Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga Self Lib GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Шляхтич Завальня, или Беларусь в фантастичных повествованиях Szlachcic Zawalnia, czyli Białoruś w fantastycznych opowiadaniach
Книга вторая. Воспоминания о посещении родного края

Земля, на которой человек провёл свою цветущую юность, где среди разговоров и веселья встречал истинную чистосердечность и душевную открытость приветливых и добрых друзей, учителей и молодых товарищей… В памяти того, кто живёт на чужбине, эта земля всегда предстаёт в самых восхитительных красках. Кажется, что там ещё не миновал тот золотой век, когда человек не знал, что такое горе и страдания; и реки там из молока и мёда. Кто ж в дальних краях не вздыхает по своим родным местам? Там живут наши желанья и мысли; туда хотел бы я вновь улететь на крыльях!..

Некогда и я спешил с севера на берега Двины, чтобы увидеть те места, образы которых всегда хранил в глубине души. Едва приближался к тем краям, как казалось мне, что дубы и сосны кланялись, приветствуя давно знакомого гостя. Горы и сверкавшие издалека озёра напоминали мне о минувшем. Вот шумит быстротечная река Дрисса, спешит к Двине через густые леса и песчаные боры: хорошо её помню; на том берегу было некогда кострище, сейчас оно уже заросло травой; время стёрло с лица земли ту памятку, но она осталась в моей душе. Она напоминает мне тот год, когда жители этих краёв прятались в лесах от бури Наполеоновской войны.

Вечер был погожий, на западе румянились облака. На песчаном берегу Дриссы готовили ужин; горели сухие сосновые дрова; в тихой воде отражалось пламя. Знакомые и соседи, собравшись в круг, сидели у костра, говорили о вступлении французской армии в Полоцк,[96]14 июля 1812 г. 25-тысячный корпус французской армии, называвшийся «адскими легионами», под командованием маршала Н. Ш. Удино без боя вошёл в Полоцк и стал продвигаться по дороге на Себеж. о стычках в разных местах Белой Руси; то радость, то печаль, то надежда слышались в их беседе. Меня тем временем занимала серебристая рыбка, что подскакивала над чистою водой, крики птиц в бору и белка, которая, взобравшись на дерево и перескакивая с ветки на ветку, манила меня в лесную чащу. Когда я погнался за этим зверьком, неожиданно вдалеке за бором, где румянился закат, раздался будто гром. Грохотало безостановочно и гулко, словно из-под земли. Удивлённый, бегу я к старшим и спрашиваю, что это значит? Верно, надвигается буря?

Мой отец прервал молчание и молвил:

— Это буря в Клястицах,[97]Местечко в 26 верстах от Полоцка, где состоялась памятная битва на Белой Руси с французами, в которой прогиб генерал Кульнев. — Прим. авт. Войска Удино вошли в Клястицы (деревня в 44 км к северу от Полоцка) утром 18 июля 1812 г. Со стороны Кохановичей им наперерез двигался корпус генерала П. Х. Витгенштейна, дабы преградить французам путь на Санкт-Петербург. Авангард русских войск под командованием генерал-майора Я. П. Кульнева на рассвете того же дня переправился через р. Свольну и атаковал врага около двух часов пополудни, к вечеру подошли основные силы русских и в 3 часа ночи возобновили наступление. После долгого и ожесточённого боя Удино 19 июля 1812 г. отступил по направлению к Полоцку. Отряд Кульнева неотступно преследовал неприятеля, но за р. Дриссой столкнулся с основными силами французов и был вынужден отступить обратно на правый берег реки. Во время переправы у д. Сивошино (деревня в 25 км к северо-западу от Полоцка — указанное Барщевским расстояние соответствует именно этому месту) 20 июля 1812 г. Кульнев был смертельно ранен. — Прим. перев. на Петербургской дороге; из дальних стран пришла она сюда, сея свинцовым градом; но напрасно стремится она на север: встретят её там сильные ветра и морозы.

На лицах у всех была заметна тревога. Испуганные женщины со слезами на глазах шептали молитвы, им думалось, что там каждый залп посылает на тот свет несколько десятков человек. Они дрожали, будто перед Страшным Судом, и вся эта бессонная ночь прошла в разговорах. Старики вспоминали минувшее, задумывались о будущем; какая-то надежда теплилась в их мыслях. Я ж на крыльях хотел бы лететь туда, чтоб увидеть тот театр войны и смелых воинов.

* * *

А вот неподалёку и те чудесные картины заросших гор и долин, в которых серебряные струи вод блестят на солнце словно зеркало. Оттон![98]По-видимому, Барщевский обращается к одному из друзей юности. ты теперь далеко в чужих краях. Вспоминаешь ли ты о красоте отчизны, являются ли тебе в грёзах наши прогулки, мечты, беседы? Тут, пленённые великолепием природы, в каждом уголке мы зрели богов древних римлян и греков; тут была наша Новая Аркадия. Возле тех ручьёв наяды украшали свои волосы водяными лилиями, на лугах танцевали нимфы, а в зарослях бродили козлоногие сатиры. О, счастливые фантазии цветущей юности, когда земля — рай, и повсюду чудеса. Образ Античной Греции и вся её древность возрождались в наших мечтах и беседах. Помнишь, та гора была Олимпом, пристанищем муз и Аполлона; тот украшенный цветами простор мы назвали Темпейской долиной; а там — Фермопилы, где в битве с огромным войском персов погиб с небольшой горсткой воинов царь Спарты Леонид. В этот уголок земли мы хотели перенести все чудеса земного шара.

Помнишь ли тот дивный закат солнца, который видели мы когда-то, навещая эти околицы? Как великолепен и восхитителен был вид неба! Полоса густых туч растянулась над горизонтом, их пламенеющие края горели рубиновым огнём; из облаков лился, подобно водопаду, алый солнечный свет, и, будто на образáх, золотые лучи, разделённые тенями, стремились ввысь. Нас пленила эта прекрасная картина, а тучи всё сгущались, и наконец свет исчез; огонь молнии пробежал по небу, и на западе прокатилось эхо грома. Пастух, посмотрев на небо, сказал: «Будет рябиновая ночь![99]Рябиновая ночь — грозовая ночь, что обычно случается в конце лета. Считалось, что такая гроза необходима для того, чтобы на рябине поспели ягоды.» — и заспешил со своим стадом к деревне. А мы укрылись от бури в доме, который славился добротой и радушием хозяина.

О, какой страх наводит такая рябиновая ночь на люд белорусский! В ту пору, когда в поле поспевает труд пахаря, она, как самый страшный враг, грозит уничтожить все его надежды. Земледелец встречает её, вознося очи к небу, с молитвой на устах под отзвуки церковных колоколов.

Тревожно в доме у нашего хозяина; кошек и собак выгоняют, ибо злой дух, согласно вере местных жителей, убегая от молний, обычно прячется в этих животных; бросают на угли освящённые травы и после каждой молнии с замиранием сердца повторяют молитвы.

Ночной сумрак, тучи затмили небо и землю; молнии, как огненные змеи, сновали одна за другой среди чёрных волн облаков. Раскаты грома сотрясали дом, дождь с градом бил в окна, вихри выли за стеною. Минула полночь, но о сне никто и не помышлял; вся семья, собравшись в круг, посылала небу молитвы. Алина стояла рядом с матерью, лицо у неё было белым, как лилия; с надеждой и душевным спокойствием, как ангел-утешитель, напоминала девушка родителям о воле и милосердии Божьем.

Оттон! Помнишь ли ту ночь? Ты в тот час не слышал ни воя ветра, ни раскатов грома — глаза твои и мысли заняты были одной Алиною; в душе стояла ясная погода, ибо сиянье очей Алины встречало твой взор и проникало в сердце. Эта ночь была для тебя светлой мечтою. Теперь, вдалеке от родимой земли, встречаешь ли ты ещё эти дивные очи в печальной думе либо во сне? Но, ах! время всё разрушает!

Несколько звёзд показалось на небе; ветер уносил остатки туч к лесам и горам; утренняя заря зарумянила небо. Взошло солнце; на некоторых домах стали видны сорванные крыши; на полях колосья, напитанные водою, полегли на землю; ручьи нанесли на луга песок со взгорков; высокие сосны и вязы лежали на земле, будто греческие герои после славной битвы при Фермопилах. Всюду страшные следы оставила буря.

* * *

Встречаю столетний дуб. Он выстоял, победил непогоду и вихри, рябиновые ночи не одолели старого богатыря! Ещё распустит зелёные ветви, приглашая пилигрима отдохнуть в своей прохладной тени. Он свидетель давнего прошлого, помнит прадедов. И правнуков наших в жаркое лето укроет от солнечного зноя.

В праздничные дни тут собираются селяне со всей околицы; я видывал их забавы; они выносят из домов столы, и старики, усевшись за водкой, говорят о минувшем житье, о соседях, о панах и о политой пóтом пашне, что скупо вознаграждает тяжкий труд. Дударь в тени дуба надувает кожаный мех; молодёжь пускается в ухаживания, кружится кольцо танцоров. Тут встретишь солдата, который, тронутый их гостеприимством, забудет о своей далёкой родине, захочет поплясать, выберет весёлым оком какую-нибудь красавицу, и в этот час он счастливейший из людей.

Недалеко от этих мест, над рекою Дриссой, стоит имение Краснополь ,[100]Имение панов Снарских. — Прим. авт . Ныне — деревня Краснополье в Россонском районе в 45 км к северо-востоку от Полоцка и в 30 км к юго-востоку от Россон. — Прим. перев. окружённое со всех сторон лесом. Там есть места, где, говорят, жил когда-то, ещё в языческие времена, князь Бой.[101]Бой — мифический князь, родоначальник белорусов. Слыл он на Белой Руси могучим богатырём и властвовал надо всем людом из этих диких краёв на берегах Дриссы. Его любимой забавою было охотиться с луком и стрелами в борах, бить лосей и других диких зверей. Была у него пара верных гончих псов; одного из них звали Стаўры , другого — Гаўры . Были они необычайно сильные и смышлёные; самый страшный медведь при встрече с ними не мог устоять; его сразу же разрывали, словно борзые зайца. Если Бой на ловитве отделялся от своих товарищей и его окружали разбойники, то он разгонял и убивал их, выпуская своих могучих собак. Не раз, когда случалось ему заблудиться в далёких лесах, псы, идя впереди, выводили его на дорогу и провожали до самого дома.

Много раз эти псы спасали господина от опасности и были самой любимой забавой в его жизни. Потому приказал он своим подданным, чтоб почитали их, как самых важных среди тех, кто состоял при его особе. А когда от старости псы один за другим пали, то за заслуги были им назначены поминальные дни. Народ собирался на то место, где покоились их кости, приносил питьё и еду. Пир продолжался до поздней ночи. Остатки угощения и кости кидали в огонь, повторяя имена обоих гончих: « Стаўры! Гаўры! », и призывали их тени с того света.



И теперь ещё в народе в некоторых крестьянских домах этот праздник потаённо справляют раз в год, перед Зелёными святками.[102]Зелёные святки — Троица. Языческий праздник, о котором идёт речь, называется Стаўроўскiя дзяды . Хозяин берёт понемногу от разных кушаний, наклоняется под стол и трижды повторяет:

—  Стаўры, Гаўры, гам, прiхадзiце к нам!

Я слыхал, что иногда на зов являлись огромные чёрные псы и сразу же исчезали. Может, это кому-то почудилось, может, то проделки злых духов, а может, просто фантазия белорусского народа, которому всегда мерещатся чары и духи в разнообразных обличиях, и у каждого из них свои обязанности: духи водяные,[103] Вадзянiк . — Прим. авт . земные,[104] Хляўнiк , который мучит скотину. — Прим. авт . домовые,[105] Дамавiк . — Прим. авт . хранители лесов[106] Лесьнiк . — Прим. авт . и кладов.[107] Сатана, Праклатый  — хранитель заклятых сокровищ. — Прим. авт .

Полоцк

Проезжаю боры и на широкой равнине вижу город Полоцк. Костёл св. Стефана[108]Когда-то иезуитский. — Прим. авт . Построен в 1738 г., в 1830 г. передан Православной Церкви и переименован в Свято-Николаевский собор. В 1964 г. был взорван, после чего на его месте построен 9-этажный жилой дом. — Прим. перев. и собор св. Софии[109]Когда-то базилианский, основанный древним родом Гребницких, герба Остоя . — Прим. авт . На самом деле Полоцкий Софийский собор построен Всеславом Брячиславичем Полоцким между 1044 и 1066 гг. и, наряду с Софией Киевской (1037) и Софией Новгородской (1050), был одним из крупнейших центров православия на Руси. В XVI в. оказался в руках униатов (орден базилиан, или братство св. Василия Великого, был униатским). Во время Северной войны в 1710 г. в результате взрыва порохового склада, устроенного в подвале, был почти полностью разрушен. Перестроен в 1738–1750 гг. по заказу полоцкого униатского архиепископа Флориана Гребницкого архитектором И. К. Глаубицем по канону католической базилики. После ликвидации унии в 1839 г. возвращён Православной Церкви. На гербе Остоя изображался обнажённый меч, рукояткою, в виде креста, кверху; с одной стороны меча — первая четверть луны, с другой — последняя. — Прим. перев. на Замковой горе[110]Замковая гора — высокий холм в месте впадения Полоты в Западную Двину, на котором располагался Верхний замок. стоят в тумане, и кажется, своими башнями достигают облаков; их исполинские здания высятся над городом и всеми окрестностями. При взгляде на эту картину в мыслях моих вновь ожили образы прошлого; к сердцу подступила грусть, и со слезами на глазах направился я навстречу этим высоким зданиям.



Погрузившись в печальные воспоминания, подхожу к городу. Сады Спаса[111]Спасо-Ефросиньевский монастырь на правом берегу Полоты в северных предместьях города. Стефан Баторий после захвата Полоцка в 1579 г. передал монастырь иезуитам, которые устроили в нём свою резиденцию. Возвращён православным в 1832 г. напоминают мне давние майские прогулки, театр среди густых лип под открытым небом; там впервые юношеское воображение под заботливым оком наставников училось познавать Творца этого мира, Его заботу о каждом создании, и восхищаться красотою неба и земли.

Недалеко от Полоты стоит каменный костёл св. Ксаверия;[112]Франциск Ксаверий (Франсиско Хавьер или Франсуа Ксавье) (1506–1552) миссионер и сооснователь ордена иезуитов. Полоцкий костёл Гроба Господня и св. Ксаверия был построен в 1786 г. и находился на полпути между городом и Спасским монастырём, не сохранился. тут же кладбище, где покоится прах благочестивых монахов иезуитского ордена, светской молодёжи и старцев, с которыми я когда-то был знаком, кому был товарищем и другом. Невыразимое чувство навеяла на меня эта картина, казалось, будто душа моя зрит их в образах ангелов, что грядут к небу. Усердно прочёл я молитвы и долго стоял в задумчивости, глядя на это святое место. Давние времена, давняя жизнь, давние обычаи и богослужения живо представали в моих воспоминаниях. О, счастливые! Они видели лучшие времена, спят в родной земле, а я? к каким приплыл я берегам, где найду покой после этого бурного странствия?



За Полотою, на широкой равнине солнечный свет, словно зеркало, отражает небольшое оконце воды, это Воловье озеро. Говорят, что когда-то оно было внутри самого города, и до установления христианской веры на его берегу стояли святилища Перуна и Бабы Яги,[113]В народе до сих пор ещё повторяют стишок про эту Бабу Ягу:

Баба Яга,

Косьцяная нага.

На ступе едзець,

Тоўкачом поганяець,

Мятлой сьляды замятаець.

[Прим. авт.]
но ныне от этой древности не осталось никаких следов.



На окраинах Полоцка тамошние жители о каждом уголке могут рассказать какое-нибудь историческое предание. На другой стороне Двины, за несколько вёрст отсюда, стоит маленький костёл св. Казимира.[114]Казимир (1458–1484) — литовский княжич и польский королевич из династии Ягеллонов, святой покровитель Литвы и Польши. Полоцкий костёл св. Казимира не сохранился. На этом месте, как рассказывают, святой явился перед войском своих соотечественников и перевёл их через быстрые воды реки.[115]В 1518 г. московские войска под предводительством Василия и Ивана Шуйских подступили к Полоцку. На помощь осаждённым шло литовское войско во главе с полоцким воеводой Альбрехтом Гаштольдом. Согласно легенде, путь через Двину литовскому войску указал внезапно появившийся юноша на белом коне, в этом юноше люди узнали св. Казимира. И до сего дня показывают в том месте, под Струнью,[116]Струнь — предместье Полоцка к юго-востоку от города, где находилась летняя резиденция униатских архиепископов. песчаный подводный вал, где проходило войско.[117]Этот брод находился между деревнями Казимирово и Слобода, при впадении в Двину Насилицкой речки. В 1980-е годы при расчистке ложа реки песчаный вал был срыт. Церковь Бориса и Глеба была будто бы построена чудесным образом самими святыми.[118]Церковь XII в. Находилась в Бельчицком Борисо-Глебском монастыре. Не сохранилась. Над самой Двиной, на крутом берегу, в красивом месте стоит Экимань,[119]Экимань — предместье к западу от города, на левом берегу Двины, название деревни происходит от старинной церкви свв. Иоакима и Анны, которая когда-то располагалась там. имение панов Беликовичей;[120]Барщевский бывал в Экимани в гостях у Людвига Беликовича, маршалка (предводителя дворянства) Полоцкого повета. весь город Полоцк видно оттуда как будто в чудесной панораме, а весенней порой, когда разливаются воды, у подножья горы слышны музыка и песни со стругов,[121]Струг — речное гребное и парусное судно. Двинский струг мог перевозить до 10 тыс. пудов груза. что плывут в Ригу. Немало старинных преданий хранит эта местность в народных повествованиях.



Какие перемены встретил я в городе по прошествии восемнадцати лет![122]Полоцкую академию Барщевский окончил после 1816 г., следовательно, данная поездка в Полоцк могла состояться не ранее 1835 г. Только древние валы по-прежнему зеленели травой, и две реки, что сливаются здесь, текли по тем же руслам. В нескольких местах закопчённые дымом и лежащие в руинах каменные дома напоминали о пожарах, которые не раз опустошали этот город. Погружённый в думы, ходил я по улицам, будто никому не знакомый чужеземец. Пробили часы на башне некогда иезуитского костёла,[123]Имеется в виду костёл св. Стефана. и этот звук отозвался в моей душе, будто приветствие верного друга. Этот голос знаком мне с детских лет — когда-то он отсчитывал время учёбы и отдыха, будил на восходе солнца и призывал к новым трудам. Даже теперь, казалось, он повторял своим гулом: fugit irreparabile tempus .[124] Fugit irreparabile tempus ( лат .) — бежит невозвратное время.

Голос костёльных колоколов тоже взволновал мои чувства, возродил в памяти всё минувшее. Оттон, ты помнишь тот громкий звонок, что собирал нас когда-то на занятия светскими и религиозными науками и на ежедневную молитву в храме Господнем? Он умолк навсегда и отзывается лишь в сердце да в памяти нашей.

Весна юности — самое лучшее время в жизни человека, когда, раскрывая цветок своего мышления, в буйном воображении видит он великое будущее, лелеет великие надежды, не помышляя о том, что есть на свете вихри и страшные бури, которые часто сокрушают все людские замыслы. Эта пора расцвета на удивление очаровательна. Бывают часы, когда человек переносится в своих чувствах к неким необычайным райским утехам, и так бывает именно тогда, когда юноши, свободные от работы, возвращаются по домам, размышляя о науках, учителях и товарищах.

Приближается Пасха; с каким чувством, с какой верой все исполняют религиозные обязанности! Пост, подготовка к пасхальной исповеди — какое наслаждение и покой приносят они душе! В Великий четверг[125]Великий Четверг — четверг на Страстной неделе. каждый класс со своим учителем посещает тюрьмы и больницы, раздают всюду, где возможно, некоторую сумму денег на милостыню убогим. Лишь человека с каменным сердцем такой пример не научил бы любви к ближнему!

В иезуитских школах каникулы обычно начинались с первого августа; учеников после сдачи экзаменов переводили в следующие классы; имена отличников печатали в книжечках для поощрения к дальнейшим успехам в науках. В тот день город Полоцк, казалось, становился столицей всей Белой Руси; шум и грохот экипажей отзывался по всему городу. Съезжались обыватели: одни — на торжества в день св. Игнатия Лойолы,[126]Игнатий Лойола (1491–1556) — основатель ордена иезуитов. Причислен к лику святых в 1622 г., день памяти приходится на 31 июля. другие — чтобы поблагодарить тех, кто заботливо присматривал за их детьми, иные — чтоб побывать на представлении, которое ученики Полоцкой академии обычно готовили к этому моменту. Со всех сторон прибывали купцы и выгодно сбывали свои товары.

Перед Рождеством тоже были экзамены и состязания между учениками начальных классов, на которых они перед собранием родителей, опекунов и учителей задавали друг другу вопросы по латинской грамматике. На столе перед ними были разложены награды для отличившихся. Состязания всегда начинались такими памятными словами:

— Domine emule a quo incipiemus?

— A signo Sancti Crucis.

— Quid est signum Sancti Crucis?

— Est munimentum corporis et animæ.

— Faciamus signum Sancti Crucis:

— Faciamus. [127]В переводе с лат .: — Сударь, с чего начнём состязание? — Со знаменья Святого Креста. — Что есть знаменье Святого Креста? — Ограждение тела и души. — Сотворим знаменье Святого Креста. — Сотворим.

Тут все преклоняют колена, а после молитвы начинаются диспуты и демонстрация знаний.[128]В это самое время в конвикте воспитанники тоже ставили комедии, которые играли на французском языке, а иногда и на латыни — из произведений отца Порэ. — Прим. издателя . Издателем первых трёх книг «Шляхтича Завáльни» был Иван Фёдорович Эйнерлинг, воспитывавшийся в конвикте (пансионе) при Полоцкой иезуитской академии. Шарль Ле Порэ (1675–1741) — французский иезуит, автор ряда пьес, написанных на латыни: «Эдип и Меропа», «Брут», «Агапит» и др. — Прим. перев.

Оттон! вспомни те счастливые времена, вспомни друзей своей юности, товарищей, учителей, которые столько говорили нам о вере, о Боге, об обязанностях христианина и о науках; мир в те времена казался нам раем, ибо в людях, окружавших нас, мы видели только приветливых, чистосердечных и преданных друзей. Ныне ж мы прочли книгу, в которой описаны странствия по долине несчастий; пришла осень, и вызрел плод горечи!.. Часто мысленно повторяю эти стихи:

Помню, колокольчик своим звоном громким

Созывал товарищей юных на учёбу.

Не знакомо было сердце с горем горьким,

Не знали мы ни мира, ни судьбы невзгоды.

Годы миновали, всё переменилось,

Словно сновиденье, счастье где-то скрылось,

Звуки колокольца в небе растворились,

Лишь в воспоминаньях они сохранились.

Как и все, плыву я по людскому морю,

Но не за богатством странствую я там,

Не гонюсь за славой мелкою, пустою,

Просто каждый должен плыть по тем волнам!..

* * *

Примечание издателя:

«Когда я правил корректуру этой страницы, меня невольно охватили чувства. Думы мои, окрылённые воспоминаниями, устремились к прозрачным водам Полоты. Помню великолепные башни города, который могу назвать родным; скромную черепичную кровлю святого для меня здания, его длинные коридоры и мерцание ламп в обширном костёле, и хвалебные псалмы,[129] Laudes (хвалы) — хвалебные библейские песни и псалмы, которые поют после утренней мессы. раздающиеся под его пёстрыми сводами, и протяжные звуки органа, что наполняют сердце благоговением перед Богом. Помню площадь, заполненную людьми во время трогательной процессии с изображением Святого Младенца,[130]В Католической Церкви на Рождество принято выносить фигурку новорождённого Иисуса и укладывать её в ясли. и знакомое звучание прекрасной музыки труб с костёльного крыльца. Помню наших добрых учителей и дорогих соучеников, высокий вал и мост над неторопливой рекою, и ровную песчаную дорогу, идущую среди золотых колосьев, мимо одинокого верстового столба к далёкому Спасу, и невинные игры на зелёном лугу, и зной яркого солнца, и прохладу густого бора, и лазурное небо, и чистоту души, неопытной, беспечной — счастливой! Там, там колыбель моей юности.»

Рыбак Роцька[131]Роцька — Родион.

У цiхым балоце чэрцi родзюцца.

Пословица белорусского народа

Мой дядя посмотрел в окно на озеро и, обращаясь ко мне, сказал:

— Что бы это значило? Почему Роцька до сих пор не привозит рыбы? Канун Рождества не за горами. Может, пан Мороговский, возвращаясь из Полоцка, останется у меня на кутью,[132]Кутья — рождественский сочельник (канун Рождества). Также — каша из ячменя, пшеницы или риса с изюмом, подаваемая к столу в канун Рождества и на поминках. а может, и ещё кто-нибудь из соседей наведается.

— Наверное, ему не повезло. Помнится, рыбаки жаловались, что в эти дни не было улова, вот и его надежда обманула.

— О, нет! Ты, Янкó, не знаешь этого рыбака, он в своём ремесле человек необычайный, никогда не возвращается домой с пустыми руками, знает все подводные убежища; кажется, будто сквозь лёд видит, где прячутся лещи, щуки и прочая рыба. Осенью, когда небо закроют чёрные тучи и зашумит ветер, я с тревогою смотрю в окно, как он на озере закидывает сети. Буря поднимает покрытые пеной волны, он, будто нырок,[133]Нырок (нырковая утка) — водоплавающая птица семейства утиных. то появится на поверхности в рыбацкой лодке, то исчезает среди шумных волн, а над ним летают белые крачки.[134]Крачка — птица семейства чаек. И в такую бурю он не раз привозил мне рыбу и возвращался домой, хотя живёт на острове,[135]Ныне — Лютьковский остров. который отсюда так далеко, что в ясный день едва разглядишь.

— Какой смелый, и не случалось с ним несчастий?

— И сам никогда не попадал в беду, да ещё и не раз во время бури спасал тонущих, что были менее умелыми в этом ремесле. О нём такие чудеса рассказывают, что и поверить трудно. Будто Роцька, зная, что одна рыба лучше ловится во время непогоды, а другая в тихий и ясный день, вызывает на озере ветер и будоражит воду, а когда это не нужно — отсылает ветер прочь, возвращает ясный день и по спокойной воде, наполнив лодку рыбой, распевая песни, поворачивает к дому. По этой-то причине некоторые и думают, что он чаровник.

— А может, делает он это с помощью нечистых духов? Ведь ты же, дядя, веришь, что есть на свете чаровники.

— Этому-то я верю. Но Роцька человек хороший, так люди говорят. Чаровники же, что знаются со злым духом, вредят людям, а я не слыхал, чтобы он обижал кого-нибудь. По воскресеньям ходит в костёл и старательно молится, ведь он крепостной отцов-иезуитов.[136]Иезуитский орден был одним из крупнейших землевладельцев в Беларуси. На 1820 г. ему принадлежало около 10 тысяч крепостных.

Пока мы так беседовали, на дворе залаял пёс, дядя глянул в окно.

— Вот, — говорит, — о ком говорили, тот и сам пожаловал, дождался я наконец, Роцька везёт рыбу.

Заходит Роцька. Мешок из старой сети, который он нёс в руках, был насквозь пропитан водой и так задубел на морозе, что могло показаться, будто сплетён он из железной проволоки, в нём поблёскивала серебряная чешуя свежей рыбы. Роста он был небольшого, лицо бледное и сухое, тёмно-русые волосы в беспорядке и будто слиплись от воды: мне он в этот момент казался похожим на Тритона, который вынырнул из моря на колеснице с Нептуном или Амфитритой и вот-вот затрубит в раковину. Он поклонился и высыпал рыбу на пол.

— Давно ждал, — сказал Завáльня. — Всё смотрел в окно, начал уже отчаиваться, думал, что и тебе пришёл черёд сетовать на беду.

— Слава Богу, до сих пор труд мой ещё не бывал напрасен. Но сейчас ведь время такое — всюду потребуют рыбы, должен и туда, и сюда доставить добрым панам и соседям.

— А зимой, — сказал я, — призываешь ли ты ветер взбаламучивать озеро, чтоб лучше рыба ловилась? Говорят, что ветер и волны слушаются тебя, будто вадзянiка .[137] Вадзянiк  — злой дух, что живёт в воде. — Прим. авт .

Он посмотрел на меня с усмешкой:

— Ветер и бурю наводят мои посланцы, белые крачки, но сейчас их нет — улетели далеко за море. Не, панич, не верь всему, что люди говорят — наши паны, отцы-иезуиты, не тому нас учат, чтобы мы призывали на помощь злых духов. Кто трудится, тому и Бог помогает. Никаких секретов, которые могут обременить совесть, я знать не хочу.

Мой дядя, прерывая разговор, промолвил:

— Янкó — человек ещё молодой, современный, не верит ни в какие чары, а только подшучивает над тобой.

Потом приказал собрать рыбу с пола, заплатил рыбаку, сколько положено, усадил на лавку, принёс водки и хлеба на закуску.

Выпив водки и закусив, Роцька, посмотрев на меня, сказал:

— Молодые люди не видали и не слыхали, что делается на свете, потому и не верят. Я много рассказал бы про это, да время не позволяет, солнце низко, пора ехать домой.

Дядя обрадовался, что рыбак может рассказать какую-то историю, наливает ему ещё рюмку водки и говорит:

— Расскажи нам что-нибудь интересное, что сам пережил, либо слыхал от стариков, ведь нынче небо ясное и ветра нет, не заблудишься. Да хоть бы даже метель дорогу снегом замела, тебе каждый куст лозы на берегу или густой тростник укажет дорогу, ты ж с детских лет на этом озере каждый уголок знаешь.

Роцька уже слегка захмелел, лицо его просветлело, и на нём появился слабый румянец.

— Хорошо, расскажу пану, как в наших краях из-за чар и проделок вредных людей расплодились злые духи.

— Разве злые духи, — сказал я, — могут плодиться, как звери?

— Могут, ибо злость людская им — наилучшая пища. В наших краях старики помнят счастливую жизнь, когда было ещё много почтительных, старательных и работящих людей; в те времена, говорят, каждый хозяин имел вдосталь земли, всегда были урожаи, хватало хлеба и корма для скотины. В озёрах и речках было такое обилие рыбы, что мальчишки, забавляясь у воды с самой простой снастью, ловили столько, что едва могли дотащить до дома. Панов было мало, да и те набожные, и жили они где-то далеко за Двиной. Теперь же каждый панчик, имея несколько убогих хат, покупает дорогие кареты и богатые наряды, выдумывает способы, как добыть деньги — продаёт скот и последний хлеб, доводит бедный люд до того, что тот должен каждую весну кормиться горьким бобовником.[138]Бобовник, или белокрыльник болотный — травянистое растение с сочным и богатым крахмалом стеблем, которое использовали на корм скоту. Добытый по весне и высушенный бобовник толкли, мололи и из получившейся муки пекли хлеб. Также бобовником называли вахту трёхлистную, употреблявшуюся сходным образом. Желая иметь больше дохода с озёр, каждый год зимою приводят осташей;[139]Осташи — рыбаки с окраин города Осташкова. — Прим. авт . Осташков — город в Тверской обл. возле оз. Селигер. Жители тех краёв издавна считаются умелыми рыболовами. — Прим. перев . говорят, будто бы эти рыбаки посылают под лёд злого духа, и тот загоняет рыбу им в сети; вот они-то и опустошили у нас все озёра, научили нашу молодёжь безбожным делам, чарам, бесстыдным песням; напрасны были предостережения ксёндзов и стариков. По этой-то причине и развелось у нас столько злых духов, что несколько раз появлялись они пред множеством народа, чего раньше в наших краях никогда не бывало.

Расскажу пану про диво, которое видели на озере Россоно,[140]Озеро возле Россон. это, как пану известно, не очень далеко от нашего Нещерда, не более тридцати вёрст. Так вот, рассказал мне об этом один из тамошних жителей, тоже крепостной отцов-иезуитов. Однажды весенней порой возвращались крестьяне с сохами с панщины, солнце ещё не село, но перед воскресеньем эконом отпустил их раньше, чем обычно. Вечер был тихий, небо ясное, на высоких берёзах в нескольких местах печально куковали кукушки, в вышине пели жаворонки, в кустах щебетали соловьи. Молодые, едучи на лошадях, говорили о своих приключениях, а старики о хозяйстве. И тут вдруг слышат музыку — кто-то за лесом играл на дуде и пел так громко, что эхо разносилось по всей околице, а песню эту все они знали.

Пацiраў я дуду, iх-вох,

На паповым лугу, iх-вох,

А ня дудка была, iх-вох,

Вiсялуха была, iх-вох,

Вiсялiла мяне, iх-вох,

На чужой старане, iх-вох.

Миновали лес, подъезжают к озеру Россоно. Вода тихая да чистая, как хрусталь, такая, что все деревья отражаются в ней, будто нарисованные. Но чудеса неслыханные! на спокойной воде — дьявол, чёрный, как уголь, руки длиннющие, голова огромная, сидит на самой середине озера, поджав ноги, играет на дуде и поёт жутким голосом. Все перепугались и, читая молитвы, берегом поспешили домой. Солнце уже закатилось, а они ещё долго слышали за собою звуки дуды и ужасную песню чёрта.

Да и у нас по соседству, недалеко от деревни Голубово,[141]Голубово — деревня в 4 км к востоку от фольварка Завáльни. пан часто видит маленькое водяное окошко, окружённое со всех сторон болотом. В летнюю пору не один смельчак хотел подойти к этому озерцу — идёт, как по разостланному полотну, и вдруг исчезает в бездне, что скрывается под покровом мха. Охотник, слыша крики водяных курочек и разных уток, смотрит на это место с сожалением и издалека, ибо подойти туда никак невозможно. Про то озерцо меж людей ходит такое предание.

Когда-то это было большое и рыбное озеро, а неподалёку на пригорке стояла деревня с придорожной корчмою. Каждую зиму осташи ловили там рыбу. Случилось так, что в один год владелец того имения отказал им и позволил ловить рыбу своим крестьянам. Эти рыбаки, трудясь несколько дней, только даром потратили время, ибо каждый раз находили в сетях лишь по нескольку рыбёшек. Посоветовались и решили закинуть невод в самую полночь, может, выпадет удача.

Было это во время праздника Рождества. Крестьяне с ближайших околиц собрались в корчму на игрища, ибо прежде, в счастливые времена, в наших краях эти забавы продолжались, как я ещё помню, каждый вечер аж до Трёх королей.[142]Праздник Трёх королей посвящён королям-магам Мельхиору, Каспару и Бальтазару, которые пришли с дарами в Вифлеем поклониться младенцу Христу. Отмечается 6 января и завершает новогодние праздники.

Так вот, когда была уже самая полночь, небо затянули тучи и ветер подул с полей. В корчме звучали музыка и песни, молодёжь плясала, а старики сидели за столом с чарками и рассказывали о разных случаях, что кому придёт на память. Тут заходит рыбак, весь засыпан снегом, а полы и рукава шубы обледеневшие.

— Братья, оставьте пляски да песни, — говорит, — поспешим на озеро, нам там столько лещей попалось, что не стало сил вытянуть. Помогите нам, всех отблагодарим за труды.

Едва он это произнёс, как кто-то на печи в тёмном углу застонал жутким голосом:

— Ах! Ах! Беда какая!

И тут страшное чудище вылетело за дверь; всех собравшихся проняло страхом; одни, читая молитвы, компаниями по нескольку человек пошли своими дорогами по домам, другие же с рыбаком поспешили на озеро. Но было уже поздно, ибо чёрт сделал своё дело — вытянули невод, а он весь будто ножом изрезан, и в нём ни рыбёшки.

Стоят люди, задумались, поняли, в чём дело. Тут один из них говорит:

— Не одолеет нас злой дух. Послушайте моего совета. Утром починим как следует сети, попросим попа, пусть освятит воду и невод, а потом с Божьей помощью закинем поглубже, и чёрту больше не удастся такую штуку выкинуть.

Недалеко от этого озера на горе стоял крытый соломой дом рыбака. Ночью, когда семья уже спала, хозяин вязал сети и за работой размышлял о страшном случае, который произошёл с ними на озере. Близ его жилища шумел лес, за стеною выл ветер. Жуткая вьюга вскоре намела возле дома высокие сугробы и засыпала окна снегом. Вдруг чёрный пёс, что лежал у ног хозяина, зарычал, будто увидел перед собой злого духа, и рыбака охватила какая-то непонятная тревога. Слышит, стучит кто-то в окно и кричит:

— Сосед! Сосед! Смилуйся! Дай мне свой возок, беда в моём доме, должен я деток своих отвезти недалеко, только до жилища свата.

— В такую бурю, — сказал рыбак, — когда и собаку жаль за порог выгнать, ты хочешь куда-то ехать с детьми? Заходи в хату, обогрейся, переночуй, утром всё сделаешь.

— Не могу я откладывать на утро, буря мне не страшна. Только смилуйся, не откажи. Верну твой возок до восхода солнца и отблагодарю, как смогу.

— Ну, бери, ежели такое спешное дело.

Открыл рыбак окно, выглянул во двор, но уже не увидел ни соседа, ни возка, лишь ветер воет и гонит по двору позёмку. Удивился он, что тот так быстро запряг коня и пропал с глаз.

Сидя на лавке, некоторое время размышлял, что за несчастье вдруг приключилось у соседа, что тот в самую полночь и в такую жуткую вьюгу должен выехать со своими детьми? И дивился, что тот отъехал на возке быстрее, чем он успел открыть окно. Так размышляя, погасил огонь, лёг на лавку и уснул.

Краток был сон рыбака, ибо ему и во сне чудилось, будто видит богатый улов рыбы, который во мгновение ока исчезает из порванной сети в глубине озера. Вскочил он с лавки, разбудил жену и приказал разогреть ему еду, чтоб после завтрака поспешить к своим товарищам и вместе с ними на озеро.

Выходит на двор, видит свой возок — весь обледенелый, а посередине лежит огромный лещ. Глядит удивлённый рыбак и не понимает, что всё это значит. Зовёт жену, домашних и рассказывает им, как в полночь во время вьюги сосед выпросил у него возок, чтоб перевезти своих детей к свату. Удивились все, но никто так и не понял, что к чему.

На восходе солнца собрались рыбаки, приехал отец плебан,[143]Плебан — приходский священник. окропил святой водой невод и озеро. С ближних деревень собрался народ, все с любопытством ждали, чем всё закончится. Захватили подо льдом большое пространство, тянут невод, и уже сеть лежит на льду, но в ней ни рыбёшки. Стоят все растерянные и молчат. И тут один рыбак из толпы рассказал, как был обманут злым духом, одолжил ему возок, на котором тот, верно, трудясь всю ночь, перевёз всю рыбу в какое-то другое место. Что ж делать, забрали невод и пошли по домам.

С той поры ни один рыбак не закидывал сети на том озере. Много позже, заброшенное людьми, всё оно заросло водяной травой, затянулось навеки покровом зелёного мха, и теперь лишь вдалеке блестит небольшое водяное оконце.[144]Это предание было изложено Барщевским в балладе «Заросшее озеро», опубликованной в четвёртом выпуске «Незабудки» (1843 г.), но её действие происходит в окрестностях Невеля, к западу от города.

— А не слыхивал ли ты чего-нибудь, — спрашивает Завáльня, — о том глухом озере, которое окружено со всех сторон тёмным лесом? Оно неподалёку от той речки, что течёт из Нещерды и впадает в Дриссу. Говорят, будто даже в самую хорошую погоду в том озере никогда не видно ни солнца, ни облаков небесных, ни звёзд, ни месяца. Вода в нём всегда мутная, а ночью там можно увидеть всякие страсти. Рассказывал мне один ловчий, который однажды охотился на глухарей и заночевал там, будто видел, как над берегом сновали какие-то страшидлы, а из водяных пузырей возникали какие-то длинные фигуры, похожие на огромных кукол, и на огненных крыльях летали над водой. Но лишь только в дальней деревне запел петух, все эти привидения превратились в туман.

— О! Хорошо знаю это озеро, — ответил Роцька, — и слыхал о нём разные дивные истории, там и теперь страшно. Женщины, что иногда толпою собирают вблизи тех берегов грибы либо ягоды, стараются пораньше вернуться домой, лишь бы вечер не застал их в лесу, ибо после захода солнца слышны там какие-то дикие голоса, смех и стоны. Расскажу пану чудеса неслыханные, что случились на самом деле.

Недалеко отсюда, на западном берегу Нещерды, на горе, где и теперь ещё стоит имение, жил в давние времена пан З., очень богатый. Все эти дикие леса, аж до самых берегов Дриссы, принадлежали ему. То глухое озеро в тёмных лесах начало уже зарастать травой, никогда в нём лодка не плавала, ни один рыбак не осмеливался закинуть там сети.

Зимой пану З. пришло на ум попытать счастья на том озере, и вот приказал он позвать старейшего рыбака и говорит ему:

— Соберёшь утром людей, везите невод на глухое озеро и закидывайте поглубже. Там с незапамятных времён не ловили, потому должно быть изобилие разной рыбы.

— Нельзя, — отвечал рыбак. — Хоть я никогда и не закидывал там сети, но слыхал, что во многих местах на дне лежат коряги, так можно запросто испортить весь невод.

— Откуда там коряги, коли на том озере никогда не рос лес? Не верь в эти бредни, утром непременно закинешь невод.

— Тогда прикажи, пан, наперёд позвать попа, — говорит рыбак, — чтоб освятил невод и озеро, ибо всем известно, что там уже давно завелись злые духи.

— Да нешто ты их когда-нибудь там видел, что плетёшь невесть что?

— Спроси, пан, тамошних жителей, каждый ведает, какие там бывают чудеса ночной порою — страшидлы снуют по берегу, из-под воды слышатся стоны и смех чертей, после захода солнца оттуда самый смелый человек убежит.

— И слушать не хочу ваши дурацкие суеверия. Утром чтобы непременно ловили там рыбу.

— Не освятивши воду? — спрашивает рыбак.

— Нет в том нужды.

Перепуганный рыбак почесал в затылке и медленно пошёл в деревню. Объявляет своим товарищам панскую волю; собравшись в круг, допоздна говорили про это, боясь, как бы не приключилось какого несчастья. Но раз приказано, надо исполнять.

На другой день приехали рыбаки на Глухое озеро и вышли с неводом на самую серёдку. Вокруг тёмный лес, густые ели и сосны гнулись под тяжестью снега, казалось, будто белые каменные стены окружают это место. Тут ветер летом никогда не колебал вод, а в зимнюю пору не кружил снег. День был хмурый, вокруг стояла тишина, рыбаки сняли шапки, прочли молитву, выбрали место, где пробивать полынью, и начали работать.

Расчистили прорубь и стали уже тянуть невод, как вдруг подо льдом послышались шуршание, шипение и какой-то дикий писк, будто там тысячи гадов грызлись между собой. Охватила рыбаков тревога, задрожали от страха, однако, ободрённые своей многочисленностью, не выпустили из рук невода, тянут, придавая друг другу отваги. Думают, что, может, попалась им куча вьюнов. А как вытащили из воды весь невод, страшно вспомнить! Полны сети маленьких дьяволят. Что за жуткие чудища были среди них! Были там похожие на раков, покрытых чёрной шерстью, иные — как пауки размером с кота, другие страшидлы вроде щенков с длиннющими ногами. Невозможно описать вид всех этих чудищ. Крысы, ящерки, нетопыри, кроты ползали по льду, корчились на снегу с ужасным визжанием, шипением и писком. Поняли рыбаки, что нарвались на гнездо чертей. Не в силах глядеть на эти ужасы, бросили они невод, а сами сбежали с озера.

— А осташи ловили когда-нибудь в этом озере?

— И предки не помнили, чтобы кто-нибудь ловил там рыбу.

— Тогда кто ж поселил туда злых духов?

— Пан знает органиста из Россон? Добрый и разумный человек, он часто рассказывает нам дивные вещи из святых книг, как Бог сотворил когда-то этот мир. Однажды был ярмарочный день, пригласил он нас к себе, сел с нами за стол. Выпили мы по рюмке водки, и в разговоре о том, о сём сказал он нам слова, исполненные правды, и я их не забуду. Сказал он так: «Велик грех Адама, что послушал он Еву, отведал яблоко с запретного древа. За это Бог проклял землю. Но ещё больше грех Каина, что убил брата своего». О! Как много развелось каинов, которые убивают своих братьев. В тех диких лесах у Глухого озера было много злодеев. Их туда собрал пан с разных концов света. Говорят, что были там люди из таких краёв, где будто бы ездят не на конях, а на собаках, и не было у них в сердце ни веры, ни Бога, ни любви к ближнему. Долго скрывались они возле этого озера, потому дьяволы и поселились там.

— Но и пан З. был человек негодный, натворил, сумасброд, бед из-за своей глупости. Однако паны крепко ответят перед Богом, ибо не имеют веры; надо было попросить попа освятить невод и воду в озере, и не было б того страха, и труды не оказались бы напрасными.

— Учат нас священники и добрые люди, но их слова — как об стенку горох, потому-то Бог и не благословляет, и времена всё горше.

— А в нашем озере Нещерде, — сказал я, прерывая его речи, — плодятся ли злые духи? Не попадался ли тебе в сети какой-нибудь из них?

— Что ты, панич, говоришь? Упаси нас Бог от этого. Я всегда, выходя из дому и перед тем, как начать работу, крещусь и читаю молитву, так нас учили наши паны иезуиты. А к тому ж на нашем озере, хоть кое-где осташи и ловили, и с помощью злого духа немало рыбы извели, но всё ж чёрт не может здесь хозяйничать, ибо на берегах Нещерды стоит несколько церквей. Весеннею порой на восходе солнца в тихую погоду не раз доводилось мне закидывать сети, так видел, как церкви и кресты повсюду отражаются в воде; а когда в праздничные дни зазвонят на обедню, так звон колоколов слышен по всему озеру, люди, что плывут в челнах, крестятся и читают молитвы. У нас ещё, слава Богу, почитают святую веру, а чёрт от креста и молитвы убегает.

— Это правда, — сказал дядя. — Крестьяне вашей волости очень отличаются от прочих.[145]Очевидно, речь идёт о волости на северо-западном берегу Нещерды, где преобладало католическое население. Я не раз, едучи в Полоцк, останавливал лошадей и слушал, как женщины и мужики, работая в поле, пели песню:

О! Спасiцелю наш Пане,

Едынэ сэрца кохане,

Ручкi, очкi ў небо ўзносiм,

Одпушчэня грахоў просiм. [146]Четверостишие из духовной песни « О мой Боже, веру Табе », предположительно сочинённой иезуитами (Rypiński A. Białoruś. — Paryż, 1840. — Str. 38) в конце XVIII в. (Карский Е. Ф. Белорусы. Т. III, ч. 2. — Петроград, 1921. — С. 151) и получившей широкое распространение среди белорусского народа. Полный её текст можно найти в сборнике: Krótkie zebranie nauki chrześciańskiey dla wieśniakow mówiących językiem polsko-ruskim wyznania Rzymsko-Katolickiego. — Wilno, 1835.

Такое усердие растрогает человека до слёз; но ах! долго ли это продлится? Зло расползается всё шире, и люди, которые знают, что делается на свете, не ждут добра.

Роцька вздохнул, глянул в окно, взял шапку и мешок, в котором принёс рыбу.

— Спешишь домой, но ещё ж не поздно, — сказал Завáльня.

— Поставлены у меня сети и шнуры, надо посмотреть, может, Пан Бог что и послал — вечер уже близко.

— Если что поймаешь — принеси мне ещё рыбы. Живу у дороги, люди, слава Богу, ко мне заезжают.

— Коли только Бог благословит мой труд, не забуду про пана.

Промолвив это, он поклонился и пошёл.

— Люблю этого рыбака, — сказал дядя, — почтительный и работящий. Стоит лишь побывать на его острове и оглядеться, сразу видать, что живёт там человек хозяйственный и усердный. Его домик, хоть и не очень просторный, да и крыт соломой, стоит на горе в красивом месте, рядом маленький фруктовый сад, есть свои яблони и вишни. Вокруг жилища повсюду порядок и чистота. Есть у него несколько лошадей, коров и овец. Поле удобрено, будто сад, на лугах сочная трава. А неподалёку густая берёзовая роща. Летней порою в тихую погоду я несколько раз плавал на лодке к нему на остров. Он был рад, жена его, очень гостеприимная женщина, потчевала меня, поставила на стол превосходных лещей, в тот же день пойманных и вкусно приготовленных.

— Счастливый человек. У него там ещё золотой век не минул. Ни с кем не делит поле, волки и медведи не нападают на скот.

— Лишь то плохо, что в назначенные дни должен отбывать панщину, посылать работника в челне и переправлять лошадей через озеро, больше, чем за четверть версты.

Кузнечиха Авгинья

Пока мы беседовали, в комнату вошла панна Малгожата,[147]Малгожата — польский вариант имени Маргарита. Судя по тому, что её называют «панна», а не «пани», она оставалась незамужней. что была за хозяйку у моего дяди.

— Ах, ах! — заахала она, — что деется на свете!

Дядя глянул на неё с удивлением:

— В чём дело? Что там случилось?

— Пришла жена кузнеца Авгинья; какие она чудеса рассказала, вспомнишь, так страх берёт.

— Проси её сюда, пускай и нам расскажет, интересно послушать, что там за чудеса на свете.

Заходит Авгинья. Была эта женщина с живым характером, словоохотливая и кума всей околицы.

— Про какие ты там чудеса рассказывала панне Малгожате, что она пришла к нам сюда со стонами да с тревогой на лице?

— Ах, паночек! Ещё какие чудеса, страх вспомнить. Сегодня только лишь приготовила я обед и закрыла печь, как заходит в хату убогий старичок, седой, как лунь. Сел на лавку, прочёл молитву. Поставила ему на стол миску капусты. Когда отобедал, спрашиваю:

— Из каких краёв привёл Пан Бог старинушку?

— Из далёких, — отвечает.

— А что слыхать на свете?

— Новости очень плохие, — говорит. — У одного богатого человека случилось чудо неслыханное. Сын его едва родился, сразу сел и закричал громким голосом: «Дайте мне есть!» Перепугались все, однако ж отрезали ему половину хлеба, а он тотчас проглотил его, вскочил с места и кинулся к двери. Там стояла кадка, полная воды. Он запрыгнул в неё и нырнул. Все кинулись спасать, а вытащили оттуда рыбину. Положили её на стол и долго разглядывали в задумчивости. Сбегали за попом. Тот сразу приехал и лишь только перекрестил эту рыбину, как она вновь превратилась в младенца. Окрестил его поп. Сын растёт, но всегда холодный, будто рыба. Старые люди говорят, что когда он просил есть, то не хлеб ему надо было давать, а камень, ибо теперь будет неурожай и голод. И плохо, коли он вырастет холодный, как рыба, а сохрани Бог, если ещё умным станет, много бед натворит.

— И ты веришь этому? — спросил дядя. — То, верно, где-то отливали колокола, а чтоб были они звонче, разнесли такие враки по свету. Разве ж может дитя превратиться в рыбу и расти холодным как покойник?

— Да какие там колокола, пан? У нас повсюду в церквях колокола ещё целые. Медные колокола бьются не так легко, как горшки.

— Янкó, ты веришь таким историям? — спросил дядя, обращаясь ко мне.

— Мне сдаётся, дядюшка, что такие фантазии создаются людьми от печали и тяжких страданий.

— Может, и так. Расскажи нам, Авгинья, что ещё слышно.

— Варька Плаксуниха померла.

— Вечная память. Это не новость: люди рождаются и помирают.

— Но померла всё ж по-христиански. Исповедовалась и причастилась. Слава Богу, в Полоцке она переменилась.

— Разве это была великая грешница?

— О! Я обо всём знаю. Как жила её мать! Да и она сама, уж пусть Пан Бог не помянёт ей грехов, имела родимое пятно на губе, которое много ей навредило.

— Ты должна знать об этом доподлинно, ведь тебе всё рассказывают открыто.

— Я во всей этой околице крещу детей, тут всюду мои кумы, все меня любят, каждая рада со мной поговорить, потому я и знаю обо всём — кто что делает да как живёт. Мать Плаксунихи была известной чаровницей. Неужто пан про это не знает?

— Ничего не знаю. Расскажи мне про мать и дочку.

Повесть пятая. Родимое пятно на губе

— Мать этой Варьки звалась Пракседой. Жила она в корчме за рекою Дриссой неподалёку от Краснопольского имения. Её муж вёл хозяйство в одном небольшом панском фольварке. Дела у неё шли неплохо, хоть та корчма стояла не при большой дороге и наведывались в неё очень редко, однако Пракседа в скором времени накопила денег, жила весело, часто покупала новые платья и всегда была красиво одета.

Соседи подозревали, что Пракседа в соседних деревнях отбирает у коров молоко, ибо у неё самой скотины было очень мало, а она продавала в городе масло и сыр. И вот по всей околице расходятся слухи, будто она в полночь вешала на стену белый рушник[148]Рушник — полотенце. и, подставив ведро, доила его с двух концов. Молоко из того рушника лилось в посуду, и она быстро наполняла все крынки.

Наконец, несколько хозяев задумали застать её за этим делом и обвинить перед паном. Вот около полуночи запрягают они лошадь и едут к Пракседе, думая, что подловят её во время чародейства. Корчма была от их деревни вёрст за шесть. Но что за чудеса? Хоть дорогу знали так, что казалось, каждый из них с закрытыми глазами мог бы дойти, плутали они до рассвета и сами не знали, в какую сторону забрели. При свете же белого дня увидали, что всю ночь кружили вокруг корчмы, а найти её не могли. Измучив лошадь и сами не выспавшись, повернули домой.

Чтобы всё-таки добиться своего, условились в другой раз приехать к Пракседе до захода солнца. Так и сделали, купили там водки, посидели некоторое время за рюмкой и улеглись на лавках спать, как будто пьяные. Однако каждый поглядывал из-под руки, дабы не упустить, что корчмарка станет делать, когда настанет полночь. Огонь был потушен, но в корчме было не очень темно, ибо в самое окно в то время светила полная луна. Им казалось, что прошло уже много времени, и, услыхав голос петуха в сарае, решили, что полночь уже миновала, и они напрасно ждали. Один встал, вышел за дверь и видит диво — огромный петух на высоких, как у журавля, ногах, в немецкой одежде и шапке сидит на приставной лестнице и поёт. Перепугавшись, вернулся крестьянин в корчму и рассказал обо всём своим товарищам. Зажгли они огонь, крестясь, вышли из корчмы, запрягли лошадь и поспешили поскорее домой. Около своей деревни встретили батраков, которые, только что поужинав, шли в поле ночевать при конях. Те показали им на алые облака на западе и сказали, что до полуночи ещё далеко.

Хоть и во второй раз не удалось поймать Пракседу на деле, когда она отбирает молоко у соседских коров, всё ж пошли мужики к пану и рассказали обо всём, что с ними произошло, и про чёрта, который, сидя на лестнице, пел, как петух. Однако пан, эконом и дворовые из имения не поверили им, да ещё и высмеяли. Так Пракседа продолжала жить себе спокойно и заниматься своим негодным ремеслом.

Родилась у неё дочка, при крещении дали ей имя — Варька. Пракседа, как люди говорят, ни разу не перекрестила своё дитя — ни когда укладывала спать, ни беря на руки из колыбели. А ещё рассказывают, о чём без страха и вспомнить нельзя, будто многие, кто ночевал в корчме, видели, что когда Пракседа крепко спала, какой-то чёрный карла с огромной головою качал маленькую Варьку и часто заглядывал ей в глаза.

Девочка росла и год от года становилась всё краше. На губе у неё было родимое пятно, но это, как говорили все молодые паничи, не только не портило её, но, наоборот, делало прелестнее. И чем больше родинку хвалили, тем скорей она росла, да так, что уже кое-кто стал говорить матери, как бы это не испортило девушке лицо? Но Пракседа на такие речи внимания не обращала, и родинка эта довела молодых людей до беды.

Когда Варьке было уже шестнадцать лет, проезжал как-то вечером на коне мимо корчмы какой-то молодой панич. Никто не ведал, кто он был и откуда. Говорили, что лицо его всегда было бледным, нос длинный и острый, волосы чёрные, будто перья ворона, и жёсткие, как щетина, а взгляд такой колючий, что тяжко было выдержать, глядя ему в глаза.

Понравилась ему Варька, и он часто заезжал в эту корчму, а Пракседа радовалась и надеялась выдать свою дочку за шляхтича.

Через некоторое время родинка на губе Варьки начала расти ещё быстрее, а люди в деревне шептались меж собой, мол это, должно быть, оттого, что тот панич, который там часто бывал, поцеловал её.

Вот уж Варьке восемнадцать лет. Хоть родинка на губе уже и была велика, но пока не портила её. Девушка всё ещё нравилась парням из имения, и любила, чтобы её окружала толпа ухажёров, но всеми ими она пренебрегала, ибо мать убедила её, что замуж она выйдет лучше, чем иная шляхтянка.

Расскажу пану, что из этого однажды вышло. Любил Варьку один молодой человек, который исполнял у пана обязанности лакея и ловчего. Звали его Михась. Прослышал он, что дударь Ахрем насмехается над его любимой — рассказывает всем, будто Варьку поцеловал злой дух, потому что она никогда не крестится, и из-за этого, мол, и родинка на губе у неё так выросла.

Обидели ловчего такие разговоры, задевающие честь его возлюбленной, и стал он искать случая, чтоб отомстить Ахрему и тем заслужить признательность матери и дочки.

В воскресный день в корчме у Пракседы собралась молодёжь. Среди них оказались несколько лакеев, пришёл из имения и ловчий. Одни посматривали на дочь корчмарки, восхищались её красой, иные — шептались меж собой и с издёвкой называли паненкой. Появился и дударь Ахрем. Его поприветствовали, усадили на лавку, угостили водкою. Он в хорошем настроении начал играть и петь. Было там несколько соседок из ближней деревни. Варьку и других девчат хлопцы стали приглашать на пляску.

Неожиданно во время этой весёлой забавы горшок, что стоял высоко на печи, вдруг безо всякой причины упал на пол посреди корчмы и разбился. Засвистели пустые бутылки на столе, будто кто-то подул им в горлышки, и в каждом углу в этот момент что-нибудь упало на землю.

— От ваших плясок вся корчма трясётся, — сказала Пракседа, собирая с пола разную мелочь, которая попадала со шкафа.

Тут вдруг с печи на пол соскочил огромный кот. Увидев это, все перестали плясать, а кот во мгновение ока пропал.

Дударь Ахрем прервал молчание:

— Не бойтесь, пляшите, это панич шалит, тот, что часто бывает здесь в гостях.

Пракседа гневно глянула на Ахрема, что-то шепнула ловчему и пошла в маленькую комнатку, которая была отделена перегородкой.

Не обращая на это внимания, Ахрем снова начал играть и петь, но Михась выбил дуду у него из рук и сказал так:

—  Праўдiвы [149] Праўдiвы (праўдзiвы)  — настоящий, истинный. дудар, губы тоўсты, а галава пустая .

Разгневанный дударь глянул на него с презрением:

—  А ты , — говорит, — праўдзiвый панскiй лакей, сам нiскiй, лоб слiскiй, нос плоскiй, толька што тарэлкi лiзаць .

Ловчий хотел дать ему в морду, но Ахрем перехватил руку. В ссору вмешались остальные гости, оттащили Михася, уверяя его, что дударь, одурманенный водкою, сказал то, о чём после, когда хмель выйдет из головы, сам будет жалеть. Но Пракседа пригрозила, что это ему не пройдёт безнаказанно, заплатит он когда-нибудь за дочкину обиду.

Дударю все советовали молчать, ибо долго препираться опасно, а всего лучше шёл бы он домой. Послушался Ахрем, взял дуду под мышку, шапку сдвинул набок, запел песню и вышел за дверь. Остальные задержались там допоздна, стараясь успокоить Пракседин гнев и Варькину кручину.

Около полуночи гости один за другим стали расходиться из корчмы, и каждый по дороге слышал, что в густом лесу кто-то непрерывно играет на дуде. Все дивились, не зная, что бы это значило? С чего это, да и с кем забрёл Ахрем в дикую чащобу?

Ночь была тихая и погожая, голос дуды был слышен далеко, эхо отзывалось по всей околице, и потому в деревнях не смолкал собачий лай. Хозяева выходили из хат, думали да гадали: то ли леший заманил дударя в чащобу, то ли с ним гуляют несколько пьяных, позабыв, что завтра понедельник и надо рано вставать на работу.

Когда на востоке начало светать, сторожа, которые ночевали неподалёку при конях, слыша, что музыка в лесу не стихает, решили пойти на звук дуды и посмотреть, что там делается. Зашли они в тёмную еловую чащу и видят: сидит на трухлявой колоде Ахрем, играет на дуде и даже не слышит, что они подошли к нему. Один из сторожей тронул его за плечо и говорит: «Во имя Отца и Сына! Что с тобой случилось? Для кого ты играешь в этом лесу всю ночь?» Едва сказал он это, дуда выпала из рук Ахрема, и сам он будто весь одеревенел, лицо почернело, слова вымолвить не может.

Взяли они его под руки, вывели из леса, посадили на коня и отвезли домой. Долго хворал дударь, а потом рассказывал про этот случай так.

Дескать, когда вышел он из корчмы и, напевая, возвращался домой, встретился ему на дороге кто-то, как будто знакомый, а по голосу и виду очень похожий на его кума, и так с ним заговорил:

— Откуда и куда идёшь, Ахрем?

— Был в корчме Пракседы, а теперь возвращаюсь домой.

— Так рано идёшь домой? Неужто тебе там было невесело? И Варька тебе уже не нравится? Статная девушка, а родинка на губе красит её больше, чем жемчуг богатую пани.

— Ах, кум, несёшь ты всякий вздор! Какой-то панич выдумал, что родинка красивая, а другие повторяют. Вот увидишь, что будет потом — она вырастет и так испортит ей лицо, что никто тогда и глянуть не захочет.

— Ай, кум, какой ты чудной! Откуда ты знаешь, что родинка испортит ей лицо?

— Сказал бы я тебе, да боюсь. Ловчий Михась, который любит её, — бешеный человек, хотел меня бить за сказанную правду, и Пракседа так налетела, что пришлось убегать из корчмы.

— Какую ж ты им правду сказал?

— Не говори только, кум, никому. Сказал я, что её дьявол поцеловал.

— Ха-ха-ха! Экий ты чудак!

Беседуя так, дошли они до деревни. В доме у кума горел огонёк и было полно гостей. Кум заводит дударя в хату, там много хлопцев и красиво одетых девчат, в косах у них широкие ленты разных цветов, на шнуровках блестят серебряные и золотые галуны; лица круглые, румяные, брови чёрные, глаза огненные. Ахрем с удивлением смотрит на них. Кум пригласил его сесть на лавку, угостил водкою, дал на закуску блинов. Окружили дударя девушки, улыбаясь и ласково глядя в глаза, просили, чтоб сыграл им какой-нибудь весёлый танец. Отказать невозможно. Ахрем стал забористо играть и притопывать ногой, а вокруг кружилось кольцо танцоров. Играл всю ночь напролёт, а ему казалось, что не больше часа. Но когда сторож тронул его за плечо и произнёс имя Отца и Сына, дом, кум и все гости во мгновение ока исчезли, и он тотчас увидел, что сидит в лесу на гнилой колоде. От усталости, ведь целую ночь дул в дуду, да от страху одеревенел он весь.

Понял Ахрем, что эту штуку с ним учинили по указке ловчего Михася, и решил отомстить. Нашёл какого-то человека, что умел чаровать не меньше Пракседы, и упросил его, чтобы тот вредил Михасю на охоте; и в самом деле, ловчий с той поры, завидев зверя даже всего в нескольких шагах, всегда промахивался. Поэтому над ним стали смеяться, и у панов потерял он милость.

* * *

— И чем же кончилась эта их взаимная ненависть? — спросил Завáльня.

— Большой бедой. Михась, мстительный человек, возвращаясь однажды с охоты с пустой торбой, встретил Ахрема, началась меж ними ссора, и он прострелил дударю правую ногу. Тот едва не помер от этой раны.

Вскоре после этой мести ловчий захворал, совсем ослабел, весь почернел, как труп. В имении доктор каждый день давал ему лекарства, но это не помогло — помер. А люди по-разному судили о том. Одни говорили, что была у него тяжкая сухотка, другие рассказывали, будто подлили ему что-то в питьё. На том свете Бог рассудит.

— Какое это небрежение, — сказал дядя, — что паны не хотят заботиться, чтоб их крепостные были набожными и жили в согласии, как братья. Ответят они перед Паном Богом! Как же можно было допустить охотника и дударя до взаимной ненависти и такой лютой мести? Ну, Авгинья, рассказывай дальше, что случилось с Варькой.

— Того панича, о котором я говорила, что заезжал в корчму Пракседы, больше не видели, да так и не доведались, кто он и откуда. Иные ж, которые хвалили красоту девушки и восхищались родимым пятном, что было у неё на губе, совсем перестали ходить к ней, и всё из-за взаимной ненависти дударя с ловчим. Родинка через несколько лет сделалась так велика, что уже начала её портить.

Соседи болтали меж собой: теперь Варька не выйдет замуж, останется стареть при матери, кто её возьмёт? Не такая уж она пригожая, какой была когда-то, и дурная слава о ней далеко разошлась по свету. Даже при самой Варьке, насмехаясь над ней, повторяли: «Жди, панна, шляхтича, приедет свататься к тебе в шикарном экипаже». Девушка, слыша такие едкие речи, всегда печалилась и тайком заливалась слезами.

Однажды в зимнюю пору полоцкий мещанин Якуб Плаксун, человек богатый (может, пан и знает его деревянный дом над самой Полотою, где стоит каменный столб со статуей святого Яна на верхушке). Да, так вот, ездил он по деревням, скупал лён, и случилось ему быть в том краю, где жила Пракседа. Несколько дней он прожил в корчме, увидел Варьку и та ему очень понравилась. Посватался он, и ни дочка, ни мать ему не отказали, ибо человек он был молодой, с добрым характером, имел собственный дом, да ещё и вольный, не крепостной.

Плаксун, получив согласие, поехал в имение, сообщил панам о своём намерении и отдал назначенные за выкуп девушки деньги. Паны охотно согласились, а дворовые, с издёвкой поглядывая на купца, говорили меж собой: «Подходящее у него прозвище, после свадьбы горько заплачет и будет тогда взаправду Плаксун. Чудной человек — женится на дочке злой бабы, а у той ещё и родимое пятно на губе, которое ничем не смоешь, оно и сейчас очень её портит».

Вскоре эта весть уже гремела по всей околице. С удивлением рассказывал сосед соседу об этом необычайном случае. Пошли разные пересуды да домыслы, но почти все держались того мнения, что добыла Пракседа этакое счастье дочке силой своих чар — наверное, поднесла мещанину с питьём что-то такое, от чего разгорелась в нём страсть к девушке. Некоторые, завидуя Варькиному счастью, очень плохо отзывались о ней при её наречённом, пророча большую беду. Но тот так её полюбил, что ничему не хотел верить.

Приехал Плаксун в Полоцк и, не откладывая свои намерения в долгий ящик, пошёл в монастырь к иезуитам. Исповедовал его ксёндз Буда,[150]По-видимому, речь идёт о Николае Будько (1780–1856). Родился он в д. Будоболь (возле села Оболь на р. Оболь в 38 км к юго-востоку от Полоцка), в орден иезуитов вступил в 1798 г., с 1800 г. преподавал в Полоцком коллегиуме, а с 1815 г. — в Петербургском иезуитском институте, умер в Тернополе. которого он уважал больше всех и с которым советовался в каждом важном деле.

— Как поживаешь, Якуб? — спросил ксёндз. — Давно тебя не видел, верно, уезжал из города по торговым делам?

— Зимою трудимся ради весны, чтобы было, чем нагружать струги, как Двина освободится ото льда.

— То правда, — промолвил ксёндз Буда. — Так, значит, закупил льна? Ты же его чаще всего возишь в Ригу. Не думаю, чтоб на этот товар была высокая цена. Слыхал я от отца-прокуратора,[151]Прокуратор — в данном случае — управляющий монастырским имением. что в Альбрехтово[152]Альбрехтово — имение иезуитов в 4 км к югу от Россон. и в иных наших имениях Полоцкого повета лён вырос очень хороший.

— Слава Богу. Думаю, что в этом году за такой товар и платить будут хорошо. Но вот! Ещё поведаю святому отцу: искал товар, нашёл и жену. Купил и то, и другое.

— Поздравляю! Так ты уже женат?

— Нет, добродий, только обручён. Она крепостная, и я заплатил деньги, чтобы выкупить её. Очень полюбилась мне эта девушка, спокойный и кроткий у неё нрав.

— Поздравляю, — говорит ксёндз. — Спокойный и кроткий характер — это большое достоинство женщины. А что была крепостная, так это ни ей, ни тебе никакого оскорбления не делает. Не высокое рождение облагораживает человека, а честная и добродетельная жизнь.

— Должен признаться святому отцу, — сказал Плаксун, — беспокоит меня, что много у неё недругов. Бог знает, почему говорят, якобы мать у неё чаровница, и дочка тоже со злым духом дружбу водит. Можно ли, отче, верить этим бредням? Я в корчме у её матери, Пракседы, жил целую неделю и ничего подобного не заметил.

— То правда, — сказал ксёндз, — что люди норовят побить грешников камнями, не думая о том, что сказал Христос: «Пусть кинет камень тот, кто без греха». Но нельзя и утверждать, будто на свете не бывает колдовства. Однако тому, кто взывает к Богу, нечего бояться. Перед венчанием помолитесь с наречённой и исповедуйтесь. Я тебя благословляю и препоручаю Божьей опеке. Вот, возьми два медальона с изображением Божьей Матери, они освящёны и сопровождаются отпущением.[153]См. прим. 91. Один — тебе, другой — твоей будущей жене. Живите с Богом, и Бог вас не покинет.

Плаксун, получив благословение от своего исповедника, приказал пошить для своей невесты шёлковое платье, накупил ей дорогих платков и лент, нанял городских музыкантов, пригласил много своих знакомых и друзей. С богатыми дарами и с многочисленными друзьями приехал он в дом наречённой.

Мать, отец, которого паны освободили от работы на день свадьбы, и дочка встретили его с несказанной радостью. Плаксун поднёс Варьке богатые подарки и медальон, которым благословил её ксёндз Буда. Приняла девушка всё это с благодарностью, ибо искренне оценила его любовь.

На другой день молодые перед венчанием выполнили, как надлежит, всё, что советовал ксёндз. Началась шумная свадьба. Пришли несколько хозяев из соседних деревень, дворовых паны тоже отпустили, собрались на праздник и другие любопытные с ближайшей округи. Все задумчиво посматривали на Варьку. Богато одета, лицо пригожее, а родинка на губе сделалась такой маленькой, что была едва заметна.

Заиграла музыка, молодёжь пляшет, за здоровье молодожёнов пьют вино, желают им богатства, счастья и долгих лет.

Шумные забавы не прекращались допоздна. Ночь была тихая, на чистом небе светили звёзды. Вдруг около полуночи услыхали гости громкое щёлканье кнута. Глянули в окно и видят: остановилась возле корчмы карета с шестёркой чёрных коней, на козлах кучер, а на запятках лакеи в богатых ливреях. Выбежали Плаксун и Пракседа с мужем, и тут же на глазах всех собравшихся карета, кони и лакеи исчезли. Плаксун с тестем вернулись в корчму удивлённые, Пракседа же — встревоженная и бледная, как покойница. И тут все гости увидели, что в окно пялится какое-то страшидло. Всех гостей охватил жуткий ужас. Бедная Варька едва не лишилась чувств, побледнела, вся дрожит.

Муж утешает её:

— Успокойся, Бог нас не выдаст.

И, повернувшись к гостям, просит, чтоб веселились и не обращали внимания на эти чудеса и страхи. Но тут за стеной завыла лютая буря, задрожал весь дом, вихрь сорвал с корчмы крышу. И не о веселье все думали в тот час, а читали молитвы. Гости из соседних деревень, как только начало светать, пошли по домам, а Плаксун с женою, тёщей и приятелями выехал в Полоцк.

Покинутая, без крыши, корчма и сейчас стоит пустая. Пракседа, отпущенная панами, жила при своей дочке и, говорят, совсем переменилась, стала набожной, каждый день слушала святую обедню, соблюдала посты, исполняла все религиозные обязанности и там же, в доме Плаксуна, окончила житьё.

А вот теперь прослышала я, что и Варька умерла. Ах! в Полоцке её все любили. Она была необычайно кроткая, с добрым сердцем, ни один убогий не ушёл из её дома без помощи и утешения. Родимое пятно, которое было у неё на губе, совсем исчезло, и говорят, была она красивая, как ангел.

* * *

— Но, паночек, — сказала кузнечиха, — болтаю и не замечаю, что уж стемнело. Придётся домой в позднюю пору возвращаться.

— Нынче вечер тихий и ясный. Нечего бояться, — ответил Завáльня. — А к тому же и до дома твоего не больше одной версты.

— Есть у меня просьба. Пан помогает людям, так, может, и мне сегодня не откажет.

— Помогать ближним — долг каждого человека, но лишь тогда, когда есть возможность.

— Близится Рождество, а так случилось, что не осталось у меня ни зерна жита. Будь добр, пан, удели хоть несколько гарнцев.[154]Гарнец — мера объёма сыпучих веществ. Казённый гарнец составлял 1/8 четверика или 3,28 л. Придёт весна, понадобятся хозяевам лемехи и другой железный инструмент, мой муж всё скуёт, и будет, чем заплатить пану. Или в другой надобности отслужим.

— Охотно. Твой муж — человек хороший и старательный. Панна Малгожата! прикажи, милостивая пани, дать Авгинье четверик[155]Четверик — мера объёма сыпучих веществ. Казённый четверик соответствовал 1/8 четверти, 8 гарнцам или 26,239 л. Однако в Витебской губернии использовалась и иная мера — старый (польский) четверик, который в разных местах губернии составлял 9, 10 или 16 гарнцев. жита, гарнец ячневой крупы и гарнец гороха. Это вам на кутью.

Кузнечиха поклонилась дяде и пошла с панной Малгожатой в кладовую.

Слепой Францишек

Темно на дворе, небо усеяно звёздами, недвижно стоят засыпанные снегом деревья, лишь мороз иногда трещит за стеною. Мой дядя, будто поджидая кого-то, посмотрел в окно и, обращаясь ко мне, сказал:

— Хорошая погода. Сдаётся, что гостей у нас сегодня не будет, так ты, Янкó, вспомни что-нибудь из своих мудрёных рассказов. Нынче ночь длинная, можно выспаться, пока займётся заря.

Подали ужин. Ещё сидя за столом, я уже думал, перебирая в памяти разные события древней истории; выбирал чудесные случаи, что могли бы прийтись по вкусу дяде.

После ужина, отправляясь отдыхать, он, как обычно, прочёл вечерние молитвы и, ложась в постель, спросил:

— О каких же богах и богинях будешь мне сегодня рассказывать?

— Расскажу, дядюшка, об основании города Рима.

— Не о том ли Риме, в котором живёт наш святой Отец? О! Это должен быть хороший и интересный рассказ.

— О том самом.

— Тогда рассказывай, буду слушать со вниманием.

Сперва я рассказал, что римляне происходят от троянского народа. Потом, начав от Проки, царя альбанцев, поведал про Амулия и Нумитора, про Рею Сильвию,[156]Янкó пересказывал историю, изложенную в книге Тита Ливия «История от основания Рима». Согласно ей, родоначальником римлян является Эней, который приплыл в Лаций после падения Трои. После смерти Проки из рода Сильвиев, царя города Альба Лонга, его младший сын Амулий лишил старшего брата Нумитора власти, убил его сына, а его дочь Рею сделал одной из жриц богини Весты, которые были обязаны в течение 30 лет блюсти обет целомудрия. о том, что она, будучи весталкой, родила от бога войны Марса двух детей-близнецов: Ромула и Рема, о том, как этих близнецов положили в корзину, и как плыли они по реке Тибр, а когда вода выбросила их на берег, то, услышав плач младенцев, прибежала волчица и кормила их из своих сосцов, будто собственных детёнышей.

Дядя мой дивился, что волчица проявила такое милосердие и сочувствие к детям, и сказал, прерывая рассказ:

— И в древние времена должны были быть волколаки. Верно, эта волчица сперва была женщиной и имела человеческую душу, иначе откуда бы в ней взялись такая любовь и сострадание? А может, и Бог милосердный сотворил чудо ради невинных детей.

Я рассказывал дальше, как близнецов нашёл Фаустул,[157]Фаустул — пастух, нашедший Ромула и Рема. как они выросли среди пастухов, а потом построили Рим на том самом месте, где река выбросила их на берег.

Во время этого рассказа залаяли собаки, и кто-то начал стучать в ворота. Прибежал батрак и сообщил, что приехал слепой Францишек.

Дядя мой тотчас же поднялся с постели и только зажёг свет, как заходит Францишек, правой рукой держась за проводника, а левою постукивая перед собой посохом, чтоб не зацепиться за что-нибудь.

— Слава Иисусу Христу, — сказал слепец, переступая порог. — А дома ли пан Завáльня?

— Дома, дома, — ответил дядя. Он с большой радостью приветствовал Францишека, сам снял с него тяжёлую зимнюю одежду, пригласил присесть. Потом приказал выпрячь лошадь, дать ей овса, а человека, который привёз слепого, напоить водкой и накормить. Также послал к панне Малгожате, чтоб поскорей приготовила гостю ужин.

— В каких краях ты был? Ведь уж больше полугода не видались. Знакомые не раз вспоминали тебя, всё говорили: «Где теперь скитается наш Францишек? Куда-то далеко заехал. Пусть ему всюду встречаются добрые, ласковые люди, и чтоб не довелось изведать бед в дальнем путешествии!».

— Всю Беларусь объехал и часть Инфлянтов.[158]Инфлянты — польское название Лифляндии. В XIX в. — Динабургский, Режицкий и Люцинский поветы Витебской губернии, населённые преимущественно латышами, ныне территория Латвии. Встречал и сердечный приём, и высокомерные речи, отзывчивые сердца и каменные.

— Инфлянты — край счастливый. Земля лучше родит, чем у нас. Там, говорят, и паны богаче, строят справные дворцы, а титулами по большей части всё бароны да графы.

— Я слепой, не видал их пышных дворцов. Знаю только, что там богатые паны не любят говорить с бедными людьми. А убогий и за всю свою жизнь слова от них не услышит.

— Ах! как это тяжко, когда человек бывает вынужден просить помощи у тех, кто не понимает, что есть на свете страдание.

— Но я уж больше не поеду далеко, — сказал Францишек. — Слава Богу, есть у меня благодетели и в этих краях. Вот пан Б. даровал мне островок в своём имении на озере Ребло.[159]Ребло (Реблио, Ребле, ныне — Ребельское озеро) — озеро в Пустошкинском р-не Псковской обл. в 19 км к востоку от Пустошки. Там у меня домик, сад и маленькое хозяйство. Мне этого довольно. Там и кости мои найдут покой.

— А! Знаю то озеро, бывал когда-то и на том острове, — сказал Завáльня. — и тогда ещё видел, что стоит там домик на пригорке. Вокруг шумели сосны и волны на озере, и хоть пейзаж там вокруг угрюмый, однако мне очень понравился.

— Хвалят те места, но меня, слепого, это не тешит. Шум лесов и вод наводит на меня скорбные мысли.

Долго ещё мой дядя беседовал с Францишеком. Наконец подали ужин. Он подвёл слепца к столу и, сев рядом с ним, старался, чтобы гость ни в чём не испытывал недостатка.

После ужина он приказал принести в комнату кровать и поставить возле своей постели. Потом взял меня за руку, подвёл к слепцу, рассказал ему, что я окончил школу у отцов-иезуитов, похвалил истории, которые я ему рассказывал, только, мол, трудные имена у языческих богов, никак их не запомнить. Наконец, попросил Францишека, чтобы и он рассказал что-нибудь из того, что сам слышал.

— Недолгой будет моя повесть, зато интересной, — сказал слепец. — Про дивную женщину, которую видали в разных концах Беларуси. Расскажу так, как слыхал от многих людей, которые говорили мне, что видели её вблизи.

Повесть шестая. Плачка

— Женщина та необычайно прекрасна. Одежда её бела, как снег, на голове чёрный убор, и чёрный платок накинут на плечи. Лицо хоть и смуглое от солнца и ветра, но красиво и приятно, очи исполнены чувства, и в них всегда стоят слёзы. Чаще всего она является в домах, где уже никто не живёт, в пустых церквях и на руинах. Видели её также под деревьями или посреди поля. После захода солнца она сидит на камне, сетует жалобным голосом и заливается слезами. Говорят, те, кто подходили к ней, слышали такие слова: «Некому доверить тайну сердца моего!».

Когда я ехал из Полоцка, один корчмарь рассказал мне, что невдалеке от дороги, за берёзовой рощей стоит пустой дом. Возле него остался лишь небольшой вишнёвый сад. Жил там когда-то крестьянин, которого паны выслали вместе со всей роднёй куда-то далеко, отобрав у него в имение несколько коров и лошадей, что принадлежали ему.

Как-то мимо того дома проходил убогий слепец, которого вёл маленький парнишка. Услышав печальное пение, они подумали, что там кто-нибудь живёт, и пошли туда просить милостыню. Заходят в хату, слепой запевает песню: « О, Спасiцелю, наш Пане ».

— Дом без дверей и окон, никто тут не живёт, — сказал парнишка слепому. — Даром только с дороги свернули.

Но тут посреди хаты появилась облачённая в траур женщина с печальным лицом и сказала им:

— Молитесь! Всюду есть Бог, который будет вам опорой.

Бросила слепому в шапку горсть серебряных монет и сразу исчезла.

Этот убогий ходил потом от дома к дому и показывал эти деньги, на которых с одной стороны были изображения королей, а с другой — Погоня.[160]Погоня — герб Великого княжества Литовского. Монеты с изображением польских королей и Погоней чеканились на Виленском монетном дворе при Сигизмунде I, Сигизмунде II, Сигизмунде III и Владиславе IV.

Невдалеке от дороги, когда едешь в Витебск, стоит пустая часовня. Там после захода солнца видели, как она плакала, сидя на пороге, и её печальный голос был слышен издалека.

Среди людей разное думали про эту плачку. Одни тревожились, что это видение — предвестие какого-то большого несчастья, войны, морового поветрия либо голода во всём крае.[161]Такое истолкование явления плачки можно видеть, например, в рассказе « Пóшасць и памŏрак » (Сержпутовский А. К. «Сказки и рассказы белорусов-полешуков: Материалы к изучению творчества белорусов и их говора», СПб, 1911). По деревням старые люди говорили меж собой об этой женщине, всегда предсказывая что-нибудь недоброе. Некоторые ж из молодых думали совсем иначе — доказывали, что там, где покажется та плачка, в земле, верно, зарыт клад.[162]Вероятно, данное предположение связано с поверием, изложенным, в частности, в чернорусской легенде «Появление кладов»: «Под землёю есть заклятые клады. Кто закопал их, тот и наложил зарок — навсегда ли оставаться там, или на известное время. В последнем случае, по истечении назначенного срока, им не лежится под землёю, и, если никто не отыщет, сами просятся, чтоб их взяли, и выходят на дорогу в виде людей. Деньги золотые являются человеком в жёлтом платье, серебряные — в белом, а медные — в коричневом» (Боричевский И. П. «Повести и предания народов славянского племени», ч. 2, СПб, 1841). И вся околица повторяла эти домыслы.

На краю той деревни жил убогий человек, который некогда обошёл весь свет. Вернувшись к своей родне, жил только милостыней. Он часто повторял им всем:

— Братья! Слёзы и жалобы этого призрака предрекают вам не золото и серебро. Эта женщина плачет на пороге того храма, который вы позабыли. Вы помышляете лишь о богатстве, а ждут вас бедствия и нужда.

Однажды, посмеявшись над словами этого старика, порешили: когда все будут спать, идти на то место, вырыть там яму и добыть деньги из земли.

Старая часовня стояла за четыре версты от деревни. И вот несколько молодых селян, прихватив с собой потребный для поиска кладов инструмент, поспешили туда, чтоб начать работу до того, как запоёт петух.

Пришли к часовне. Мрачный вид этого места наводил на них тревогу и страх. Невдалеке шумел густой еловый лес, откуда-то доносился тоскливый голос совы, и месяц очень редко показывался из-за чёрных туч. Часовня стояла на пригорке в тени нескольких берёз, будто могильный памятник.

Трудились всю ночь. В нескольких местах выкопали глубокие ямы, но нашли в земле только сопревшие доски и черепа. Поняли, что когда-то было тут кладбище, хоть сверху и не видно было уже никаких знаков, кроме нескольких торчащих из земли поросших мхом камней.

Летней порой ночи коротки, вот уже на востоке занялась заря. Все труды оказались напрасными. Засыпали они ямы и пошли домой.

Всходило солнце, в полях запел жаворонок, и мгла в воздухе уже исчезала. Видят, перед ними, невдалеке от дороги возле кустов лещины стоит плачка, обратившись лицом к востоку. В её руках развевается по ветру яркая лента, трепещет в воздухе, словно молния. Едва один из них произнёс — «Пошли скорее к ней!» — видение сразу исчезло.

На том месте, где стояла плачка, на ветке висело огромное осиное гнездо. Осы, что влетали и вылетали из этого гнезда, освещённые лучами восходящего солнца, сновали в воздухе, будто золотые искры.

— Послушайте моего совета, — сказал один из них, — давайте обвяжем осиное гнездо платком и пойдём, разбудим этого старого деда. Скажем, что выкопали из земли возле часовни клад и часть принесли ему. А когда он встанет с постели, кинем осиное гнездо ему в окно. Пусть побесится старый!

Все согласились на эту проделку. Разбудили деда, кинули в хату осиное гнездо, а сами, смеясь, быстро убежали.

Чудо неслыханное! Старик увидел пред собой рассыпанное по полу золото.[163]Подобная история приводится в рассказе « Нашоў грошы » (Сержпутовский А. К. «Сказки и рассказы белорусов-полешуков: Материалы к изучению творчества белорусов и их говора», СПб, 1911). Парни в ночь на Купалу искали цветок папоротника, но нашли только дохлую собаку. Раздосадованные, они решили подбросить её в окно старику, который их отговаривал. Как только они это сделали, оказалось, что то была не собака, а сумка с деньгами. Рассказывают, что пока он удивлённо смотрел на это, явилась пред ним женщина, та самая, которую видели плачущей на пороге старой часовни, и сказала:

— Возьми часть этого сокровища себе, а остальное раздай убогим. Бог заботится о моих страдающих детях.

Сказавши это, она сразу исчезла.

* * *

В Инфлянтах же был такой случай. В имении пана М. находятся руины какого-то древнего замка. Говорят, что в незапамятные времена стоял там город, потому как вода, стекая с гор, иногда размывает песок и обнажает фундаменты каменных домов. Там часто находят стеклянные или ржавые железные предметы, что в давности служили для украшения, части оружия, а изредка медные или серебряные монеты, что веками лежали в земле.

К тем руинам каждый вечер после захода солнца приходила плачка, она вешала на развалины того замка венки из полевых цветов, садилась на камень, и, ломая руки, заливалась слезами. Многие, слыша издалека её сетования, возвращались домой опечаленными и рассказывали об этом остальным.

Были и такие, кто, слыша причитания удивительной женщины, из любопытства подходили к ней в вечернем сумраке и из слов, которые услыхали, сумели понять лишь то, что какая-то несчастная мать плачет по своим детям. Но только хотели подойти поближе и спросить, кто она и что за беда с нею приключилась, как уже больше не видели её, и голос её не слышался до следующего вечера.

Никто не понимал, что это значит. Смутные догадки ходили по околице. Всюду говорили о ней, будто о дивной комете, что появляется на небе в виде огненной метлы. Хотели разузнать, где она живёт и откуда приходит, да всё напрасно. Будто некий дух нисходила она на землю, а потом исчезала в воздухе.

Говорят, что и сам пан М. не перечил этим дивным рассказам, ибо и он тоже однажды встретил её, возвращаясь поздней порою домой, и слышал, как она плакала на руинах замка. Было это для него непонятно, однако, поразмыслив, он поверил тем людям, что всю жизнь думают лишь о корысти и хотят, чтоб непостижимый дух открывал им золото да серебро, показывал клады, сокрытые в земле. И вот позвал он к себе эконома и дал ему такое распоряжение:

— Завтра соберёшь людей, и пусть начинают работать на руинах замка; там в земле должен быть клад. Этот странный и непонятный призрак, верно, хочет показать нам какие-то сокровища, которые вознаградят нас за труды и потраченное время, иначе его появление не объяснить.

— Я тоже слышал слова той плачки. Она оплакивает смерть каких-то несчастных детей, а про клады, спрятанные в земле, и не вспоминала. Эта тайна, которая нам недоступна. Мне сдаётся, тут какое-то предостережение и пророчество.

— Ты прямо как неясыть или сова, что пугает людей тоскливыми пророчествами. Я ничему такому не верю и не желаю изучать тайны этого привидения. Давно я собирался раскопать руины. Может, найдём там старинные предметы, для этого не жаль потрудиться. А коли правы те, кто думает, будто в обличии плачки является клад, так и это неплохо. Что бы там ни было, завтра всё сделать, как я сказал.

— А если этот клад проклят, если он во власти злых духов? Он ведь тогда не дастся в руки и будет опускаться всё глубже и глубже в землю. Ведь только время потратим, а коли и дастся он нам, то будет больше беды, чем добра. Слыхал я, что достали как-то из земли заклятые сокровища, так тем, кто взял из них хоть одну монетку, какая-то болезнь скрутила обе руки.

— Стыдно слушать. Плетёшь чушь, словно глупый мужик. Для меня ни одна монета лишней не будет.

— А отчего же тогда умные да богатые паны мучаются от тоски и болезней?

— Довольно. Соберёшь утром людей и отведёшь на руины замка. Я сам приеду и покажу, откуда начинать копать.

Эконом был из застенковой шляхты,[164]Застенковая, или околичная, шляхта — бывшие беспоместные дворяне, жившие в застенках (маленьких селениях, окружённых стеной, т. е. плотным забором, а также в кутах, т. е. однодворках). В некоторых областях Беларуси в начале XIX в. составляли до 15 % населения. хозяин хороший, но верил в то же, во что и простой народ. Пожал он плечами и пошёл выполнять панский приказ.

На самом восходе солнца на руинах замка, ожидая распоряжений, уже стояла толпа работников. Когда приехал пан М., то приказал копать глубокую яму на том самом месте, где всегда видели сидящую на камне плачку.

Яма была не глубже полутора локтей,[165]Локоть — мера длины, не имевшая строго определённой величины и составлявшая в различных местах Витебской губернии от 9 до 14 вершков (40–60 см). когда нашли каменный склеп. Чтоб отрыть со всех сторон засыпанные землёю стены, раскопали и вокруг. Работники трудились там несколько дней, отдыхали мало, лишь в полуденный зной. Наконец нашли железные двери. С обеих сторон этого склепа были маленькие оконца, на которых ещё крепко держались проржавевшие железные решётки.

Когда выломали двери и открыли склеп, куда несколько веков не проникал солнечный луч, то там было глухо, будто в могиле. Зашли с огнём, на всех напала тревога. Видят: и посреди склепа, и возле стен — повсюду в разных позах лежат скелеты. Кости рук и ног закованы в тяжёлые железные цепи. Онемели люди, глядя на этот ужас.

— Снимите кандалы с этих скелетов, — сказал пан М., — и отвезите ко мне. Нужно сохранить эти памятники минувших веков.

Отвезли кандалы пану. Он, показывая их своим гостям и соседям, хвастался, что нашёл в земле такие древние предметы, хотя по виду они были совсем похожи на нынешние.

Кости покойников люди собрали и погребли на ближайшем кладбище в одной могиле, пригласили попа и после богослужения поставили большой деревянный крест.

Говорят, что в тот вечер явилась плачка в своём обычном скорбном уборе, положила на могилу цветы и, встав на колени перед крестом, заливаясь слезами, читала молитвы. Люди видели её, но никто не подошёл к ней. Глядя издалека, они читали «Вечный покой»[166]«Вечный покой» — краткая молитва за усопших (« Requiem aeternam »). за души умерших.

Ещё несколько вечеров Плачка молилась и посыпала могилу цветами. Но теперь её уже там больше не видят.

* * *

На берегу Полоты, в пяти верстах от города, где эта река минует боры и через широкие поля приближается к Двине, тоже явилась та самая плачка. Видели её на пригорке, на заходе солнца, сидела она на камне, который лежал там в тени раскидистых берёз. Видели её крестьяне, идучи по домам после дневной работы, и путники, которые возвращались вечерней порой из города.

Разошлась весть про это чудесное явление. Люди, как и везде, по-разному судили об этом случае, но большинство держалось мысли, что там лежат зарытые в земле сокровища.

В Полоцке некоторые говорили, что окрестности города и в давние времена постоянно были театром войн. Сохранилось предание, что когда-то в этих местах потерпело поражение некое войско. Опасаясь, как бы их казна не досталась неприятелю, всё золото и серебро ратники зарыли на том пригорке и положили сверху большой камень, чтоб указывал место на тот случай, если кто-нибудь из них вернётся отыскать спрятанный клад. Но прошли века, а камень лежал на том же месте, а под ним нетронутые сокровища.

Слыша такие разговоры, несколько парней, что жили в Полоцке, уговорились пойти ночью на тот пригорок, вырыть клад и поделить поровну. Взяли необходимый инструмент и, когда все спали, вышли за город.

Ночь была погожая, небо усеяно звёздами, и полная луна светила в вышине. Шли тихо и осторожно, чтобы ни с кем не повстречаться по дороге. Минули костёл святого Ксаверия, где покоится прах монахов и обывателей этого края. Услышав голоса перекликающихся у Спаса сторожей, они свернули с дороги и долго шли берегом реки до назначенного места.

Пришли на пригорок, нашли большой камень. Половина его была в земле, а верхняя часть покрыта сухим мхом. Камень окопали по кругу, общими силами сдвинули с места и стали вбивать глубоко в землю железный штырь. Вдруг тот звякнул так, будто ударил своим острым концом в какую-то металлическую пластину. И впрямь тут клад — стали рыть землю.

Трудились долго, часто пробовали землю штырём. Клад был неглубоко, но земля несколько раз осыпалась со всех сторон и заваливала яму. Некоторое время парни стояли удивлённые, им казалось, что заклятые сокровища сами закапываются в песок, не желая даваться им в руки.

Покуда совещались, что делать, с востока набежали чёрные тучи, затянули всё небо, и луна скрылась в густых облаках. Стало так темно, что они едва могли видеть друг друга. Заморосил дождик.

— Сейчас песок немного промочит, и работа пойдёт быстрее, — сказал один из парней. — Давайте не терять время понапрасну.

И, подбадривая друг друга, все вместе начали копать. Яму вырыли длинную и широкую, такую, что уже так просто не осыплется.

Лопаты лязгнули о какую-то металлическую пластину.

— Котёл! Котёл с деньгами! — закричали все радостно, но, когда окопали вокруг и хотели поднять его из земли, увидели, что это не котёл, а тяжёлый железный панцирь. Он покрывал грудь скелета, сбоку от которого лежал меч, а на черепе — железный шишак. Стоят парни, задумались, видя, каким дивным образом обманула их судьба.

Тут один самый смелый говорит:

— Давайте бросим этот скелет, а доспехи возьмём себе. Пусть хоть они будут памятью о наших ночных трудах.

Только собрались это сделать, как вдруг пригорок осветила молния. Видят: стоит огромный великан в железных доспехах, держа над их головами сверкающий меч. Ужас пронзил сердца, землю потряс удар грома. А великан произнёс такие слова:

— Никчёмные! Злату и сребру предались вы всеми мыслями своими! Помышляя лишь о богатстве, вы оскорбили прах богатыря, который со славою окончил тут жизнь свою. Воссияет заря воскресения мёртвых, и падёт на вас позор пред лицом всего мира!

В тучах прогремел гром, и великан пропал с глаз.

Страх потряс парней до глубины души, долго стояли они онемевшие, словно ночные призраки. В свете молнии снова увидели перед собой засыпанную песком яму, и показалось им, будто земля на этом месте нетронутая.

Бросили на пригорке и штырь, и лопаты; забыли, какая дорога ведёт в город; бежали прямо через луга да засеянные поля, и казалось им, что тот великан с мечом в руке долго гнался за ними.

На рассвете вернулись в город. Все обессиленные, с бледными лицами, будто измученные тяжкой хворобой. Со страхом вспоминали произошедшее, рассказывали другим, но не все им поверили.

После этого случая плачку видели в разных местах в окрестностях города. На кладбище, посреди которого стоит каменный костёл святого Ксаверия, ходила она, ломая руки, от одной могилы к другой, иногда молча стояла у надгробий, будто каменная статуя. Многие из тех, что проходили ночной порою мимо этих мест, убегали в испуге, будто от упыря, и рассказывали другим об этом диве.

Видели её и у костёла святого Казимира. Сидела она перед дверьми этого храма от заката аж до восхода солнца. Не раз плакала, сидя на камне, а то и в поле или на берегу Двины. Но её плач и сетования мало кому трогали сердце. Мало было таких, что, подняв очи к небу, взывали к милосердию Божьему. Одни не обращали внимания, другие мечтали о кладах.

* * *

— Как мне думается, — сказал Завáльня, — это предостережение для людей, чтоб исправили свои нравы. Но, увы, люди ныне стали такие разумные, что каждая вещь им и так понятна, ни в какие чудеса не верят, клады им подавай, чтоб, не трудясь, иметь всё, что придёт в голову. За золото продадут всё, что наши отцы ценили дороже жизни.

— А всё же было б неплохо отыскать клад, — сказал я. — Богатый человек может сделать немало добра.

— Богатый человек может сделать много добра, это правда, — сказал дядя. — Но пусть он сперва научится познавать и любить то, что есть добро. Тогда Бог и сделает его достойным распорядителем сокровищ земных, как того старого человека, которому в окно кинули осиное гнездо, и оно на его глазах превратилось в золотые монеты. Люди гонятся за богатством не для того, чтоб делать ближним добро, а чтобы вообще ничего не делать либо, что ещё хуже, чтоб вредить. Но что же дальше?

* * *

— Когда некоторые наши богатые и учёные паны, — продолжил Францишек, — путешествуют в дорогих экипажах, либо во время охоты с гончими псами проезжают по горам и густым лесным чащам, эта плачка часто встречает их в образе сироты в убогой крестьянской одежде. В молчаньи обращает она к ним голубые, залитые слезами очи, будто моля их о милости, но никто из этих панов не обращает на неё внимания.

Неподалёку от озера Ребло, где на острове стоит ныне мой домик, если пану Завáльне известны те края, верно, видел он Почановскую гору,[167]См. прим. 10. она там выше всех остальных гор. Склоны её поросли лесом, а на самой вершине есть ровное и гладкое место. Про эту гору среди людей ходят разные рассказы. Говорят, что когда-то там стоял монастырь и была церковь. И хоть не видно теперь никаких знаков, рассказывают, будто из-под земли там порой слышатся пение и звон колоколов.

Иные говорят, что однажды на вершине этой горы, ночью, в своём скорбном уборе, упав на колени, поднимая руки и очи к звёздам, со слезами молилась плачка. Перед нею открылось небо, в вышине разлился ярчайший солнечный свет, в лесах и на полях проснулись все птицы и звери, и из слёз этой женщины возник родник живой воды.



С той поры тот, кто впервые придёт на вершину Почановской горы, не слыхав раньше об этом чуде, найдёт родник чистейшей воды, недалеко от которого стоит печальная сирота в крестьянской одежде. Коли напьётся он из этого родника и поймёт, кто такая эта сирота, то станет пророком, все тайны мира увидит он с вершины этой горы.

Поднимались люди на гору. Были среди них такие, что видели родник и печальную сироту, однако пренебрегли простой водой и отвернулись от деревенской девчонки. Прослышав потом от других про эти чудеса, поднимались на гору во второй раз, но уже не встречали никого, и места, где был тот родник, найти не могли.

— Неужто та самая плачка, которую видели в окрестностях Полоцка и в других уголках Беларуси, является в образе крестьянской сироты?

— Точно, та самая, — сказал слепой Францишек, — но спесивые и корыстные люди не поняли, кто она, хотя по всему краю является она в облике плачки и деревенской сироты.

— Ты, Янкó, человек учёный, а понимаешь ли, кто была та плачка?

— Чудо можно постичь сердцем, а не наукой.[168]В современном белорусском литературоведении образ плачки, проходящий сквозь всю книгу Барщевского, принято расшифровывать как саму Беларусь, оплакивающую своих детей, белорусов (см., например: Хаўстовiч М. В. « На парозе забытае святынi: Творчасць Яна Баршчэўскага », Мн., 2002). Между тем, в белорусском фольклоре этот образ однозначно интерпретирован как Богородица. Например, в рассказе « Поп и пустэльник » говорится следующее: « адна маладзица пашла ў лес па грыбы, ци моо рваць ягады да й сустрєла там такое дзиво, што й не разсказаць. Идзе гэто ена й бачыць, аж седзиць на камени вельми гожая маладзица. Ена трымае на ланé снŏп буйнаго жыта да так плачэ, што аж заливаетца. Маладзица папытала, чаго ена плачэ, а тая й каже — як жэ мне не плакаць, кали я ведаю, што будзе велики ураджай, але не будзе каму его спашываць. — Спалохаласа тая маладзица да й пытае, што рабиць? — Малецеса — каже гожая маладзица, — малецеса, як умееце. И я буду за вас малитца. — И зникла. Пышла тая маладзица да гасподы да й разсказвае, якое ена бачыла дзиво. Дагадалиса людзи, што гэто была Божая Маци » (Сержпутовский А. К. «Сказки и рассказы белорусов-полешуков: Материалы к изучению творчества белорусов и их говора», СПб, 1911). Интересно, что записана эта история в 1883 г. в д. Чудин Слуцкого уезда от рассказчика Дудара, при этом сам рассказчик, которому в это время было уже « больш капы [т. е. шестидесяти] гадоў », слышал её от своего деда, когда « ещэ без парток бегаў ».

Мы ещё некоторое время говорили о плачке, а потом запел петух.

— Заполночь уже, — сказал слепой Францишек. — Дозволь, пан Завáльня, отдохнуть страннику.

— Большое спасибо, — сказал дядя, — чудесная повесть.

Он потушил огонь, а я удалился в свою комнату и грезил о плачке, покуда петух не запел во второй раз.

Сын Бури

На мглистом небе вставало солнце; сильный мороз разрисовал окна ледяными узорами. В печи горели берёзовые дрова. Завáльня и слепой Францишек сидели у огня, беседуя о знакомых соседях, о богатых и бедных, о скитальцах, что бродят по свету, о счастливом и горемычном житье, о предзнаменованиях и непонятных чудесах.

— Зимою, — сказал Завáльня, — заезжают сюда люди, и лишь в эту пору выпадает случай, чтоб кто-нибудь рассказал мне, что творится на свете, а весной и летом живу тут, как отшельник. Вижу вокруг только воды да тёмные леса, лишь иногда охотничий рожок и выстрелы доносят весть о приближении гостей. Выходят сюда на отдых из лесов местные паничи с компаниями охотников, но от них не услышишь такого, что могло бы занять мысли. Их разговоры лишь о породах собак и коней.

— Я всю свою жизнь провёл в скитаниях, встречал людей с разными понятиями и чувствами. Будучи слепым, я не вижу их лиц, и в моём воображении они предстают в виде неких страшных или дивных духов. Их разговоры, всплывая в моей памяти, напоминают, какими разными путями ведёт нас Провидение по жизни к вечности, где чаем мы отдыха, утешения и вознаграждения.

— Речи людей, терпящих страдания, доходят до сердца и надолго остаются в памяти. И как скучны те паны, что проводят всю свою жизнь среди весёлых забав и рассказывают анекдоты, желая показать свой разум и потешить других!

— Как-то в дороге встретил я пилигрима. Не ведаю, кто он был и откуда, называл он себя Сыном Бури. Из разговора с ним я понял, что испытал он в жизни немало страданий, но не грехи волновали и преследовали его думы, а иное понимание счастья.

— Рассказал ли он о своей жизни? Какой странный человек! Называл себя Сыном Бури.

— Он говорил со мною несколько часов.

— Должно быть, в самом деле, интересный был разговор?

— Расскажу, как было. Застигла меня в дороге буря, хлынул дождь, поднялся сильный ветер. Мой проводник, не заметив нигде поблизости ни корчмы, ни деревни, погнал коня к густому лесу, чтоб укрыться от ливня хотя бы под ветвями деревьев. Вокруг шумел лес, пошёл дождь с градом, раскаты грома наводили тревогу. Накрыв голову плащом, я читал молитвы под кровом густой ели.

— Неподалёку от нас кто-то идёт, — сказал мой товарищ. — Странствует он пешком, на нём бурка, на плече посох с узелком, смотрит в небо. Сдаётся мне, что гром и молнии не страшат его, а забавляют. Лицо его опалено солнцем, но бледное, будто он измучен долгой дорогой.

— Может, это какой-то чужеземец идёт через Беларусь дальше на север.

— С бурки течёт вода, но он будто не обращает на это внимания. Идёт неторопливо по дороге в нашу сторону.

— Верно, такая буря для него не впервой, — сказал я. — Привык к невзгодам.

Пилигрим, услыхав мои слова, отозвался:

— Не первая для меня эта буря, и к невзгодам я привык. И ещё более скажу: люблю слушать шум ветра, люблю смотреть на волны чёрных туч и на пожары молний.

Подошёл ко мне и говорит:

— Справа от этих лесов видел я на горе каменный дворец. Не знаешь ли, чьё это имение?

— Я не местный житель, да к тому же слепой. Все эти пейзажи сокрыты от меня.

— Так ты слепой. Живёшь на свете, не видя его. Горька такая жизнь!

— Что ж делать, Бог послал мне это несчастье, остаётся терпеливо сносить его.

— Так ты умеешь терпеть? О! Тогда ты счастливый. Я так не могу, хоть странствую по всему свету один, без проводника.

— И что ж погнало тебя в дальний путь?

— Такова моя судьба. О! Если б ты имел глаза, следы страданий на моём лице многое поведали бы тебе обо мне.

— Из каких ты краёв и как зовут тебя?

— Из далёких краёв, а имя моё Сын Бури.

— Странное имя!

— Нет тут ничего странного. В пышном дворце, окружённый множеством слуг и льстецов, живёт сын счастья. Он светел и холоден, как слиток золота, с презрением взирает он на своих подданных, которые должны, словно пчёлы, для его выгоды и утехи собирать на лугах мёд. В халупе под соломенной крышей, живёт сын страдания, для него мир покрыт непроглядной мглою, всем существом он привязан к тому клочку земли, что кормит его и одевает. Я — сын родителей, которых преследовали буря и непокой. Мой отец не смог разорвать железных кандалов, которые несколько лет сковывали его руки и ноги. Нескончаемые слёзы и жалобы матери моей, когда был я ещё в её утробе, отпечатались на всей моей натуре. Я родился с отметиной несчастья на челе.

— Ты похож на ту плачку, — сказал я, — о которой я слыхал, что она недавно являлась в разных местах, заламывая руки и заливаясь слезами.

— Слыхал ты, да не видел её, ибо лишён глаз.

— И те, что видели её, не поняли и до сих пор не ведают, кто она и откуда.

— Не поняли, — сказал он, — ибо никто о ней не думал. Ах! Как быстро минуло то время, когда я знал лишь цветущие поля и рощи, что окружали убогий домик моих родителей. Любил в одиночестве бродить по горам и лесам, каждое деревце и цветок пробуждали во мне милые мечтания. О, прекрасная богиня! ты встретилась мне тогда в платье всех цветов радуги с венком на голове, с высоких гор показала ты мне далёкий мир, над которым под облаками парили орлы. С того часа этот чудесный образ занял все мои мысли и чаяния. Решил я лететь далеко и высоко и посмотреть, что творится на свете. Но, ах! ты исчезла с моих глаз, и я скитаюсь по воле бури!

— И кто ж была та Богиня, про которую ты вспомнил сейчас?

— Та самая, которую ты называешь плачкою.

— Так ты её знаешь?

— Я бывал в дальних странах, среди чужого народа её печальный голос всё время звучал в моих ушах. Переплывал моря, и шумные волны не могли заглушить её грустной песни. Всюду она была моей единственной мечтой… Но, вот уже ветер разогнал тучи. Прощайте. До захода солнца я буду далеко.

Он пошёл — но его странное имя и печальный рассказ так запали мне в голову, что несколько ночей, вспоминая дивный характер этого человека, я не мог заснуть.

— И ты никогда больше его не встречал?

— Даже не слыхал, чтобы кто-нибудь вспоминал о нём.

— Бедняга! будет скитаться по всему свету и всюду терпеть страдания. Почему ж он не обратится к Богу? Провидение воскрешает надежду. Бог утолил бы его печаль.

Буря

Пока дядя со слепым Францишеком беседовали, вспоминая разные случаи из своей жизни, наступил вечер. В декабре день короток, после обеда прошло не так много времени, а в комнате уже потемнело, и за стеной вдруг послышался шум ветра.

— Погода меняется, — сказал дядя, глядя в окно. — На небе густые облака, не видать ни одной звезды, и месяц теперь поздно всходит; ночь будет тёмная, ветер, видать, северный, ибо мороз ничуть не ослаб.

Буря всё усиливалась; ветер поднял снег в воздух; беспросветная мгла и ночная тьма покрыли всю землю, у дверей и окон быстро намело высокие сугробы.

— Сейчас люди возвращаются с Полоцкой ярмарки, — сказал дядя. — На озере уже, верно, замело дорогу.

Говоря это, он поставил на окно свечу.

Тут на дворе начали лаять собаки. Дядя надел шубу и сам пошёл послушать, не раздадутся ли голоса путников, заплутавших на озере. Но быстро вернулся, говоря:

— Надо сделать иначе, а то буря подняла в воздух столько снега, что огонь в окне едва виден.

Сказав это, он зажёг в фонаре свечу и вдвоём с батраком накрепко привязал его к высокой жерди возле самых ворот.

Вернувшись в комнату, сказал он Францишеку:

— Моё жилище как порт на морском берегу; должен я в каждую бурю спасать от беды заплутавших путников.

Когда произнёс он эти слова, панна Малгожата, что тоже была в комнате, не могла больше скрывать своего гнева, давно накопившегося на всех этих гостей, которые Бог знает откуда съезжаются на ночлег, вводят хозяев в неслыханные расходы и беспокоят по ночам.

— Собирается тут целая ярмарка, — сердито сказала она, — уже невозможно спокойно заснуть. Всё здоровье истратила.

— Ты, милостивая пани, гневаешься, ибо ничего не понимаешь, — ответил дядя. — А может, пан Мороговский с детьми в дороге? Такая буря! Не дай Бог, случится какое-нибудь несчастье.

— Я сама слышала, что Мороговский обещал приехать на самую кутью, а это только завтра будет. Сегодня он ночует недалеко от Полоцка.

— Это, милостивая пани, не твоя забота. Я лучше знаю.

— Не моя забота? Так ведь мне ж приходится думать, чтобы был напечён хлеб и обед приготовлен, чтоб было чем накормить толпу этих бурлаков,[169]Бурлак — в данном случае — крестьянин, идущий на чужбину на заработки. бредни которых ты так любишь слушать. Скоро сами по миру пойдём.

— Ты, милостивая пани, не знаешь ни веры, ни любви к ближнему, — сказал дядя с гневом. — Жалеешь для людей хлеба, забывая о том, что всё, что у нас есть — от Бога, и за дары земные приобретаем мы спокойную совесть и надежду на доброе будущее. На тот свет мы с собой ничего не заберём, и тяжко грешат алчные, что не верят в Провидение Господнее.

Панна Малгожата вышла из комнаты. Мой дядя обратился к слепому Францишеку:

— Слышишь, пан Францишек, как порой люди жалеют чужого, а своё им, наверно, вообще дороже жизни. Им кажется, что они никогда не умрут; на целую вечность хотят обеспечить себя на этой земле. Не так думали мои родители, царствие им небесное. Помню, когда мне было ещё не больше восемнадцати лет, мой отец купил в Полоцке сукна, локоть стоил тогда пять злотых,[170]Злотый — денежная единица Речи Посполитой, равная 30 грошам. В Российской Империи соответствовала 15 копейкам. приказал пошить мне капот,[171]Капот — долгополый кафтан. дал пояс и сказал такие слова: «Иди по свету, ищи свою судьбу, твои предки не оставили нам имения, и нам нечего оставить тебе в наследство. Благославляю тебя, зарабатывай на кусок хлеба и будь добрым человеком: Провидение Божие тебя не покинет. Люби ближних и живи в согласии с людьми. А коли встретятся тебе в жизни горести, сноси их терпеливо. Станешь служить, будь верным и трудолюбивым, всегда помни пословицу: как постелешь, так и выспишься. Коли милосердный Бог даст тебе хорошую судьбу и сделает распорядителем своих земных даров, не жалей их для ближних, помни, что милостивые помилованы будут и унаследуют царствие небесное[172]Аллюзия на Нагорную Проповедь (Матф. 5).».

Потом, увидав слёзы на глазах моей матери, сказал:

— Ты не плачь, милостивая пани, он в молодости потерпит, и будет счастлив.

Приняв благословение и всегда держа в памяти отцовский наказ, с узелком за плечами и с посохом в руке оставил я родительский дом. Перво-наперво направился к комиссару[173]Комиссар — управляющий имениями богатого землевладельца. Ему подчинялись экономы отдельных имений. князей Огинских просить протекции. Тот принял меня на службу, приказал приучать руку к письму и учиться регистратуре. И я в скором времени понял весь этот порядок, своей старательностью всегда старался заслужить хорошую репутацию. С интересом слушал разговоры о хозяйстве и, когда уже почувствовал, что и этим могу заняться, попросил пана комиссара, чтоб через его инстанцию получить место эконома в каком-нибудь княжеском фольварке.

— Ты ещё молод, — сказал комиссар. — Чтоб вести хозяйство в имении, одного старания мало, нужно иметь побольше опыта, хорошо знать свойства земли, где какое зерно посеять, знать время, когда сеять горох, пшеницу, ячмень или овёс, а что трудней всего: предвидеть перемену погоды, когда настанет час сенокоса. О! тут хозяину надо показать разум, чтоб скошенная трава не сгнила на лугах.

— Добродий, — говорю я, — ведь каждый же хозяин учился на практике, а коли не хватит мне прозорливости в каких-нибудь трудных делах, спрошу совета у людей, которые старше и опытней.

— Хорошо, пан Завáльня, — сказал комиссар. — Поговорю об этом с князем, только смотри, чтоб мне не пришлось краснеть за тебя.

— С Божьей помощью оправдаю рекомендацию пана комиссара.

Вскоре мне дали место эконома в имении Могильно.[174]Могильно — деревня на берегу оз. Могильно в 17 км к западу от Пустошки (ныне — Псковская обл.). Назначили мне тридцать талеров[175]Талер — денежная единица Речи Посполитой, равная 8 злотым или 240 грошам. годовой пенсии, позволили держать пару лошадей специально для разъездов по деревням, и я приступил к своим обязанностям с великим усердием, чтобы оправдать рекомендацию пана комиссара и заслужить хорошую репутацию и благосклонность у князя.

Милосердный Бог благословил мои труды, заботы и старания. Наступило лето; на полях всё уродилось хорошо, жито выросло такое густое и буйное, что когда человек шёл по дороге через ржаное поле, то едва можно было увидеть его шапку. На пшеницу, овёс и ячмень любо было глянуть. Всюду колосья качались на ветру, будто волны на озере.

Однажды, когда солнце уже клонилось к вечеру, был я на лугу, где работники проворно сгребали сено. Я хотел, чтобы ничего не оставалось на завтра, ибо над лесом показались тучи, и вдалеке слышался гром. В это время князь на коне возвращался с охоты через имение Могильно и тешился, видя всюду на полях хороший урожай. Он подъехал к работникам, и слышу я — зовёт меня к себе:

— Пан Завáльня! Пан Завáльня, подойди, милостивый пан, ко мне!

Я, как мог быстрее, подбежал к нему.

— Очень меня всё радует, — сказал князь. — Ты старательный и хороший хозяин; любо посмотреть — в этом имении урожай намного лучше, чем в остальных.

— Милость Божья, ясновельможный князь, — отвечаю, — лето тёплое, и дождик довольно часто орошал землю. Надеюсь, и обмолот не подведёт, жито отцвело хорошо.

— Это правда, что лето хорошее, но при этом вижу и большую старательность. Спасибо, спасибо, пан Завáльня.

Сказавши это, князь поехал дальше, а я вернулся к работникам.

Через несколько дней после того случая комиссар поздравил меня, ибо князь приказал прибавить к моей пенсии ещё десять талеров. С тех пор, получая ежегодно сорок талеров, я мог жить спокойно и родителям своим помогать, покуда Бог позволил им жить на этом свете.

Князь был господином старосветским, набожным и добродетельным, царствие ему небесное, я всегда молюсь за его душу. Для слуг своих он был отцом; бедных и несчастных утешал и помогал им.[176]По всей видимости, в рассказе Завáльни речь идёт о Михаиле Казимире Огинском (1731–1801), гетмане Великого княжества Литовского, который прославился строительством канала, носящего его имя, между реками Щарой (приток Немана) и Ясельдой (приток Припяти), соединившего бассейны Балтийского и Чёрного морей. Владел обширными имениями в Беларуси, главная его резиденция находилась в Слониме. О том, как Огинский помогал своим крепостным, можно судить, в частности, по свидетельству Гаврилы Романовича Державина, которого Павел I в 1800 г. послал в Белорусскую губернию с инспекцией по поводу начавшегося там голода. В «Записках из известных всем произшестиев и подлинных дел» тот сообщает: «Державин, приехав в Белоруссию, самолично дознал великий недостаток у поселян в хлебе или, лучше, самый сильный голод, что питались почти все пареною травою, с пересыпкою самым малым количеством муки или круп. В отвращении чего, разведав, у кого у богатых владельцев в запасных магазинах есть хлеб, на основании [указа] Петра Великого 1722 г., [велел] взять заимообразно и раздать бедным, с тем чтоб, при приближающейся жатве, немедленно такое же количество возвратить тем, у кого что взято. А между [тем], проезжая деревни г. Огинского, под Витебском находящиеся, зашёл в избы крестьянские, и увидев, что они едят пареную траву и так тощи и бледны, как мёртвые, призвал прикащика и спросил, для чего крестьяне доведены до такого жалостного состояния, что им не ссужают хлеба. Он, вместо ответа, показал мне повеление господина, в котором повелевалось непременно с них собрать, вместо подвод в Ригу, всякий год посылаемых, по два рубли серебром. „Вот“, сказал при том, „ежели бы и нашлись у кого какие денжонки на покупку пропитания, то исполнить должны сию господскую повинность“. Усмотря таковое немилосердное сдирство, послал тотчас в губернское правление предложение, приказал сию деревню графа Огинского взять в опеку по силе данного ему именного повеления. Услыша таковую строгость, дворянство возбудилось от дремучки или, лучше сказать, от жестокого равнодушия к человечеству: употребило все способы к прокормлению крестьян, достав хлеба от соседних губерний» (Державин Г. Р. Сочинения. Т. VI. — СПб, 1876).

Прослужив лет пятнадцать у такого благородного и доброго пана, я взял в аренду маленький фольварочек. Не жалел людям хлеба, мои ворота были открыты для соседей и путников; женился и купил этот клочок земли и домик, в котором теперь живу.

Пока дядя рассказывал о своей жизни, на дворе залаяли собаки, кто-то громко постучал в ворота и закричал:

—  Гаспадар, гаспадар, атчынi вароты, пусьцi нас хоць пагрэцца, саўсем прастылi, баранi Бог, гэткая бурная ноч .

Батрак отворил, и, скрипя на морозе, заехало несколько возов. Спросили, кто тут живёт?

— Пан Завáльня, — ответил работник.

В людскую вошли несколько проезжих, дядя послал меня, чтобы я позвал к нему панну Малгожату; когда та пришла, сказал ей:

— Не гневайся, милостивая пани, на путников. А если бы кого-нибудь из нас застала в дороге такая буря? Никому не хочется погибать на озере, постарались бы как можно скорей добраться до тёплой хаты. Жизнь каждому дорога; человек, как может, спасается от беды; и крепко ответит перед Паном Богом тот, кто закрывает двери пред несчастным. Дай, милостивая пани, им поужинать, не беспокойся чересчур о будущем. Хлеб насущный посылает нам Провидение Божье.

Сказав это, он и сам пошёл в людскую.

Прошло полчаса. Дядя возвратился, беседуя с одним из путников. Тот был в старом сюртуке из некогда доброго зелёного сукна, голова стрижена коротко, густые бакенбарды и усы. Выражение его лица и весь облик говорили, что он не простой крестьянин, а долго служил в имении.

— И что за причина, — сказал дядя, — такого дальнего путешествия? Это ж не шутка, объехать все углы Инфлянтов и Курляндии.[177]Курляндия — Курляндская губерния, ныне часть Латвии.

— Пан знает эту простую пословицу, — сказал путник, — за дурнай галавой i нагам не упакой . Вот точь-в-точь такова и моя теперешняя поездка. Пришёл в голову моему пану прожект завести суконную фабрику; думал, что таким способом добудет золотые горы. Отговаривали его соседи, которые хорошо понимали в этом деле: «Не с фабрик надо начинать белорусским помещикам, чтоб улучшить свою жизнь, а с земли, ибо сельское хозяйство у нас приносит больше дохода. Надо стараться заводить скотину, удобрять поля, расширять сенокосы. И крепостных своих вести к лучшим моральным устоям, чтоб любили родину свою. Не притеснять, не присваивать себе их собственность, меньше строить кабаков и стараться держать в запасе побольше хлеба».

От этих советов не было никакого толку, пан заложил в банке бóльшую часть имения, накупил машин, затратив на это огромные деньги, привёз иноземца-фабриканта, часть крепостных послал в столицу учиться наукам, потребным в этом ремесле, а других — зарабатывать деньги на поддержание фабрики. Тем временем в хозяйстве везде — большущие убытки, крестьяне дошли до ужасающей нищеты. Я сам часто слышал, как в поле пели песню, что была знаком полного отчаянья:

Ня будзем жыцi,

Пойдзiм блудзiцi;

Слецця [178] Слецце  — плоды, овощи. худые,

Паны лiхiе

Кароў пабралi,

У двор загналi,

Нет хлеба, солi,

Нет шчасьця, долi,

Поля пусьцеiць,

И не чым сеiць,

Ня будзiм жыцi,

Пойдзiм блудзiцi.

И в самом деле, за один лишь год почти треть крепостных бросили свои хаты и пошли бродить по свету.

Понял пан свою ошибку, ибо и фабрика его, не будучи ещё как следует устроена, начала уже приходить в упадок; не хватало денег на закупку шерсти, на привоз заграничной краски, на выплату пенсии фабриканту, все надежды пошли прахом.

Тут дошла весть от людей, которые ездили с товарами в Ригу, что они встречали там некоторых крепостных из нашей волости и говорили с ними. Пан сей же час послал меня, чтоб я с помощью тамошних властей вернул их обратно.

Органист из Россон

Во время этого разговора неожиданно открылась дверь, и зашёл весь обсыпанный снегом органист из Россон; едва ступил на порог, воскликнул зычным голосом:

—  Laudetur Jezus Christus .[179] Laudetur Jezus Christus ( лат. ) — «Слава Иисусу Христу» — приветствие при встрече, распространённое среди католиков. Поздравляю с наступающим Рождеством! — и положил на стол свёрток разноцветных облаток.[180]Здесь имеются в виду рождественские облатки — пресные хлебцы прямоугольной формы.

— А! Большое, большое спасибо! — сказал дядя. — Ждал пана Анджея и уже думать начал, что в этом году он, может забыл, где живёт Завáльня.

— Как можно забыть про пана Завáльню, особенно в такую жуткую бурю, когда завидишь яркий фонарь на воротах, за которыми добрый и любезный хозяин заботится о жизни путников.

— В то лишь время и гости у меня, когда Нещердо покроется льдом, но зато весной и летом живу, будто отшельник какой, окружённый водой и лесом.

Органист обратился к слепому Францишеку:

— О, давно уж не виделись, житель всего света, а о Россонах уже совсем забыл? У нас до сих пор вспоминают, как ты когда-то пел на хорах во время Юбилея. Кто пел по книжечке, а пан Францишек все песни по памяти. Ну, когда ж ты нас навестишь?

— Живу я теперь очень далеко.

— Но всё же ты живёшь там, где встречаешь ласковых и истинно любящих друзей, а таких у тебя много по всей Беларуси.

— Теперь по милости пана Б. есть у меня свой домик на острове, посреди озера Ребло. Там намереваюсь положить конец своим скитаниям, покуда Пан Бог позволит мне жить.

— Знаю пана Б., благородный человек. Имение его у самого озера Ребло на Рабщизне. Я когда-то там бывал, неблизко отсюда, вёрст шестьдесят будет. Однако, как меня дрожь пробирает, весь прозяб, такой сильный ветер и мороз, что мочи нет.

— Выпьем водки, пан Анджей, — сказал дядя, — а там и горячий ужин на стол подадут, вот и согреешься.

— А хорошо б водочки, ибо люди говорят, что напиток этот в жаркое лето холодит, а во время зимних морозов и ветров греет.

После водки и закуски повеселевший органист сказал:

— У пана Завáльни сегодня гости, стало быть, и новые рассказы.

— Каждый человек встречает в своей жизни что-нибудь нежданное, вот каждому и есть, о чём поведать.

— И Янкó, философ[181]То есть, выпускник факультета философии. иезуитской академии, уже должен был рассказать немало историй. Я слыхал, что когда он был ещё в школе, то очень любил читать книжки.

— Его истории мудрёные. Рассказывает мне о каких-то языческих народах, что жили Бог знает в какие стародавние времена; имена у них такие трудные, что уже на другой день забываю.

— Я тоже ходил в школу к иезуитам, Альвар[182]Альвар — учебник грамматики латинского языка (« De institutione grammatica libri tres », впервые опубликован в 1572 г.), написан португальским иезуитом Мануэлем Альваресом (1526–1582). Переведён на польский язык в 1705 г. (« Grammatica Alvari Latino-Polonica »), неоднократно переиздавался, в том числе, в Вильне и в Полоцке. до сих пор знаю наизусть. Переводил речи Цицерона, и ещё помню стих из « de arte poetica »[183] De arte poetica ( лат. ) — буквально — «О науке поэзии». Правильно это сочинение Горация называется « Ars poetica » — «Наука поэзии». Горация: « omne tulit punctum qui miscuit utile dulci ».[184] Omne tulit punctum qui miscuit utile dulci ( лат. ) — Общего одобрения достигнет тот, кто соединил приятное с полезным (Гораций. Наука поэзии. 343–344). Но когда я увидел, что всё это vanitas vanitatis ,[185] Vanitas vanitatis ( искаж. лат. ) — суета сует. Правильно — Vanitas vanitatum (Еккл. 12. 8). По-видимому, Барщевский, превосходно знавший латынь, намеренно вкладывает искажённые латинские фразы в уста персонажа, желающего показать свою учёность. не захотел углубляться в дальнейшие премудрости; к чему философствовать, лучше верить в простоте сердца. Так начал я учиться музыке, и теперь, слава Богу, имею место при костёле и всем доволен.

— Однако ж теперь очередь пана Анджея рассказать нам что-нибудь.

— А не поздно ли? Который сейчас час?

— У меня нет часов, — сказал дядя, — но знаю, что до полуночи ещё далеко.

— У меня дома есть часы, подарок отца-прокуратора; когда они бьют, появляется кукушка и кукует столько раз, сколько часов пробило. Один проезжий ночевал у меня и, услышав бой часов и голос кукушки, рассказал мне повесть про несчастного молодого человека и огненных духов.

Повесть седьмая. Огненные духи

Все сели рядом с органистом, в комнате установилось молчание, только за стеной шумела буря. Рассказ свой он начал так:

— Один молодой человек по имени Альберт, хорошо воспитанный и одарённый от природы приятной внешностью, получил в наследство от родителей несколько тысяч талеров. Не знал он ещё, что потратить деньги легко, а добыть трудно; не берёг того, что имел, любил игры да забавы и вдруг неожиданно для себя увидал, что шкатулка его стала, как тело без души, а приятели, которых раньше было много, исчезли.

Мальвина, его возлюбленная, родилась и выросла в городе, знала свет и была согласна с общим мнением женщин, что сердце можно отдать тому, к кому помимо воли растёт любовь, но руку — лишь такому, у кого золото и почёт обеспечат благополучную жизнь.

Мальвина любила Альберта, любила беседовать с ним допоздна. Во время приятных разговоров быстро пролетал вечер, и часы часто били на стене, отсчитывая время, а серая кукушка печально куковала из открывающейся дверцы.

— Печальный голос кукушки наводит на меня невесёлые мысли, — сказал однажды Альберт. — Кажется, он говорит моему сердцу, что и весна имеет свои горечи, что время летит быстро, незаметно проходит молодость, а в осеннюю пору своей жизни человек на всё смотрит холодно. Мальвина! Давай пользоваться временем, покуда чувства наши ещё молоды, а веселье приятно.

— Весна, лето и осень человеческой жизни приносят свои радости тогда, — ответила Мальвина, — когда человек не знает бедности и имеет всё, что пожелает.

— Неужто счастье в богатстве?

— Без него и любовь стынет.

— Ты, как я погляжу, любишь деньги? — сказал Альберт.

— Кто ж не любит то, без чего не прожить?

Услыхав эти слова, Альберт долго сидел, задумавшись. Наконец, взял шапку и собрался уходить.

— Что ж ты сегодня так спешишь домой? — спросила Мальвина.

— Я человек небогатый, надо думать, как жить на свете.

— Раньше надо было начинать.

— Недаром голос кукушки наводил на меня тоску, это было предзнаменование.

И сказав это, он сразу вышел.

Вернувшись домой, Альберт бросился на постель, но не мог заснуть. Мир предстал в его мыслях совсем иначе, чем прежде. Понял он, наконец, что подлинная дружба и истинная любовь редко встречаются на свете. Где же у людей сердце? Все живут рассудком, только и заботятся, чтоб опередить друг друга в погоне за пустой славой и роскошной жизнью, а сами рассуждают о вере и любви к ближнему, обманывая всех вокруг и самих себя.

Эти мысли страшно разъярили Альберта; возненавидел он всех прежних знакомых и приятелей, стал презирать любовь, и душу его наполнили зависть и злоба.

На другой день, охваченный страшными мыслями, бродил он в одиночестве по полю. Наконец зашёл в густой лес; блуждая в тени высоких елей, пришёл в отчаянье от тяжкой печали.

— О! Если б появился сейчас злой дух, — сказал он сам себе, — дающий людям богатство, который помог бы мне, хоть ненадолго, я бы ему поклонился.

Едва он это произнёс, видит, сидит перед ним кто-то на гнилой колоде под деревом — огромного роста, нос длинный, острый, лицо худое, румяное, борода и волосы на голове рыжего цвета, одежда хоть и выцветшая, однако ещё отсвечивала красною краской. С тревогой глядя на него, Альберт застыл в молчании.

— Вижу твою печаль, — сказал незнакомец, — и готов тебе помочь. Чего требуешь?

— Лучшей жизни. Я страдаю от нужды, и приятели предали меня.

— Поклонись тьме, и дух огня будет служить тебе, вернёт тебе золото и друзей. Будь хитёр и прозорлив, ибо слабость характера погубит тебя.

— Что я должен сделать, чтобы дух служил мне?

— Слушай и сразу же исполняй мой совет. Извлеки каплю крови из своего пальца.

Альберт добыл из пальца кровь.

— Одна единственная капля эта, — сказал незнакомец, — может наполнить ядом гадюку. Теперь возьми с собой эту кровь и, выходя из леса, поднимись на гору: там ползает змея, которая хотела ужалить ребёнка, но, потревоженная криком матери, утратила яд и теперь, презираемая всеми остальными змеями, скитается одна. Узнать её легко:[186]В народе существует поверие, что у змеи, утратившей яд, хвост становится жёлтым, и её не принимают к себе другие змеи. — Прим. авт . жёлтый хвост означает, что сила её ослабла. Дай ей проглотить каплю твоей крови, и она сразу обретёт яд и наберётся сил, а потом иди за ней, она даст тебе свою мудрость и богатство, в каждой искре огня будешь ты видеть духа, а слугой твоим будет Нiкiтрон ,[187] Нiкiтрон  — один из числа восьми злых духов, имена которых: Ярон, Iрон, Кiтрон, Нiкiтрон, Фарон, Фаразон, Лiдон, Столiдон . Они причиняют людям болезни, потому в Беларуси все эти имена пишут с крестиками на хлебе, и хлеб этот дают хворому, чтобы изгнать из его тела одного из вышеупомянутых духов, который там поселился. Полагают, что это суеверие пришло от цыган, которых белорусский народ обычно считает чаровниками. — Прим. авт . он будет появляться из огня на каждый твой зов.

Сказавши это, незнакомец встал, пошёл в лесную чащу и пропал с глаз.

Альберт через дикие боры пошёл в ту сторону, куда ему указал незнакомец. Когда уже наступил полдень, вышел он из-под лесной сени и поднялся на вершину песчаной горы. Там встретил он огромную змею с жёлтым хвостом, которая, увидев приближающегося человека, не имела сил уползти, а только приподняла голову и смотрела на него огненным взором. Альберт на берёзовом листочке поднёс ей каплю своей крови; змея проглотила, и тут же жёлтый цвет её хвоста стал исчезать, а через полчаса она и совсем ожила.

Исцелённая змея поползла с горы, извиваясь среди кустов и вереска, всё дальше и дальше в лес, а Альберт быстрым шагом шёл за нею.

Когда на западе погасло солнце и наступили сумерки, увидел он меж деревьев огромный дворец, в каждом окне которого сиял свет. Змея, быстро извиваясь по ступеням, направилась в большой зал, а за нею и Альберт; столы там были заставлены едой и вином, слышались звуки волшебной музыки, зеркала и картины на стенах в дорогих золотых рамах. Долго дивился Альберт на загадочные чудеса, разглядывал изысканную отделку дворца. Вдруг послышался голос, который пригласил его сесть за стол, есть и пить всё, что было для него приготовлено. После ужина перед ним появилась змея, держа во рту золотую монету. Она высоко подняла голову, чтоб отдать монету гостю. Альберт взял: на дукате[188]Дукат — золотая монета, чеканившаяся в ряде стран Западной Европы. с одной стороны было отчеканено пламя, а с другой — корона и изображение змеи.

Он задумчиво разглядывал монету, и тут снова послышался голос: «Покуда хранишь этот дукат, будет у тебя столько золота, сколько захочешь».

Змея исчезла, и он остался в зале один; вспомнил слова незнакомца, которого встретил в лесу, и, глядя на огонёк свечи, что стояла на столе, позвал:

—  Нiкiтрон !

Пламя свечи стало подниматься вверх, всё выше и выше, и вдруг из огня возникла высокая, лёгкая, колеблющаяся человеческая фигурка, спрыгнула на пол, и вот уже встал перед ним человек в алой одежде.

— Что прикажешь исполнить? — спросил дух.

— Хочу в сей же момент вернуться домой.

Альберт летел по воздуху над горами и лесами и в несколько минут был уже у себя в комнате.

Вернувшись домой, он вынул из кармана золотую монету, которую получил от змеи, и, кладя её в шкатулку, едва подумал: «Вот бы была она полна золота» — и тут же шкатулка наполнилась дукатами. Обрадовался он, глядя на этакое сокровище, сперва даже не верил, что видит всё это наяву, долго стоял, вперив взгляд в золото, и боялся, как бы оно вдруг не исчезло.

Видят соседи невероятные чудеса: Альберт покупает самые дорогие зеркала, часы, дом его сверкает золотом и серебром; кони, шикарные экипажи, лакеи в богатых ливреях, будто у него имение в несколько тысяч душ; приглашает к себе гостей, даёт балы; самых дорогих вин у него — будто неиссякаемый источник.

Мальвина, прослышав об этой внезапной перемене судьбы друга, удивилась, как и все остальные, откуда взял он такие огромные деньги. Долго надеялась, что он, может, когда-нибудь наведается к ней, но прошло несколько месяцев — не приезжает; уже забыл её, напрасно ждать! В его душе теперь осталось лишь высокомерие.

Пришла осень, вечера стали долгими. Альберт, утомлённый развлечениями, в которых проводил всё своё время с толпой льстецов, решил остаться дома один. В печи горели сухие берёзовые дрова, часы на столе играли мелодию, за стеною шумел осенний ветер. Он сел перед огнём и, глядя на пламя, погрузился в мечты, размышлял о своём прошлом, о неблагодарности и предательстве приятелей, которые когда-то бросили его, увидев, что он оказался в беде и отчаянии.

Переходя от одной думы к другой, вспомнил он о Мальвине. В его памяти живо предстали приятные беседы с нею, которые продолжались до поздней ночи, и тот последний вечер, когда голос кукушки из часов стал началом разговора, который привёл его в невыносимое отчаянье. Эти воспоминания пробудили в его сердце остатки забытой любви, и его охватило желание непременно её увидеть.

Уже было решил ехать к ней, но на короткое время задумался:

— О! нет! — говорит. — Она любит богатство, а раз я теперь богат, то я — владыка её чувств. Не унижу я себя сегодня так, как когда-то; швырну ей щедрый подарок, и она сама тут же явится в мой дом.

Сказав это, позвал, глядя на пламя:

— Никитрон!

Берёзовые поленья стрельнули, будто из пистолета, из печи вылетел уголёк, закрутился на полу, начал расти, подниматься вверх всё выше и выше, превращаться в человеческую фигуру, и вот стоит перед ним огромный мавр.

— Слушаю приказа, — сказал он, глядя на Альберта огненным взором.

— Не хочу видеть тебя в таком чёрном и страшном обличии, — ответил Альберт. — Возвращайся в огонь, омойся в белом пламени и явись ко мне с белым лицом, с кротким взглядом и в облике статного молодого человека.

Мавр, как клуб дыма, бросился в печь; через пару минут оттуда вылетел огонёк, из которого мгновенно возник юноша и встал, ожидая приказа.

— Пока я напишу Мальвине письмо, ты должен принести мне сюда брильянтовые серьги, брильянтовые браслеты и головной убор из рубинов и алмазов.

Лишь сказал он это, дух, словно молния, вылетел в окно, и Альберт ещё не успел дописать письмо, как уж все те драгоценности лежали перед ним на столе, а рядом стоял дух в облике юноши.

Альберт запечатал письмо и приказал отдать его вместе с драгоценностями Мальвине; послал лошадей и свой экипаж, чтобы она срочно приехала.

В одиночестве прохаживаясь по комнате, размышлял он, с какой радостью Мальвина примет подарки, с каким чувством поприветствует его после такой долгой разлуки. Знал он, что если женщина видит молодого человека, которому улыбнулось счастье, в богатом наряде, в пышных салонах, то ставит его выше других людей; в это время он в её глазах становится кумиром.

Мальвина сидела в своей комнате с соседкой, которая пришла в этот вечер, и беседовала с нею о разных чудесных случаях, произошедших с людьми. Наконец начали обсуждать Альберта, откуда добыл он такие огромные деньги, ибо об этом ходили разные слухи. Одни говорили, что ездил он куда-то далеко и выиграл в карты целые миллионы, другие — что будто бы выкопал из земли богатый клад, иные же — что научился незнамо где чернокнижничеству и разбогател с помощью злого духа. Но всё это были домыслы.

Мальвина также рассказала своей приятельнице, как часто он раньше навещал её, непрестанно повторял о своей искренней любви; вспоминала и тот последний вечер, когда хладнокровно доказывала ему, что без денег любовь стынет, как он разгневался, сразу вышел из комнаты и больше не вернулся.

Во время этой беседы слышат: какой-то огромный экипаж остановился у крыльца. Вскочили обе, видят: карета с лакеем на запятках. Появляется незнакомый молодой человек, отдаёт письмо и богатые подарки. Мальвина посмотрела в глаза посланца, и какая-то смутная тревога проникла в её сердце. Хотела сказать ему несколько слов, но не успела оглянуться, а его, неведомо как, уже не было в комнате.

Удивлённо смотрит она на блеск дорогих брильянтов; таких огромных богатств и во сне никогда не видала; сорвала с письма печать, глядит, писано рукой Альберта; дрожа, дочитала письмо до конца и была потрясна: не знает, что делать.

— Альберт прислал мне подарки, — сказала она своей приятельнице. — Пишет, чтоб я в этом экипаже немедленно приехала к нему; не знаю, как мне поступить в этом случае?

— Без сомнения надо немедленно ехать.

— Но не потеряю ли я его уважение из-за такого смелого поступка?

— Он не думал об этом, посылая за тобой коней и приглашая приехать.

— Как он переменился! Раньше, когда он навещал меня, то каждое его слово было проникнуто робостью, а теперь такой надменный!

— Прислал богатые подарки, так уж имеет право быть надменным. Но ведь в высшем свете, если кто извлекает пользу из знакомства с богатым паном, то это не задевает его чести.

— Тогда я еду.

— И чем скорее, тем лучше, ибо, если он потеряет терпение, то его настроение переменится, и он встретит тебя сердитым взглядом.

Мальвина поспешно принялась за свои туалеты, надела своё самое лучшее платье; приятельница причесала ей волосы, постаравшись, чтобы ей всё было к лицу. Надела Мальвина на себя брильянты, присланные Альбертом, и села в коляску. Ехали полчаса и вот уже на месте.

В передней встретил её Альберт, пригласил в гостиную; всё там было обставлено со вкусом, везде изобилие богатств. Удивилась Мальвина такой неожиданной перемене его судьбы. Альберт в её глазах сделался совсем иным. Его осанка и лицо приобрели дивное величие, в его речах она ощутила необычайный разум и остроумие.

На столах тут же появились дорогие фрукты и конфитюры; он просит её выбирать всё, что по вкусу, и по ходу дела рассказывает, как в нём пробудилось желание непременно увидеть её сегодня.

Каждое слово любимого звучало для неё как приговор.

— Вспоминала ли ты обо мне хоть иногда, — спросил Альберт, — с той поры, как мы последний раз виделись с тобою?

— Как же не вспоминать, коли во всех домах каждый день идут разговоры о счастье Альберта?

— И что же говорят?

— Всяк судит по-разному, но ничего наверняка.

— Пусть люди поломают головы; я ж скажу только одно: разбогател, не обижая ближнего.

— Да и я не слыхала, чтоб кто-нибудь был обижен Альбертом.

Сидя вдвоём в комнате, они беседовали, вспоминая всё то, что было между ними прежде. Часы на стене заиграли мелодию, и уже пробило полночь.

— Не хочешь ли, Мальвина, — спросил Альберт, — посмотреть мой домашний театр?

— Кто ж будет играть в твоём театре, когда нас только двое?

— Есть у меня актёры, запертые в шкатулке, сейчас они появятся перед тобою.

— А не будет ли чего-нибудь страшного? Сжалься, не пугай меня, сейчас ведь самая полночь.

— Неужели ты думаешь, что я настолько жесток, что могу шутить над твоим испугом? Не будет никакого страха, ты лишь узришь чудеса, которые будут тебе непонятны.

Сказавши это, он взял агатовый кремень и огниво. Стоя рядом с нею, начал высекать огонь. Неслыханные чудеса видит Мальвина: искры, падающие на пол, превращаются в огоньки, а из этих огоньков появляются маленькие человечки; кудрявые волосы на их головках пламенеют, словно хлопок или лён, охваченные огнём; глазки, как искорки, мигают красным светом, а за плечами у них прозрачные крылышки, как у бабочек. Одни летали под потолком, выделывая разные фигуры, другие проказничали на столах, диванах, на полу, возле люстр и картин, изображая зверьков, птичек и насекомых.

— Ах! Довольно, довольно уже! — закричала Мальвина. — Не могу больше смотреть на эти ужасы. Мне становится тревожно.

— Пугливое создание! Неужели в их облике есть что-то страшное? Это ж купидоны, которых ты, наверное, не раз видела на изображениях прекрасной Венеры.

— Ах, Альберт! У них на головах пламя и смотрят они так ужасно!.. Кровь стынет в жилах.

Альберт махнул рукою и всё исчезло, будто это было во сне. Испуганная Мальвина долго ещё не могла успокоиться. Он же посмеивался над её боязливостью. Когда испуг прошёл, а шутки кончились, они стали беседовать, переходя в разговоре от одной темы к другой, покуда на небе не занялась заря.

Мальвина, вернувшись домой, не могла забыть о происшедшем. Рассказала она обо всём по секрету своей приятельнице и решили они, что в облике тех человечков являлись злые духи, а Альберт — чернокнижник, и богатство своё добыл чернокнижничеством.

Этот секрет, переходя из уст в уста, уже в скором времени стал известен в городах и весях, и всюду об этом говорили со страхом.

Старики наказывали молодым да неопытным, чтоб избегали знакомства и дружбы с Альбертом. Непристойные забавы и разговоры, избыток вина в его доме всё больше подтачивали моральные и телесные силы всех тех, кто собирался у него, чтобы вместе проводить время в постыдных утехах.

Прошёл год, минул второй. Альберт сорил деньгами, всё делалось по его воле; поток развлечений не ослабевал. Мальвина хоть и не сомневалась в его связях со злым духом, но покорялась его желаниям.

Однажды Альберт с компанией бездельников забавлялся до полуночи за картами и вином. Хозяин и гости были в весёлом настроении. В шутливом разговоре один из них спросил:

— А правда ли, Альберт, что ты чернокнижник, как утверждают некоторые? Вызови перед нами духа, мы его ещё никогда не видели.

— Я знаю, — ответил Альберт, — кто разнёс обо мне такие слухи. Но сегодня не хочу ничего скрывать от вас и сейчас всё вам покажу.

Глянул на огонёк свечи и позвал:

— Никитрон!

С тревогой собравшиеся смотрели на внезапное чудо: пламя свечи взметнулось под самый потолок и вдруг в воздухе появилось прозрачное колеблющееся существо; опустилось на пол и, приняв облик юноши, стало ожидать приказаний Альберта.

— Поспеши поскорее к Мальвине и проси её ко мне.

Дух вылетел в окно; прошло не более получаса, как в комнату вошла Мальвина, бледная от испуга, и произнесла дрожащим голосом:

— Зачем, Альберт, пригласил ты меня сюда? Хочешь меня одну выставить на посмешище перед компанией твоих собутыльников?

— Ты будешь не одна.

Он посмотрел на картины, на которых были изображены мифологические нимфы, и произнёс:

— Вот тебе подружки!

Едва он сказал это, как нагие нимфы, покинув полотна на стене, в облике живых женщин стали прогуливаться по комнате.

Все стояли в молчании, со страхом глядя на эти чудеса. Перепуганная Мальвина закричала истошным голосом и без чувств упала на пол.

— Никитрон! — позвал Альберт. Появился дух, и Альберт приказал ему отнести Мальвину к ней домой, где она через несколько минут очнулась от беспамятства, лёжа на своей постели в собственной комнате, с дрожью вспоминая жуткое видение.

Соседям, товарищам и всем знакомым уже давно было известно, что Альберт — страшный чернокнижник. Родители, старшие родственники и друзья всячески удерживали молодёжь от знакомства и общения с ним. Люди набожные старались разными способами спасти его от этого безумия и направить к добродетельной и благочестивой жизни.

Но все советы и наказы были напрасны. Роскошный дом Альберта прослыл местом сборищ безбожной и распутной молодёжи, а сам он всё больше и больше становился несдержан в недостойных желаниях и поступках; любовь к ближнему считал вздором, обманывал, совращал и бесчестил слабый пол из разных сословий. Золото у него не переводилось, а перед золотом всё — ничто, и это ему нравилось. Льстецы и греховодники-приятели рукоплескали ему, но со стороны родителей, мужей и добродетельных людей на него сыпались страшные проклятия.

Прошло несколько лет; от постоянных излишеств Альберт стал чувствовать слабость во всём теле. Роскошь, которую он пил полной чашей, потеряла прежний вкус, и неожиданно начал он всюду встречать невыносимую горечь. Тревога и тоска прокрались в его раззолоченный салон.

Как-то раз, услыхав звон церковных колоколов, один из приятелей сказал ему, что это звонят по умершему. Он изменился в лице, стал взволнованно ходить по комнате и ещё долго не произносил ни слова.

Однажды, задрожав, отскочил от окна, когда увидел людей в чёрном трауре, что с факелами в руках шли перед повозкой, на которой стоял гроб.

А когда услышал, что один из тех, что вчера ещё развлекались с ним, уже не живёт на свете, задрожал весь.

Тревога и меланхолия ежедневно отягощали его мысли, сборище льстецов наводило тоску, прекрасный пол потерял в его глазах всю свою прелесть, а в Мальвине он нашёл тысячи изъянов и больше не хотел её видеть.

Однажды одинокий и задумчивый бродил он по полям, зашёл в густой лес и вдруг увидел сидящего на колоде человека с рыжими волосами и в красной одежде. Узнал его, это был тот самый незнакомец, который учил Альберта, как добыть золото и повелевать духом.

— Что ж это значит? Снова чем-то недоволен? — спросил рыжий человек.

— Ни в чём не нахожу радости, какая-то тревога затмила мои мысли.

— Может, Мальвина изменила тебе?

— Мальвина испытывает страсть лишь к богатству; любовь её мне ни к чему.

— У тебя есть золотая монета, на ней всепобеждающее яркое пламя.

— Но покоя купить не могу.

— Огненный дух исполняет все твои приказы.

— Но и он не может принести покоя.

— Не умеешь ты пользоваться счастьем, а ведь я говорил — будь хитёр и прозорлив, ибо слабость характера погубит тебя. Уже не греет тебя ни золотое пламя, ни огненный дух, ни взор любимой.

— Мне всё опостылело, я хочу стать бесчувственным, бесстрастным, как труп, и холодным, как глыба льда.

— Тогда слушай мой последний совет: собери всех своих друзей и, пока на башне не пробьёт полночь, иди на кладбище; на могилах увидишь язычки холодного пламени, пригласи их к себе на пир.

Сказавши это, незнакомец отошёл на несколько шагов и исчез.

Вернувшись домой, Альберт решил немедленно исполнить то, что ему посоветовал в лесу тот странный рыжий человек. У него было несколько гостей. Оставив их в доме, он поспешил на кладбище. Ночь была тихая и тёмная, деревянные кресты и дикие камни, поставленные тут и там, едва можно было разглядеть; на могилах светились язычки пламени, похожие на догорающие свечи.

— Хладные духи! — воскликнул Альберт. — Приглашаю вас сегодня к себе, прошу вашей помощи, хочу быть похожим на вас и взирать на мир бесстрастно.

Едва он это произнёс, как появились перед ним призраки белых великанов в дивных и страшных обличиях. Они кланялись, показывая, что готовы охотно исполнить его желание.

В доме у Альберта шум, в освещённом салоне слышались весёлые разговоры. Вернулся хозяин, бледный, на лице тревога.

— Что с тобой творится, Альберт? Почему такой печальный? Что тебя так взволновало? О чём горюешь? Сори деньгами, что дала тебе фортуна, хоть сто лет, всё равно не сможешь их истратить, — такими словами один за другим приветствовали его гости.

— Кто из нас будет так долго жить? — ответил Альберт. — Не остановит человек заката солнца, чтоб продлить день, и не призовёт веселье, когда оно бежало прочь.

— Что толку говорить о грустном? Кто знает, какое будущее нас ждёт? Давайте пользоваться сегодняшним днём, — сказал один из гостей. — Выпей с нами, мрачные мысли вмиг исчезнут.

—  Vinum cor laetificat ![189] Vinum cor laetificat ( лат .) — вино веселит сердце. — сказал другой. — К чему думать о том, что будет потом?

Вино и пунш несите!

Веселье в дом впустите!

Душой своей клянуся —

Сегодня всласть упьюся! [190]Четверостишие из стихотворения Францишека Дионисия Князьнина (1750–1807) «Anakreontyk do Xięcia Adama Czartoryskiego, generałowicza Podolskiego» (Kniaznin F. D. Dzieła. T. I. — Warszawa, 1828).

— Я ожидаю гостей, — сказал Альберт. — Они впервые навещают мой дом.

— Откуда и каких гостей ты ждёшь?

— Увидите — узнаете.

— Тогда постарайся принять их с весёлой улыбкой, а не мрачным, как сейчас. Выпьем за здоровье хозяина!

Пенится вино в бокалах; гремят приветственные крики:

— Да здравствует Альберт!

Разгорячённые крепкими напитками, они похвалялись друг перед другом, кто может больше выпить; шум и хохот весёлых гостей разносились по всем покоям. Сам хозяин, увлечённый весёлой компанией, не один раз осушил бокал крепкого вина. Но напиток мало подействовал на него; минутное забвение дало отдых мыслям, и вновь тоска вернулась терзать его душу.

Полночь. На далёкой башне бьёт двенадцать. Прозвонили часы и в углу бального зала. Едва они доиграли мелодию, как неожиданно погасли восковые свечи, одна лишь лампа светила, но так тускло, будто через густой туман. В углах и посреди салона появились жуткие монстры; огромные существа в белом, глаза их пылали, как огонь, лица были изъедены пятнами гангрены. Почерневшие скелеты опирались истлевшими руками о мебель. Хмель вмиг выветрился, перепуганные гости с криками бежали из дома, некоторые, лишившись чувств, попадали на пол. Немой и бледный Альберт смотрел на эти страшидла; дрожь пробежала по телу, и в этот момент ощутил он, что в грудь к нему проникла смертная стужа, и все его члены застыли от холода.

Исчезли страшные монстры; очнулись перепуганные гости, но не вернулось тепло, чтобы согреть Альберта; весь он был холоден, как слиток золота.

После этого жил он ещё несколько лет, но уже ничто не могло его отогреть. Весной и даже в летний зной по всем его жилам пробегал мороз, руки и ноги были всегда словно оледеневшие. Рассказывают, если кто садился рядом с ним поговорить о чём-нибудь, то сразу чувствовал, что из уст его исходит такой холод, что нельзя было выдержать и несколько минут.

В ночную пору появлялись перед ним те страшные привидения, которых он приглашал к себе из могил, и часто слышал он некие странные голоса, звавшие его по имени: «Альберт! Альберт!», да не только во мраке ночи, но и средь бела дня. Спрашивал он у людей, которые иногда его навещали, не слышит ли кто-нибудь из них голосá, что зовут его? Все с удивлением отвечали, что не слышат никакого зова.

Опытные в своей науке медики, привезённые из дальних стран, собравшись на совет, прописывали ему разнообразные лекарства, но заботы и искусство докторов не могли ему помочь.

— Наконец-то чернокнижника и развратителя настигла кара Божья, — повторяли старики.

А среди простого люда по деревням и местечкам ходили слухи, что Альберта за безбожную жизнь мучат все Трясцы [191] Трясца , или лихорадка; народ белорусский представляет эти болезни в виде неких злых существ или духов, что зовут людей по имени, чаще всего весной; кто отзовётся, тот захворает. Иногда их видят в облике женщин и насчитывают девять сестёр. — Прим. авт. разом, не давая ему ни минуты покоя.

Чаще всего он пребывал в одиночестве; навсегда прошли балы и шумные пиры; редкий гость навещал его, да и тот, утомлённый холодным разговором, старался поскорее оставить его дом. Все его покинули, лишь слуга являлся по зову пана.

Был пасмурный день, шумел ветер, солнце тускло светило сквозь облака; в доме Альберта царила тишина, будто в монастыре. Слышались голоса воронов, большая стая которых кружила в небе над крышей его дома. В вечернем сумраке чернели окна, будто завешанные трауром; долго не появлялся за стеклом огонёк свечи. Поутру нашли его труп; скончался он, сидя в кресле. Руки и ноги его были окоченевшие, будто от сильного зимнего мороза.

* * *

— А что стало с Мальвиной, его возлюбленной? — спросил Завáльня.

— Были у неё деньги и брильянты, поэтому легко нашла себе мужа; часы с кукушкой не наводили на неё печальных мыслей. Потом уехала она в столицу и среди шума высшего света забыла о минувшем и об Альберте.

— Смерть людей, что ищут счастья только на этом свете, а о загробной жизни не заботятся, всегда такова, — сказал дядя. — Как ужасен конец несчастного Альберта!

Органист поднялся и произнёс, глядя в окно:

— Несколько звёзд уже светятся на небе, и ветер утих; утром будет ясная погода; прежде чем вернуться домой, мне надо ещё кое-куда заехать. Ты уж, пан Завáльня, дозволь путнику идти почивать, я завтра должен ранёхонько встать.

Постели гостям уже были готовы, после молитвы потушили огонь, и я, размышляя о несчастном Альберте, заснул.

Канун Рождества

Я проснулся и, всё ещё лёжа в постели, вспоминал рассказы слепого Францишека и органиста про Плачку, Сына Бури и Огненных Духов. Все эти чудеса представали в моих мыслях в прекрасных, печальных и страшных картинах. Тут дядя открывает дверь и, глядя на меня, говорит:

— Вставай, Янкó, не привыкай лениться; зимние ночи длинные, можно выспаться; все путники выехали ещё до рассвета; теперь лишь паны спят всё утро; за них другие думают и трудятся. Помни, что ты человек бедный, должен сам служить, потому избегай таких привычек.

Сказав это, он надел шубу, вышел во двор, наказал батракам раскидать снежные сугробы, которые намело под окнами и у стен кладовой.

Я тотчас поднялся. В доме было тихо и сумрачно; свет едва пробивался сквозь окно, покрытое льдом и засыпанное снегом. Вхожу в людскую, там на лавке сидит слепой Францишек, а панна Малгожата готовит всё необходимое для кутьи и рассказывает ему о своём хозяйстве, о курах разных пород, которых она разводила, о большущем петухе на длинных ногах, который был таким неуклюжим, что обыкновенный маленький петушок побеждал его и не раз ранил до крови; о гусях, за которыми всегда внимательно присматривала летом, но не могла уберечь от беды по причине частых набегов лис. Рассказывает, как однажды на озере охотник одним выстрелом убил нескольких домашних уток, думая, что это дикие, и с той поры за ними нужен глаз да глаз, чтоб далеко от дома не отплывали.

Пока они беседовали, в окно постучал дядя и сказал:

— Видно издалека: по озеру кто-то едет. Сдаётся, это пан Мороговский с детьми возвращается из Полоцка. Прикажи кому-нибудь, милостивая пани, поскорей навести порядок в комнате; до сих пор ещё пол не метён.

Резвые лошади свернули с большой дороги, сани въехали на берег озера и вот уж гости у ворот. Дядя встречает их: в санях сидел пан Мороговский, рядом с ним — трое детей, укутанных медвежьей шубой и обвязанных платками так, что были видны только глаза. Из дома выбежала панна Малгожата и детей унесли в дом.

На завтрак было подано подогретое пиво. Школяры, почувствовав тепло, зашумели, как пчёлы в улье. Каждый рассказывал о своей учёбе, о товарищах, учителях, о разных школьных событиях и происшествиях. Слепой Францишек подсел к их компании, и они по секрету стали читать ему свои стихи, которые выучили на память, чтоб поздравить отца.

Передо мной они хвалились наградами, которые им дали за экзамены; достали из сундучка разных размеров образки работы Клаубера,[192]Клаубер Игнатий Себастиан (1754–1817) — известный гравёр, с 1796 г. жил в России. крестики и медные медальки. Рассказали много выученного из Альвара и немало перевели с латыни из священной истории.

Пан Мороговский подтвердил отцу, что отец-префект и учителя похвалили Стася и Юзя за прилежание в учёбе и за хорошее поведение и наградили их; дядя радовался этому, обещал пошить им новые капоты и дать денег на разные школьные надобности.

Долго тянулся разговор про Красную[193]Так называется полоцкая ярмарка, которая устраивается перед Рождеством. — Прим. авт . Ромуальд Подберезский полагает, что она названа так из-за покрасневших на морозе носов посетителей (Podbereski R. Białoruś i Jan Barszczewski. // Barszczewski J. Szlachcic Zawalnia czyli Białoruś w fantastycznych opowiadaniach, t. I, Petersburg, 1844). — Прим. перев . полоцкую ярмарку. Мороговский рассказывал о ценах на рожь, овёс и ячмень, о домашней птице, что привозят туда со всех сторон; о стоимости льна, пеньки и о купцах из других городов с платками, сукном, шёлковыми и хлопковыми тканями да прочими товарами для нарядов; про знакомых помещиков, которые приехали по делам и чтоб купить нужные в хозяйстве вещи.

В разговорах прошёл целый день; солнце скрылось за лесом, наступили вечерние сумерки. Несколько соседей, что жили возле озера Нещерды, были приглашены на кутью и приехали к моему дяде с жёнами и детьми. На небе показалась первая звезда. Посреди комнаты поставили длинный стол, устлали его сеном и накрыли белой скатертью. На стол подали постную пищу, мёд и отборную рыбу. Завáльня разломил облатку[194]В сочельник такие облатки благословляли, разламывали во время рождествеской трапезы и обменивались половинками, сопровождая обмен добрыми пожеланиями. с паном Мороговским, а потом по очереди с каждым гостем. Стал рассказывать, как когда-то князь Огинский, добрый и ласковый пан, приглашал к себе на такой вечер каждого из соседей, не взирая на то, беден тот или богат, был бы только шляхтич да честный человек. С какой любезностью принимал он гостей, с каждым говорил сердечно и открыто, развлекал его рассказами о разных стародавних историях.

Мороговский вспомнил, как свято в прежние времена во всех домах нашего повета хранили обряды предков. Нынче нравы уже не те, некоторые паны изменили старым традициям и обычаям, за это Бог и не благословляет, и времена приходят всё горше и горше.

Во время разговора некоторые гости, сидя за столом, подсовывали руки под скатерть, выбирали наудачу из сена самые длинные стебли и, показывая их друг другу, загадывали, высокий ли лён уродится на полях, а паннам предсказывали скорое замужество. Искали под сеном зёрна ржи, пшеницы или ещё какие-нибудь, ибо если их случайно найти на столе под сеном, то это к большому урожаю.

После ужина, глядя на чистое небо, усеянное звёздами, и на огненные дорожки падающих метеоритов, предрекали хорошую весну и изобилие плодов следующей осенью.

* * *

О! сладкие воспоминания о праздниках и обычаях родной земли. Как недолгое счастье, как прекрасный сон и как вера предков — на вечные времена останутся они в памяти и всегда будут самым приятным предметом одиноких раздумий; по ним, как изгнанница из рая, тоскует истомившаяся душа.

Конец второй книги

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий