что обратно в тюрьму не повезут.
Дежурный проводил Урицкого на второй этаж в приемную, где за огромным столом сидел чиновник в зеленом новеньком мундире.
— Прошу садиться, господин Урицкий, — указал он на стул. — Я должен сообщить вам решение губернатора. Для отбытия наказания, назначенного вам постановлением особого совещания министра внутренних дел, господин начальник Вологодской губернии изволил назначить город Вологду. Должен вам напомнить следующее: в силу Положения о политическом надзоре, утвержденного по распоряжению властей, вам не выдадут документы на жительство. Вы лишены права отлучаться за пределы Вологды.
Урицкий слушал полицейского чиновника, и ему казалось, что это говорит не живой человек, а заведенный граммофон. Все эти слова почти дословно повторялись и при его направлении в сибирскую ссылку, только подставлялось другое название города. А чиновник тем же размеренным голосом продолжал:
— Хочу дополнить, что местной полиции разрешено входить в занимаемое вами помещение во всякое время дня и ночи, а также производить обыски и аресты. Вам запрещено служить в государственных или общественных учреждениях, заниматься педагогической деятельностью, участвовать в сценических представлениях, а также собираться числом более пяти человек. В любое время ваша телеграфная и почтовая корреспонденция могкет быть просмотрена цензурой. Есть ли вопросы?
— Есть, — сказал Урицкий. — Чем же мне в вашем городе прикажете заниматься? Выходить на большую дорогу и грабить купцов?
— Тогда к вашей политической статье добавится уголовная, — так же спокойно сказал чиновник. — Советую вам изучить какое-нибудь ремесло, например брадобрея или портного. И от политики подальше, и средства к существованию сможете добывать.
— Спасибо за заботу, — иронически прищурился Урицкий.
— И еще последнее, о чем я обязан вас предупредить, — поднялся чиповник из-за стола, и в его голосе неожиданно зазвенел металл. Лицо стало злобным. — Если наблюдение донесет, что вы продолжаете заниматься противоправительственной агитацией или еще какой-либо политической деятельностью, последует решение о ссылке вас в более отдаленные места Вологодской губернии или взятие снова под стражу.
— Теперь вопросов больше нет, — поднялся и Урицкий.
Признаки туберкулеза, появившиеся у Урицкого в Печерской крепости, в сибирской ссылке и еще в большей степени в провинциальных тюрьмах Малороссии, все усиливались. Нужно было длительное лечение. Условия же европейского Севера в Вологде в самый короткий срок могли привести к трагическому исходу.
Но Моисей Урицкий вовсе не собирался дать возможность жандармам похоронить себя на Вологодском кладбище. Его ждала борьба, и он ее жаждал. А для того чтобы продолжать борьбу, нужно выжить. И в один из влажных вологодских дней наступающего северного лета, когда кашель сотрясал тело, пригибал к земле, Моисей написал заявление «по начальству» о разрешении «вследствие состояния здоровья выехать на срок ссылки за границу».
Полицейским врачам не требовалось много времени, чтобы определить острый характер туберкулезного процесса. Они констатировали, что болеань опасна для жизни, и царские чиновники были вынуждены заменить ссылку в Вологду выездом для лечения за границу. Было поставлено одно условие: поедет Урицкий за свои собственный счет и оплатит стоимость проезда до границы и обратно двух сопровождающих жандармов.
И опять пришла на выручку Берта. 20 августа 1908 года Моисей Урицкий получил от вологодского губернатора заграничный паспорт и 25-го выехал в Германию. Почему в Германию? Во-первых, в совершенстве владел немецким языком, а во-вторых, представлялось, что именно в Германии социал-демократическое движение носит легальный характер.
На пограничной станции распрощался с сопровождающими жандармами и покинул царскую Россию, но когда поезд покатил по чужой территории, Урицкий почувствовал вдруг, как что-то оборвалось в душе: ведь теперь на все время ссылки он оторван от родины и не сможет туда вернуться, так как будет немедленно арестован. И несмотря на всю ненависть к жандармам вообще, Моисей ощутил, чю ему не хватает этих двух русских, которые, понимая всю ненужность своей миссии, не докучали в пути, даже бегали на станциях, исполняя ею мелкие поручения, сочувствуя больному ссыльному.
— Далеко путь держите? — обратился к Урицкому ого попутчик, сосед по купе. Спросил по-французски и, поняв, что сосед затрудняется с ответом, повторил свой вопрос по-немецки.
«Филер? Провокатор?» — мелькнула привычная тревожная мысль. Потом, вспомнив, что он уже давно за пределами России, усмехнулся.
— Пока в Берлин, а дальше видно будет, — ответил Урицкий на великолепном немедком языке.
— Эмигрант? — догадался сосед.
— Нa два года вместо ссылки, — ответил Урицкий и вдруг понял, как это прекрасно говорить людям правду, не опасаясь подвоха, не боясь, что каждое сказанное тобой слово может быть донесено в полицию или жандармерию.
Сосед оказался словоохотливым. Он очень скоро рассказал, что родом из Бельгии, что по политическим убеждениям — социалист.
— Вот вы выбрали Германию, — говорил бельгиец, — а у меня, как, впрочем, у многих бельгийцев и французов, есть толика недоверия к немцам. Они находятся под влиянием военщины, которая ведет войны против малых и средних стран Европы. Они могут быть одновременно и социал-демократами и кайзеристами.
— Я полагаю, что вы не правы, — возразил Урицкий. — Германские социал-демократы заслуживают уважения. Из Германии и Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Это они убедительно доказали, что социализм обязательно придет на смену капитализму, а значит, возможна победа пролетариата над буржуазией.
— Я теперь познакомился со многими русскими революционерами, — задумчиво, как бы рассуждая сам с собой, снова заговорил бельгиец, — к вам, к русским социалистам, мы питаем большое доверие. Немцы же другое дело. Они умудряются верить Карлу Марксу и одновременно не снимать у себя дома портреты Бисмарка и императора Вильгельма.
— Наверное, одни верят в Карла Маркса, а другие любуются портретами Бисмарка, — начал было Урицкий, но по усмешке собеседника понял, что его не переубедить.
— Хотите, я вам расскажу одну интересную историю? — неожиданно спросил бельгиец.
— О немецких социал-демократах?
— Да, о них. Как-то в Брюссель приехал хор германских рабочих, социал-демократов из города Дюссельдорфа. В программе хора — немецкие народные песий. Хор большой, человек около двухсот. Наши рабочие валом повалили на это зрелище. Еще бы, настоящие рабочие и вдруг — артисты.
Но внешний вид «артистов» произвел на бельгийских рабочих странное впечатление. Ничего от пролетариев, угнетенных капиталистическим обществом. Наоборот, все в сюртучных парах, накрахмаленных тугих белоснежных воротничках и манжетах. И белые парадные перчатки. Все они напоминали лакеев из ресторанов.
Зрители ждали, что откроется концерт мощными звуками «Интернационала». Но этого не последовало. Хор удивительно хорошо пел народные песни своей страны. Так хорошо, что многие заслушались. Многие, но не все. «Интернационал!» — выкрикнул кто-то из зала. «Интернационал! Интернационал!» — загремело со всех сторон зала. Словно не расслышав этого призыва, хор снова запел о счастливой любви какой-то Гретхен к какому-то Гансику. Песню уже не слушали. «Интернационал! Интернационал!» — требовали зрители.
Хормейстер поднял руку, призывая к вниманию. Зал стих.
«Дорогие друзья, — хорошо поставленным голосом обратился руководитель хора к зрителям. — Полиция нам не разрешила петь революционные песни».
— И так во всем, — завершил рассказ бельгиец. — Германские социалисты не производят впечатление людей, готовых к революционным действиям. Немцы в течение веков следовали любым существующим закопам, действовали лишь с разрешения полиции.
Живя в Германии, Урицкий часто вспоминал своего попутчика. Все в этой стране было чужим и многое не очень попятным. Правда, берлинская полиция действовала теми же методами, что и российская. Уже на следующий день после приезда Урицкого пригласили и полицейское управление и довольно недвусмысленно заявили, что большой радости от прибытия в Германию русских революционеров не испытывают. Необходимо иметь достаточные средства к существованию или в течение нескольких дней устроиться на работу. А с работой русским эмигрантам, как правило, не везло. Многие не знали языка, а те, кто знал, не знали особенностей чисто немецкой жизни. Политические эмигранты были в довольно тяжелом положении. Люди с рабочими специальностями устраивались на фабрички и заводики к мелким промышленникам, но таких было меньшинство. Большинство же, в основном из числа интеллигентов, перебивались случайными заработками: мыли стекла в квартирах и магазинах, развозили по домам молоко, белье из прачечной, а то и убирали улицы и чистили мусорные бачки.
Сносно могли существовать только те, кто имел достаточно громкое литературное имя. Их допускали к журналистской деятельности в мелких журналах и многочисленных частных газетках. Хуже всех было профессиональным революционерам, которые существовали в эмиграции за счет эмигрантской кассы. Бедная касса не могла даже просто прокормить их, не говоря уж об оплате более или менее приличного жилья.
…После собеседования в полиции Моисей Соломонович понял, что и здесь его не оставят в покое. Прожив в Берлине около месяца, он наладил связи с политическими эмигрантами и занялся организацией пересылки в Россию нелегальной литературы. Через месяц, изрядно намозолив глаза берлинской полиции, он решил выехать на «постоянное жительство» в небольшой городок Шарлоттенбург, где и прожил около года.
Понимая, как эмигрантской кассе трудно содержать большое количество эмигрантов, Урицкий в Шарлоттенбурге становится корреспондентом многих берлинских газет и этим не только добывает себе средства к существованию, но и старается пополнять эмигрантскую кассу, возвращая ей затраченные на него марки. И отсюда он продолжает отправлять в Россию большое количество нелегальной литературы. Эта работа заставила Урицкого в сентябре 1909 года переехать в Дрезден. Все было бы сносно, если бы не болезнь, которая приняла настолько угрожающий характер, что он не смог больше работать. Началось обильное кровохарканье. Единственно, что могло спасти его, по мнению врачей, был немедленный отъезд в Швейцарию, где туберкулезный санаторий Давос-Дорф мог если не излечить окончательно, то хотя бы затормозить развитие болезни.
Но это требовало огромных денег!
А жизнь товарища? Жизнь человека, всего себя посвятившего революции? Для спасения этой жизни все средства товарищей были мобилизованы, и Урицкий был перевезен в Давос.
Первое время, пока он лежал не поднимаясь на койке в палате или на открытом воздухе, было ощущение, что весь мир стал белый. Белая постель, белые стены, белые халаты врачей и медицинских сестриц. Даже тишина, нарушаемая только кашлем больных в соседних палатах, казалась белой. Когда же начал подниматься и появляться среди обитателей санатория, то был потрясен особой атмосферой этого лечебного заведения, невиданным эгоизмом больных людей, превративших свою жизнь в уродливое бытие. Ему были противны спешно завязывающиеся романы изможденных старух с хилыми молодыми людьми, придуманные страсти, ненависть друг к другу, склоки по мелочам. Как все это не похоже на берег суровой Лены, окрестности Нохтуйска, где умирающая на его руках от туберкулеза девушка-революционерка завещала ему преданность грядущей революции.
Чтобы не видеть всего окружающего, Урицкий старался не выходить из своей палаты и даже перестал посещать лечебные процедуры. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы в январе 1910 года к нему не вошла маленькая женщина в медицинском халате и белой косынке.
— Урицкий Моисей Соломонович? — спросила она по-русски.
— Да, — удивился Моисей. Может, это новый лечащий врач.
— Меня зовут Розалия Марковна, фамилия Боград-Плеханова. У меня к вам деловое предложение.
— Как, вы сказали, ваша фамилия? — быстро спросил Моисей.
— Да, да, вы правы. Я жена Георгия Валентиновича Плеханова, — улыбнулась Розалия Марковна.
— Я могу быть чем-нибудь ему полезен?
Она засмеялась:
— Вот и имей дело с российскими социал-демократами. Не успеешь спросить, в чем они нуждаются, а они уже предлагают тебе свою помощь! Но мы отвлеклись, — спохватилась Розалия Марковна, — я приехала пригласить вас и еще двух больных чахоткой русских политэмигрантов перебраться в пат санаторий «La Repos». Там, конечно, нет таких хором, как в Давосе, но природный климат тот же, да и тепло друзей благотворно.
От нее Урицкий узнал, как заболевший туберкулезом Плеханов в 1908 году купил в Сан-Ремо дом, в котором врачи — жена и дочь — создали небольшой санаторий для лечения больных туберкулезом, в основном политэмигрантов, бывших ссыльных. Как по грошам собирали среди друзей и знакомых деньги на приобретение этого дома, как Розалия Марковна, врач-гинеколог, и дочь Лидия Георгиевна, врач-невропатолог, изучали область медицины, необходимую для лечения чахотки. Теперь все позади, санаторий работает, и если Урицкий не возражает, он завтра же может переехать в Сан-Ремо.
— Стоимость лечения у нас гораздо ниже, чем в Давосе, только для покрытия расходов, — добавила Розалия Марковна, понимая, что это не безразлично Урицкому.
С первых дней пребывания в санатории Плехановых Урицкий понял, как важна именно такая обстановка для лечения. Правда, Георгий Валентинович предупредил, что ни о какой политике разговоров не будет, что больные должны только стараться скорей подняться на ноги, но, конечно, длинные зимние вечера посвящались вопросам будущей революции. Кроме того, Моисей, с благословения Розалии Марковны, стал помогать Плеханову разбирать почту, переводить письма и даже готовить некоторые статьи в газеты и журналы.
Эта его скромная деятельность не ускользнула от недремлющего ока российской охранки. Несколько позднее, давая характеристику Урицкому, агент охранки напишет: «Борецкий (псевдоним Моисея Соломоновича Урицкого) исполнял ранее обязанности личного секретаря у Плеханова…»
Работа над почтой Плеханова значительно расширила политический кругозор Урицкого. Эти несколько месяцев заставили его задуматься над своими взглядами и остро ощутить правду, звучащую в порой очень резких выступлениях большевиков.
31 марта кончался срок вологодской ссылки. Значит, нужно собираться домой, в Россию, где его ждет настоящая, революционная работа. И несмотря на уговоры Розалии Марковны, считавшей, что необходимо продолжить лечение, Моисей распрощался с радушными хозяевами санатория «La Repos».
29 мая 1910 года белая ночь встретила Урицкого в Прибалтике, а затем звездная июньская украинская ночь — в родном городе Черкассы.
Длительное отсутствие, конечно, нарушило связи Урицкого с организациями социал-демократов Украины. Пришлось чуть ли не заново через местную организацию в Черкассах связываться с Киевом, Одессой, Николаевом.
Берту, у которой теперь остановился Моисей, беспокоили частые отъезды брата из Черкасс. До нее доходили слухи о возобновленной революционной деятельности брата. И беспокойство оказалось не напрасным: одна из его поездок в Киев затянулась, и через несколько дней Берте сообщили, что на одном из собраний социал-демократов под Киевом Моисей был арестован полицией, доставлен в Черкассы и находится снова в черкасской тюрьме.
Очень скоро рецидив туберкулеза заставил черкасскую администрацию перевести Урицкого из тюрьмы в земскую больницу, откуда он, пробыв там четыре месяца без всякого лечения под присмотром полиции, был освобожден под залог и поручительство старшей сестры.
— Поживи хоть годик спокойно, подлечись, да и охранка за это время о тебе позабудет, — уговаривала брата старшая сестра. Но брат, получив какое-то известие, выехал в Одессу.
В это время в Одессе социал-демократы создавали Областное бюро по выборам в IV Государственную думу. Зная, что Урицкий имеет большой опыт в организации таких выборов, товарищи ввели его в состав бюро.
И Моисей энергично взялся за дело; теперь он боролся за кандидатов, выдвинутых в Думу социал-демократическими организациями.
Одесская охранка, получив через свою агентуру донесение об успешных действиях Областного бюро, решила нанести социал-демократам сокрушающий удар: в ночь., на 8 июня 1912 года полиция произвела многочисленные аресты членов одесской социал-демократической организации.
Заведующий особым отделом департамента полиции направил начальнику жандармского управления Одессы уведомление о деятельности члена Одесской организации РСДРП М. С. Урицкого:
«Имею честь уведомить, что поминаемый в документе № 890 „Моисей Соломонович“ оказался упоминаемым в письме моем от 7 июня за № 1584 черкасским мещанином Моисеем Шлёмовичем Урицким, входящим в состав одесской группы РСДРП и в бюро по выборам в Государственную думу. Кроме того, нелегально 20 мая сего года выезжал в Киев для приглашения киевских делегатов на предполагаемую в г. Одессе областную конференцию. Ввиду сего Урицкий при ликвидации 8 июня местной социал-демократической организации подлежал безусловному аресту, но во время обыска отсутствовал и до сего времени не разыскан».
Одесский начальник охранки, упустив Урицкого, послал в киевскую охранку телеграмму:
«Известный вам Монсеи Урицкий скрылся из Одессы, может оказаться в Киеве. В случае его обнаружения сообщите, арестуйте, при охране препроводите мое распоряжение. № 2700».
А «профессор конспирации» в это время спокойно спал на маленьком диванчике в кабинете начальника управления «Общества постройки и благоустройства поселка Самопомощь». Зная, как важно в целях конспирации иметь какую-нибудь официальную работу, твердое служебное положение, он поступил в «общество» на должность штатного секретаря.
Утром 9 июня, заметив у проходной полицейские мундиры, Урицкий черным ходом вышел из конторы и к вечеру уже был в маленьком городке Елизаветградского уезда Бобринце, где и прожил, скрываясь от охранки, несколько месяцев.
Департамент полиции разослал циркуляр всем местным охранкам: «Урицкого арестовать, обыскать и препроводить в распоряжение начальника жандармского управления города Одессы».
А Урицкий тем временем, выправив себе документ на имя доктора Ратиера, выехал из Бобринца в Петербург.
— В столице из-за моих документов я чуть было не влип, — со смехом рассказывал Моисей питерским друзьям. — И все благодаря «докторскому» званию, о котором сам же постарался рассказать соседям.
В два часа ночи в его квартире раздался резкий, требовательный звонок. Кто же может так звонить, кроме полиции?
Моисей открыл дверь, ожидая увидеть привычные синие мундиры. Но на лестничной площадке стоял полуодетый мужчина, явно штатский.
— Что вам угодно? — все еще ожидая какого либо подвоха, спросил Урицкий.
— Доктор, ради бога, скорей, ей очень плохо.
— Кому плохо? О чем вы говорите?
— Жена… Жена рожает. Мы опоздали, ей очень плохо… Скорее, доктор.
Но что же делать? Как объяснить расстроенному мужу, что никакой помощи он его жене не окажет?
— Вы поймите, я кабинетный врач, практикой не занимаюсь.
— Неважно. Это близко. Этажом ниже. Я заплачу, — продолжал настаивать взволнованный мужчина, хватая Урицкого за руку, — пойдемте скорей.
Понимая, что не пойти он не может, Моисей спустился к роженице, мучительно припоминая номера телефонов знакомых врачей. Слава богу, один вспомнил.
— Где у вас телефон? — нервничая, спросил он бедного мужа. Из соседней комнаты доносились душераздирающие крики роженицы. Стараясь взять себя в руки, Урицкий набрал номер телефона. Долго не было ответа, наконец явно спросонья зазвучал в трубке злой голос:
— Черт, кому это не спится?
Значит, дома! Хриплый голос показался Урицкому ангельским.
— Дорогой доктор, звонит доктор Ратлер, у моей соседки роды, а моя практика, сами понимаете… Необходима ваша консультация.
— Все понял, сейчас выезжаю. Адрес? Велите нагреть побольше воды и попытайтесь поговорить с роженицей, отвлечь ее от боли.
Сделав все необходимое, Моисей вошел в комнату роженицы. О чем с ней разговаривать? На него с надеждой смотрели огромные глаза, наполненные слезами. Чем-то они напомнили Моисею глаза той, на берегу Лены, которую он оставил там навсегда. Сильно сжалось сердце. Он положил руку на потный горячий лоб роженицы:
— Милая, все будет хорошо. Все будет хорошо…
Раздался спасительный звонок товарища в дверь.
Женщине была оказана медицинская помощь, и очень скоро громкий крик появившегося на свет существа огласил комнату. А «доктор Ратнер» на следующий день постарался сменить квартиру. Друзья добыли ему паспорт на имя сына титулярного советника Владимира Баскакова. И в Петербурге объявился вновь испеченный Баскаков.
Друзья, доставшие Урицкому фальшивые документы, были из левого крыла меньшевиков. Они же и привлекли его к участию в конференции, которую созвал Троцкий в Вене.
К удивлению Урицкого, прибывшего в Вену в августе 1912 года, большинство делегатов конференции были из числа эмигрантов, не связанных с местными партийными организациями. Они плохо ориентировались в политической обстановке на родине.
Но социал-демократ Моисей Урицкий верил, что главная цель конференции — объединение организаций различных партийных оттенков. С этими мыслями он и вошел в состав Организационного комитета.
Но объединения не произошло, общепартийной конференция не стала: польские социал-демократы и плехановцы отказались участвовать в этом антипартийном блоке, сразу ушли из него впередовцы, вслед за ними — латышские социал-демократы, затем разбрелись и остальные. Однако это немного позже, а пока Урицкий, не теряя надежды, что объединение все же произойдет, выезжает в Москву и в основные промышленные города для связи с партийными организациями центрального промышленного района и Поволжья и для обеспечения представительства этих организаций на Международный социалистический конгресс в Базеле.
20 декабря 1912 года его выследили. Нет, не Владимира Баскакова, сына титулярного советника, разыскивали жандармы, а Моисея Урицкого. Ночью нагрянула полиция с обыском. Что можно было искать в бедно обставленной комнате в течение двух часов, только жандармам известно. Результат обыска — два экземпляра легально издающихся петербургских газет: «Правда» (орган большевиков) и «Луч» (орган меньшевиков). Обе газеты датированы 20 декабря 1912 года. Никаких других документов, уличающих Урицкого в антиправительственной деятельности, обнаружено не было. И все же, несмотря на отсутствие улик, Моисея арестовали и отправили в петербургский Дом предварительного заключения.
Все еще полагая, что удастся выйти на волю, отказавшись от своей настоящей фамилии, Урицкий пишет ряд писем своим петербургским приятелям, подписывается «В. Баскаков» и просит писать ему не задерживаясь, так как «думаю, впрочем, что моему заключению скоро будет конец».
Однако охранное отделение думало иначе. В Петербурге, конечно, держать арестованного нет смысла, от него ничего не добьешься, усмехается на допросах, уверенный, что для отдачи под суд у охранки нет необходимых материалов. Продержав в «Крестах» около месяца, Урицкого по этапу высылают в Одессу, выполняя просьбу начальника Одесского жандармского управления. А там уж опознать «Баскакова» есть кому, не однажды встречались с ним жандармы.
Много тюрем повидал Моисей, но страшнее одесской видеть не приходилось. Одиночная камера, куда его поместили, напоминала больше стойло для скотины — грязь, вонь, сырость, темнота. И это при больных легких, когда и постельный режим, и хороший уход не всегда помогают. К тому же полная изоляция — даже на кратковременную прогулку выводят в отдельный, похожий на колодезь, дворик.
Но, к счастью, на этот раз пребывание в одесской тюрьме не было продолжительным: не получив необходимых материалов для передачи дела в суд, Урицкого в порядке государственной охраны, за принадлежность к одесской организации социал-демократической рабочей партии выслали в Печорский уезд Архангельской губернии под гласный надзор полиции сроком на два года.
1 марта 1913 года Урицкий был этапом препровожден туда для отбывания наказания.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления