Часть первая

Онлайн чтение книги Соратники Иегу The Companions of Jehu
Часть первая

I. ЗА ТАБЛЬДОТОМ

Девятого октября 1799 года, погожим осенним днем, когда на одном конце Прованса, в Йере, созревают апельсины, а на другом, в Сен-Пере, — виноград, почтовая карета, запряженная тройкой лошадей, пронеслась во весь опор по мосту, перекинутому через Дюранс, между Кавайоном и Шаторенаром, направляясь в Авиньон. Этот древний папский город лишь восемь лет тому назад, 25 мая 1791 года, был присоединен к Франции, что в 1797 году подтвердил договор, подписанный в Толентино генералом Бонапартом и папой Пием VI.

Экипаж въехал в Экские ворота, промчался, не замедляя хода, через весь город по узким извилистым улицам, закрытым от ветров и солнца, и остановился шагах в пятидесяти от Ульских ворот, перед гостиницей «Пале-Эгалите», которую уже потихоньку снова стали называть «Пале-Рояль», ее прежним именем, сохранившимся и в наши дни.

То немногое и, казалось бы, маловажное, что мы сказали о названии гостиницы, перед которой остановилась интересующая нас почтовая карета, характеризует положение, в котором находилась Франция при правительстве термидорианской реакции, именуемом Директорией.

В результате революционной борьбы, длившейся от 14 июля 1789 года до 9 термидора 1794 года, после бурных дней 5 и 6 октября, 21 июня, 10 августа, 2 и 3 сентября, 21 мая, 29 термидора и 1 прериаля, после того как на глазах толпы были гильотинированы король и его судьи, королева и ее обвинитель, жирондисты и кордельеры, умеренные и якобинцы, Франция испытала самое гнусное и отвратительное пресыщение — пресыщение кровью.

Естественно, что в народе пробудилось если не тяготение к монархии, то, во всяком случае, потребность в твердой власти, заслуживающей доверия, от которой можно было ждать защиты, которая действовала бы на свой страх и риск и дала бы возможность передохнуть.

Но вместо такого столь желанного ей правительства Франция получила слабую, нерешительную Директорию, представленную в данный момент сластолюбивым Баррасом, интриганом Сиейесом, бравым Муленом, недалеким Роже Дюко и честным, но наивным Гойе.

Вследствие этого во внешней политике Франция утратила свой престиж, да и внутри страны царило весьма сомнительное спокойствие.

Надо сказать, в описываемый нами исторический период наши армии, прославленные в легендарных кампаниях 1796 и 1797 годов, были временно отнесены к своим границам после битв при Вероне и Кассано, проигранных бездарным Шерером, и после поражения Жубера при Нови, стоившего ему жизни. Но затем они снова начали переходить в наступление. Моро разбил Суворова при Бассиньяно, Брюн разбил герцога Йоркского и генерала Германа у Бергена, Массена разгромил австрийцев и русских под Цюрихом. (В этом сражении были убиты австрийский генерал Хотце и еще трое генералов, пять генералов взяты в плен, а Корсакову едва удалось спастись.)

Массена спас Францию в сражении под Цюрихом, подобно тому как девяносто лет тому назад ее спас Виллар, выиграв битву при Денене.

Но внутри страны дела обстояли далеко не так блестяще, и, по правде сказать, правительство Директории испытывало немалые трудности: с одной стороны, гражданская война в Вандее, с другой — грабежи на Юге, которым, по своему обыкновению, сочувствовали жители Авиньона.

Двум путешественникам, которые вышли из почтовой кареты, остановившейся у гостиницы «Пале-Рояль», очевидно, было чего опасаться в сильно взбудораженном, вечно неспокойном папском городе, — недаром, не доезжая Оргона, на перекрестке трех дорог, одна из которых вела в Ним, другая — в Карпантра, а третья — в Авиньон, кучер остановил лошадей и, обернувшись, спросил:

— Граждане, как вам угодно ехать, через Авиньон или через Карпантра?

— Какая из этих двух дорог короче? — отрывисто, резким голосом спросил старший из путешественников, которому было никак не больше тридцати лет.

— Дорога на Авиньон короче на добрых полтора льё, гражданин.

— Так едем по авиньонской.

И лошади снова понеслись галопом. Это означало, что граждане путешественники (как их называл возница, хотя обращение «господин» в ту пору все чаще слышалось в разговорах) платили ему не меньше тридцати су за льё.

Когда путешественники вошли в гостиницу, старший снова проявил нетерпение.

И на сей раз он взял на себя переговоры. Он осведомился, нельзя ли побыстрее пообедать, и в его тоне чувствовалось, что он готов обойтись без гастрономических тонкостей, лишь бы было подано поскорее.

— Гражданин, — отвечал хозяин, который, услышав, что подъехала карета, прибежал с салфеткой в руке, — вы будете быстро и надлежащим образом обслужены в вашей комнате, но если я осмелюсь дать вам совет…

Он замялся.

— Говорите же, не тяните! — воскликнул младший, и это были его первые слова.

— Так вот, я посоветовал бы вам попросту сесть за табльдот. Обед превосходный, и все блюда готовы. Там сейчас обедает путешественник, которого ждет карета.

И хозяин указал на экипаж с парой лошадей; они били копытами о землю, меж тем как кучер, набираясь терпения, сидел на подоконнике и опорожнял бутылку кагорского вина.

У старшего путешественника вырвался отрицательный жест, но, поразмыслив секунду-другую и, видимо, изменив свое решение, он сделал движение, как бы безмолвно вопрошая своего спутника.

Тот ответил ему взглядом, означавшим: «Вы же знаете, что я во всем вам повинуюсь».

— Хорошо, — сказал старший, очевидно привыкший распоряжаться, — мы пообедаем за табльдотом.

Потом, повернувшись к кучеру, который с шапкой в руках ожидал приказаний, он бросил:

— Чтобы не позже чем через полчаса лошади были готовы!

И по приглашению хозяина оба вошли в столовую, причем старший шел впереди, а младший следовал за ним.

Известно, что вновь пришедшие обычно привлекают внимание всех сидящих за общим столом. Взгляды устремились на входивших; весьма оживленный разговор был прерван.

Это были обыкновенные посетители гостиницы: путешественник, которого у крыльца ожидала готовая к отъезду карета, виноторговец из Бордо, ненадолго задержавшийся в Авиньоне по причине, о которой мы вскоре поведаем, и несколько пассажиров, направлявшихся в дилижансе из Марселя в Лион.

Вошедшие легким наклоном головы приветствовали компанию и сели в конце стола, отдаленные от сотрапезников тремя или четырьмя приборами.

Эта аристократическая сдержанность еще более разожгла всеобщее любопытство: чувствовалось, что эти люди весьма благовоспитанные и утонченные, хотя одеты они были крайне просто.

На них были короткие штаны в обтяжку, заправленные в сапоги с отворотами, сюртуки с длинными фалдами, дорожные плащи и широкополые шляпы. Примерно таков был костюм всех молодых людей того времени. Но, в отличие от парижских и провинциальных франтов, волосы у них были длинные и гладкие, а вокруг шеи туго, по-военному, повязан черный галстук.

Мюскадены — так называли тогда молодых людей, гонявшихся за модой, — носили прическу под названием «собачьи уши», то есть волосы, пышно взбитые на висках и спереди зачесанные к самому затылку, а на шее повязывали огромный галстук с развевающимися концами, в котором утопал подбородок.

Наиболее рьяные сторонники реакции даже пудрили волосы.

Приступая к описанию внешности вновь вошедших, отметим, что они представляли собой полную противоположность.

Мы уже видели, что старший не раз проявлял инициативу, и, когда он говорил даже о самых обыденных вещах, по интонациям его голоса можно было догадаться, что он привык командовать. Как мы сказали, то был мужчина лет тридцати; его гладкие черные волосы, разделенные прямым пробором, падали до самых плеч, закрывая виски. Лицо у него загорело, как у путешественника, побывавшего в жарких странах; у него были тонкие губы, правильный нос, белые зубы и соколиные глаза, какими Данте наделил Цезаря.

Он был невысок ростом, руки и ноги у него были на редкость изящны. В его манере держаться чувствовалась некоторая скованность, как будто он не привык носить свой костюм, и если б он находился не на юге, на берегах Роны, а где-нибудь на прибрежье Луары, в его речи обратили бы внимание на легкий итальянский акцент.

Его спутник выглядел года на четыре моложе.

Это был красивый молодой человек, белокурый, голубоглазый, с нежным румянцем, с правильным прямым носом и волевым подбородком, почти лишенным растительности. Он был дюйма на два выше своего спутника и, при сравнительно высоком росте, так превосходно сложен, так свободен в движениях, что в нем угадывалась не просто сила, но и незаурядные ловкость и проворство.

Хотя они были одинаково одеты и держались на равной ноге, белокурый выказывал своему длинноволосому спутнику заметную почтительность, но отнюдь не как старшему, а как лицу, занимающему в обществе более высокое положение. Вдобавок он называл старшего гражданином, меж тем как тот именовал его просто Роланом.

Но сотрапезники, вероятно, не увидели всех особенностей, которые мы описываем, чтобы поглубже ввести читателя в русло нашего повествования: уделив вошедшим несколько мгновений, они отвели глаза, и прерванный разговор возобновился.

Надобно сказать, что за столом обсуждалось происшествие, жгуче интересовавшее путешественников: речь шла о нападении на дилижанс, который вез шестьдесят тысяч франков, принадлежавших правительству. Ограбление произошло накануне на дороге, ведущей из Марселя в Авиньон, между Ламбеском и Пон-Роялем.

С первых же слов рассказчика молодые люди стали прислушиваться с явным интересом. События разыгрались на дороге, по которой они только что проехали, а рассказывал о них один из участников этой дорожной сцены, виноторговец из Бордо.

С особенным любопытством расспрашивали о происшествии пассажиры дилижанса, который недавно прибыл и должен был продолжать свой путь. Другие сотрапезники, тс, что жили по соседству, видимо, были наслышаны о подобных случаях и не прочь были сами о них порассказать, приводя все новые подробности.

— Так значит, гражданин, — спросил дородный буржуа, к которому в ужасе прижималась его супруга, длинная, сухая и тощая, — вы говорите, что ограбление произошло как раз на этой дороге?

— Да, гражданин, между Ламбеском и Пон-Роялем. Вы запомнили место, где дорога поднимается в гору, проходя между двумя крутыми холмами? Там множество скал.

— Да, да, мой друг, — воскликнула женщина, стискивая руку мужа, — я его приметила! Помнишь, я даже сказала: «Какое зловещее место! Хорошо, что мы проезжаем здесь днем, а не ночью».

— Ах, сударыня, — грассируя по-модному, возразил молодой человек, завсегдатай гостиницы, который за табльдотом обычно руководил разговором, — разве вы не знаете, что для господ Соратников Иегу не существует ни дня, ни ночи!

— Как, гражданин, — спросила дама, содрогаясь от Ужаса, — вас остановили среди бела дня?

— Среди бела дня, гражданка, в десять часов утра.

— А сколько их было? — осведомился толстяк.

— Четверо, гражданин.

— Они сидели в засаде у дороги?

— Нет, они прискакали верхом, вооруженные до зубов и в масках.

— Такой уж у них обычай, — заметил молодой завсегдатай. — Не правда ли, они сказали: «Не вздумайте защищаться; мы вам не причиним вреда: нам нужны только казенные деньги»?

— Слово в слово так, гражданин.

— Потом, — продолжал все тот же хорошо осведомленный молодой человек, — двое спрыгнули с седла, бросили поводья своим товарищам и принудили кондуктора отдать им всю эту сумму.

— Гражданин, — воскликнул толстяк в крайнем удивлении, — вы рассказываете об этом так, как будто видели все собственными глазами!

— Быть может, сударь, вы и в самом деле присутствовали при ограблении? — спросил один из пассажиров не то шутливо, не то с подозрением.

— Не знаю, гражданин, намеревались ли вы обидеть меня своим вопросом, — небрежно бросил молодой человек, который так любезно и с таким знанием дела приходил на помощь рассказчику, — но мои политические убеждения таковы, что высказанное вами подозрение я не считаю оскорблением. Если бы я имел несчастье быть среди тех, кто подвергся нападению, или же имел счастье быть одним из нападающих, я и в том и в другом случае откровенно сказал бы об этом; но вчера в десять часов утра, как раз в тот момент, когда остановили дилижанс в четырех льё отсюда, я преспокойно завтракал на этом самом месте в обществе вот этих двух граждан, которых сейчас я имею удовольствие видеть справа и слева от себя.

— А сколько было вас, мужчин, в дилижансе? — спросил младший из двух путешественников, которого его спутник называл Роланом.

— Постойте… мне кажется, нас было… да, да, нас было семеро мужчин и три женщины.

— Семеро мужчин, не считая кондуктора? — спросил Ролан.

— Ну, конечно.

— И вы, семеро мужчин, дали четырем бандитам ограбить дилижанс? Поздравляю вас, господа!

— Мы знали, с кем имеем дело, — отвечал виноторговец, — и не подумали защищаться.

— Как! — воскликнул молодой человек. — С кем же вы имели дело? Очевидно, это были разбойники, бандиты!

— Ничуть не бывало: они назвали себя.

— Назвали себя?

— Они сказали: «Господа, бесполезно защищаться! Сударыни, не пугайтесь! Мы не разбойники, мы Соратники Иегу!»

— Да, — подхватил молодой завсегдатай, — они заранее предупреждают во избежание ошибки — такой уж у них обычай.

— Вот как! — сказал Ролан. — А кто же этот Иегу, у которого такие вежливые сообщники? Это их главарь?

— Сударь, — обратился к нему один из присутствующих, судя по одежде, священник со светскими манерами, который, как видно, был посвящен в тайны почтенного сообщества, чьи заслуги обсуждались за общим столом, — будь вы более осведомлены в Священном писании, то знали бы, что этот Иегу умер примерно две тысячи шестьсот лет назад и, следовательно, не может останавливать дилижансы на большой дороге.

— Господин аббат, — ответил Ролан, распознавший духовное лицо, — хотя вы и говорите колкости, я вижу, что вы человек весьма ученый, так позвольте же мне, бедному невежде, задать вам несколько вопросов об этом Иегу, который умер две тысячи шестьсот лет назад, но в наши дни имеет соратников, носящих его имя.

— Иегу, — отвечал аббат все тем же язвительным тоном, — был царем Израиля, которого помазал на царство пророк Елисей, обязав его покарать за преступления дом Ахава и Иезавели и умертвить всех жрецов Ваала.

— Господин аббат, — с улыбкой промолвил Ролан, — благодарю вас за объяснение. Я не сомневаюсь, что вы даете мне точные сведения, доказывающие вашу незаурядную ученость, но должен признаться, что я не очень-то много вынес из ваших слов.

— Неужели, гражданин, — удивился молодой завсегдатай, — вы не понимаете, что Иегу — это его величество Людовик Восемнадцатый, коронованный с условием, что он покарает преступления Революции и умертвит жрецов Ваала, то есть всех, кто имел хоть какое-нибудь отношение к чудовищному образу правления, который вот уже семь лет именуется Республикой?

— О! — воскликнул Ролан. — Теперь мне все понятно! Но к числу тех, с которыми должны сражаться Соратники Иегу, относите ли вы храбрых солдат, что отбросили неприятеля от наших границ, и знаменитых генералов, что командовали армиями в Тироле, на Самбре и Мёзе, в Италии?

— Ну, разумеется, с ними прежде всего и первым делом! Глаза молодого человека метнули молнию, ноздри у него раздулись; закусив губу, он привскочил на стуле, но спутник схватил его за полу сюртука, заставив снова сесть, и взглядом приказал хранить молчание.

Проявив таким образом свою власть, он впервые заговорил.

— Гражданин, — обратился он к молодому завсегдатаю, — прошу нас извинить, мы путешественники и только что прибыли из дальних краев, к примеру из Америки или Индии; мы покинули Францию два года назад, не имеем понятия о том, что здесь происходит, и очень хотели бы знать.

— Ну что же, — ответил тот, — это вполне естественно, гражданин, — спрашивайте, и мы будем отвечать.

— Так вот, — продолжал молодой человек с орлиным взором, гладкими черными волосами и смуглым лицом, точно высеченным из гранита, — теперь, когда я знаю, кто такой Иегу и какие цели преследуют его соратники, мне хотелось бы узнать, как распоряжаются они захваченными деньгами.

— Ах, Боже мой, это проще простого; вам же известно, что речь идет о реставрации монархии Бурбонов?

— Нет, я этого не знал, — ответил черноволосый, довольно неискусно разыгрывая наивность. — Я же сказал вам, что приехал из дальних стран.

— Как! Вы этого не знали? Так вот, через какие-нибудь полгода это будет уже свершившимся фактом.

— Неужели?

— Это так же верно, как то, что я имею честь говорить с вами, гражданин.

Молодые люди с военной выправкой усмехнулись и обменялись взглядом, причем казалось, что белокурый еле сдерживается.

Их собеседник продолжал:

— В Лионе — центр конспирации, если только можно назвать конспирацией заговор, который созревает на глазах у всех; правильнее было бы назвать это временным правительством.

— Ну что ж, гражданин, — отозвался темноволосый тоном, в котором сквозила насмешка, — назовем это временным правительством.

— У этого правительства имеется генеральный штаб и несколько армий.

— Ба! Допустим, генеральный штаб… но армии…

— Армии, говорю вам!

— Но где же они?

— Одна формируется в горах Оверни, под командой господина де Шардона, другая — в горах Юры, под командой господина Тейсонне, а третья в данный момент действует в Вандее, под командой Эскарбовиля, Ашиля Леблона и Кадудаля.

— Честное слово, гражданин, вы оказываете мне большую услугу, сообщая эти новости. Я полагал, что Бурбоны уже примирились с изгнанием; я полагал, что полиция у нас на высоте и не допустит ни временного роялистского комитета в большом городе, ни грабежей на больших дорогах. Наконец, я полагал, что генерал Гош окончательно усмирил Вандею.

Собеседник расхохотался.

— Да откуда вы? — воскликнул он. — Откуда вы приехали?

— Я уже сказал вам, гражданин, — из дальних стран.

— Оно и видно! Вы понимаете, — продолжал он, — Бурбоны далеко не богаты; эмигранты вконец разорились, их имения проданы. Без денег невозможно сформировать две армии и содержать третью. Возникло большое затруднение: деньги имелись только у Республики, но разве она снабдила бы ими своих врагов? Поэтому решили, что не стоит затевать нелепые переговоры, а гораздо проще захватить ее деньги.

— А! Теперь мне все ясно.

— Поздравляю вас.

— Соратники Иегу — это своего рода посредники между Республикой и контрреволюцией: они доставляют средства генералам-роялистам. Да, это не грабеж, это очередная военная операция, воинский подвиг.

— Вот именно, гражданин, и теперь вы в этой области осведомлены не хуже нас.

— Однако, — не без робости ввернул словечко виноторговец из Бордо, — если господа Соратники Иегу (заметьте, что я о них не говорю ничего дурного!), если господа Соратники Иегу гоняются только за казенными деньгами…

— Да, только за казенными; еще не было случая, чтобы они ограбили частное лицо.

— Не было случая?

— Ни одного!

— Но как же так, они вчера вместе с казенными деньгами похитили у меня опечатанный мешок, где было двести луидоров?

— Милый мой, — отвечал молодой завсегдатай, — я уже вам говорил, что тут произошла ошибка и рано или поздно деньги будут вам возвращены. Это так же верно, как то, что меня зовут Альфред де Баржоль.

Виноторговец тяжело вздохнул и покачал головой: видно было, что, вопреки уверениям, он все еще сомневается. Но через минуту подтвердились слова молодого дворянина, который назвал свое имя и поручился за порядочность грабителей дилижансов: у крыльца остановилась лошадь, затем в коридоре послышались шаги, дверь столовой распахнулась, и на пороге появился вооруженный до зубов человек в маске.

— Господа, — проговорил он, нарушая гробовое молчание, воцарившееся при его появлении, — нет ли среди вас пассажира по имени Жан Пико, который ехал вчера в дилижансе, остановленном между Ламбеском и Пон-Роялем?

— Да, есть, — отвечал ошарашенный виноторговец.

— Это вы? — спросил человек в маске.

— Я.

— У вас ничего не было взято?

— Как же, у меня взяли опечатанный мешок с двумястами луидоров, который я отдал на хранение кондуктору.

— И я должен сказать, — прибавил молодой дворянин, — что этот господин сейчас только говорил о пропаже своих денег, он уже считает их безвозвратно потерянными.

— Этот господин ошибается, — заявил незнакомец в маске, — мы ведем войну с правительством, а не с частными лицами: мы партизаны и никак не разбойники. Вот ваши двести луидоров, сударь, и если в будущем произойдет такая же ошибка, заявите об этом и сошлитесь на Моргана.

С этими словами он положил мешок с золотом справа от виноторговца и вышел, учтиво раскланявшись с сидевшими за табльдотом, одни из которых были объяты ужасом, а другие поражены столь безумной смелостью.

II. ИТАЛЬЯНСКАЯ ПОСЛОВИЦА

Как мы уже говорили, присутствующими владели в основном два чувства, но они по-разному и в различной степени проявились у них. Оттенки и сила переживаний варьировались в зависимости от пола, возраста, характера и социального положения свидетелей этой сцены.

Виноторговец Жан Пико, чьи интересы были непосредственно затронуты, с первого же взгляда по костюму, оружию и маске распознал одного из людей, с которыми он столкнулся накануне. При появлении незнакомца он остолбенел от ужаса. Но, когда он узнал, чем вызван приход таинственного грабителя, его ужас стал постепенно переходить в радость, и он испытывал все оттенки ощущений, промежуточные между этими чувствами. Мешок с золотом лежал перед ним, но виноторговец, казалось, не решался к нему прикоснуться, опасаясь, что сокровище исчезнет, как это бывает с приснившимся нам золотом, прежде чем мы откроем глаза при прояснении сознания и переходе от глубокого сна к полному пробуждению.

Дородного господина и его сухопарую супругу, а также других пассажиров дилижанса охватил откровенный панический страх. Толстяк сидел слева от Жана Пико. Увидев, что бандит подходит к виноторговцу, он в тщетной надежде установить достаточное расстояние между собой и соратником Иегу шарахнулся в сторону, и его стул ударился о стул жены, которая, в свою очередь, качнулась влево. Но рядом с ней сидел гражданин Альфред де Баржоль, а у него не было никаких оснований страшиться людей, которых он только что горячо превозносил; стул жены толстяка ударился о неподвижный стул дворянина и остановился. Нечто подобное произошло восемь или девять месяцев спустя в битве при Маренго: когда главнокомандующий решил, что пора переходить в наступление, его отступающие войска сразу же остановились.

Гражданин Альфред де Баржоль, подобно аббату, поведавшему библейское сказание об израильском царе Иегу и миссии, которую он получил от пророка Елисея, не только не испытывал боязни, но, казалось, даже ожидал этого непредвиденного для других события. Он с улыбкой следил взором за человеком в маске, и не будь внимание сотрапезников всецело поглощено разыгрывающейся у них на глазах сценой, они могли бы уловить беглый взгляд, которыми обменялись грабитель и дворянин, а вслед за тем дворянин и аббат.

Двое путешественников, сидевшие на самом конце стола, по-разному приняли происходящее, причем каждый проявил при этом свой характер. Младший непроизвольно схватился за то место на левом боку, где полагается быть оружию, и вскочил, словно его подбросила пружина, готовый вцепиться в горло незнакомцу; так бы, несомненно, и случилось, будь Ролан один; но старший, очевидно имевший не только привычку, но и право давать ему приказания, снова дернул его за фалду и бросил повелительным, если не жестким тоном:

— Ролан, сиди смирно!

И молодой человек опустился на стул.

Лишь один из всех сотрапезников оставался, по крайней мере с виду, совершенно невозмутимым во время необычайной сцены. То был мужчина лет тридцати трех-тридцати четырех, высокий, светловолосый, с рыжеватой бородкой, со спокойным выражением красивого лица, с большими голубыми глазами и тонкими, изящно очерченными губами. Говорил он с иностранным акцентом, выдававшим уроженца того острова, чье правительство в ту пору вело против нас столь жестокую борьбу; однако, насколько можно было судить по кратким репликам, изредка вырывавшимся у него, он на редкость хорошо владел французским языком. С первых же слов, им произнесенных, старший из путешественников уловил акцент наших соседей, Обитающих по ту сторону Ла-Манша. Он вздрогнул и повернулся к своему спутнику, привыкшему читать у него в глазах. Казалось, он спрашивал его, как мог англичанин обретаться во Франции во время ожесточенной войны, естественно закрывшей доступ англичанам во Францию и французам в Англию? Разумеется, Ролан был не в состоянии этого объяснить и, пожимая плечами, ответил взглядом, который означал: «Это меня удивляет не меньше, чем рас, но если уж вы, превосходный математик, не в силах разрешить такой задачи, то не спрашивайте меня». Молодым людям было ясно лишь одно: что светловолосый человек с англосаксонским акцентом — владелец кареты, ожидавшей у крыльца гостиницы, и что он прибыл из Лондона или из какого-нибудь графства или герцогства Великобритании.

Мы уже упоминали, что он изредка подавал реплики, причем краткие (это были скорее восклицания), и всякий раз, как ему отвечали на вопросы о положении дел во Франции, он на глазах у всех вынимал из кармана записную книжку и просил виноторговца, аббата или де Баржоля повторить ему ответ. Его просьбу исполняли весьма охотно, ибо она была высказана в самой учтивой форме. Он записывал все самое важное, необычное и красочное из того, что говорилось об ограблении дилижанса, о положении дел в Вандее и о Соратниках Иегу. Всякий раз он выражал благодарность словами и жестом не без чопорности, свойственной нашим заморским соседям, и тут же прятал в боковой карман сюртука книжечку, обогащенную новой записью.

При виде незнакомца он удовлетворенно вскрикнул, словно зритель, радующийся неожиданной развязке. Он напряженно прислушивался, смотрел во все глаза и не упускал пришельца из виду, пока за ним не захлопнулась дверь; после этого англичанин выхватил из кармана записную книжку.

— Сударь, — обратился он к сидевшему рядом с ним аббату, — не будете ли вы так добры повторить слово в слово все, что сказал джентльмен, который только что вышел? Я не полагаюсь на свою память.

И, припоминая вместе с аббатом, он не без удовольствия записал все сказанное соратником Иегу гражданину Жану Пико.

Тут у него вырвались восторженные слова, причем английский акцент придавал его речи особое своеобразие:

— О! Поистине только во Франции можно встретить нечто подобное! Франция — самая замечательная в мире страна! Я счастлив, господа, что путешествую по Франции и знакомлюсь с французами.

В словах этого серьезного человека звучало такое искреннее восхищение, что оставалось его только поблагодарить, даже будь он потомком победителей в битвах при Креси, при Пуатье или под Азенкуром.

Младший путешественник отвечал на эту любезность беспечным, чуть насмешливым тоном, очевидно ему свойственным.

— Клянусь честью, у нас с вами, милорд, общие вкусы! Я говорю «милорд», так как догадываюсь, что вы англичанин.

— Да, сударь, — отвечал джентльмен, — я имею честь быть англичанином.

— Так вот, — продолжал молодой человек, — подобно вам, я счастлив, что путешествую по Франции и вижу столько любопытного! Надо жить под управлением граждан Гойе, Мулена, Роже Дюко, Сиейеса и Барраса, чтобы столкнуться с такой вопиющей нелепостью!.. Представьте себе, что лет через пятьдесят кто-нибудь расскажет о том, как в городе, где тридцать тысяч жителей, среди бела дня разбойник с большой дороги, в маске, с двумя пистолетами и саблей на боку, принес честному торговцу двести луидоров, похищенных у него накануне. Если рассказчик добавит, что это произошло за табльдотом, где сидели двадцать или двадцать пять человек, и что сей благородный бандит благополучно удалился, ибо никто из присутствующих не вцепился ему в горло, — то я готов держать пари, что этого рассказчика за такой анекдот назовут наглым лжецом!

И, откинувшись на спинку стула, молодой человек расхохотался, но его смех был таким нервным и пронзительным, что все с удивлением стали смотреть на него, а его спутник не спускал с него глаз, и в его взгляде сквозило почти отцовское беспокойство.

Гражданин Альфред де Баржоль, как и все, был взволнован этим неестественным смехом, в котором звучала скорее горечь, даже скорбь, чем радость. Он дал умолкнуть последним раскатам и лишь тогда возразил Ролану:

— Сударь, позвольте вам заметить, что человек, которого вы только что видели, отнюдь не разбойник с большой дороги.

— Скажите же, как его назвать!

— По всей вероятности, это молодой человек из знатной семьи, как и мы с вами.

— Граф де Горн, которого регент велел колесовать на Гревской площади, тоже был родом из знатной семьи, — недаром вся парижская знать съехалась в своих экипажах смотреть на его казнь.

— Если я не ошибаюсь, граф де Горн убил одного еврея и похитил у него вексель, по которому не мог уплатить, а между тем никто не дерзнет сказать, что один из Соратников Иегу тронул кого-нибудь хоть пальцем!

— Ну хорошо, допустим, Соратники действуют в благотворительных целях, хотят уравнять бедных с богатыми, исправить то, что называется капризом случая, искоренить общественное зло — но, выступая в роли разбойника на манер Карла Моора, ваш друг Морган… ведь сей честный гражданин сказал, что его фамилия Морган?

— Да, — отозвался англичанин.

— Так вот, ваш друг Морган тем не менее вор! Гражданин Альфред де Баржоль сразу побледнел.

— Я не могу назвать гражданина Моргана своим другом, — возразил он, — но счел бы за честь его дружбу!

— Еще бы нет! — усмехнулся Ролан. — Ведь как сказал господин де Вольтер:

Дружить с великими — бесценный дар богов! note 5«Эдип», I, 1. — Перевод Г.Адлера

— Ролан! Ролан! — тихонько одернул его старший путешественник.

— Ах, генерал, — ответил младший, быть может умышленно назвав так своего спутника — ради Бога, позвольте мне продолжить с этим господином спор, который так меня интересует!

Спутник пожал плечами.

— Дело в том, гражданин, — продолжал Ролан с какой-то странной настойчивостью, — что я хочу кое в чем разобраться: два года назад я покинул Францию; за это время очень многое изменилось — костюмы, нравы, манера говорить, и смысл слов также мог измениться. Скажите же, как назвать на теперешнем языке человека, который останавливает дилижанс и захватывает находящиеся там деньги?

— Сударь, — отвечал дворянин, как видно готовый вести спор до конца, — я называю это военным действием, и ваш спутник, которого вы сейчас назвали генералом, как военный подтвердит, что, помимо удовольствия убивать или быть убитым, военачальники во все века поступали именно так, как поступил гражданин Морган.

— Как! — воскликнул молодой путешественник, и глаза его метнули молнию. — Вы осмеливаетесь сравнивать?..

— Пусть этот господин разовьет свою теорию, Ролан, — проговорил темноволосый, чьи глаза, в противоположность расширенным и сверкающим глазам его спутника, прятались под длинными черными ресницами, словно скрывая его переживания.

— А! Я вижу, — отрывисто сказал Ролан, — что и вы заинтересовались нашим спором.

Затем, круто повернувшись к своему противнику, он добавил:

— Продолжайте, сударь, продолжайте, — генерал разрешает.

Молодой дворянин покраснел так же заметно, как побледнел минуту назад, и, стиснув зубы, поставив локти на стол, опершись подбородком на кулаки, весь подавшись в сторону противника, заговорил с провансальским акцентом, который выявлялся все отчетливей по мере того, как разгорался спор.

— Поскольку генерал разрешает, — начал де Баржоль, делая особенное ударение на слове «генерал», — я имею честь ему сказать, а также и вам, гражданин, следующее: помнится, я вычитал у Плутарха, что, когда Александр Македонский отправился в поход на Индию, у него было с собой восемнадцать или двадцать талантов золотом, что составляет сто или сто двадцать тысяч франков. Так неужели вы думаете, что на эти деньги он прокормил свою армию, выиграл сражение на Гранике, покорил Малую Азию, завоевал Тир, Газу, Сирию, Египет, построил Александрию, проник в Ливию, заставил оракула Амона провозгласить его сыном Юпитера, добрался до самого Гифасиса и, когда солдаты отказались идти дальше, возвратился в Вавилон и там превзошел в роскоши, в разврате и в изнеженности самых богатых, развращенных и сластолюбивых царей Азии? Что же, по-вашему, он получал деньги из Македонии? Неужели вы думаете, что царь Филипп, один из самых бедных царей бедной Греции, выплачивал по долговым обязательствам, предъявленным ему сыном? Ничуть не бывало! Александр действовал подобно Моргану. Правда, он не останавливал дилижансов на большой дороге, зато подвергал разграблению города, заставлял царей платить выкуп, накладывал контрибуции на завоеванные им страны.

Перейдем к Ганнибалу. Вы, конечно, знаете, с какими средствами он выступил из Карфагена? У него даже не было восемнадцати или двадцати талантов, какими располагал его предшественник Александр. Но, испытывая нужду в деньгах, он захватил и разграбил в мирное время и вопреки договорам город Сагунт, таким образом разбогател и смог отправиться в поход. Извините, на сей раз я опираюсь не на Плутарха, а на Корнелия Непота. Не буду распространяться о том, как Ганнибал спустился с Пиренеев, перешел через Альпы, а также о трех битвах, которые он выиграл, всякий раз завладевая сокровищами побежденных, но остановлюсь на пяти-шести годах, какие он провел в Кампании. Неужели вы думаете, что он платил капуанцам за прокорм войска и что карфагенские банкиры, которые с ним разругались, высылали ему деньги? Нет! Война вскармливает войну — такова система Моргана, гражданин!

Теперь возьмем Цезаря. О, тут совсем другое дело! Он отправился в Испанию, имея что-то около тридцати миллионов долга, возвратился оттуда почти с тем же долгом, отправился в Галлию, провел десять лет у наших предков. За эти десять лет он переслал в Рим более ста миллионов. Переправившись через Альпы, он перешел Рубикон, устремился прямо в Капитолий, взломал двери храма Сатурна, где хранились сокровища, и взял на свои личные нужды (отнюдь не на нужды республики!) три тысячи фунтов золота в слитках. А когда он умер, — тот, кому двадцать лет назад кредиторы не давали выйти из его домишка на виа Субура, — то оставил по две или три тысячи сестерциев на каждого гражданина, десять или двенадцать миллионов Кальпурнии и тридцать или сорок миллионов Октавию. Опять-таки система Моргана, с той лишь разницей, что Морган — я в этом уверен! — умрет, не присвоив себе ни сокровищ галлов, ни золота Капитолия…

Теперь перескочим через тысячу восемьсот лет и займемся генералом Буонапарте…

Молодой аристократ, как и все враги завоевателя Италии, умышленно делал ударение на буквах «у» и «е», которые Бонапарт выбросил из своей фамилии. Это нарочитое произношение привело в ярость Ролана, и он готов был броситься на Баржоля, но спутник удержал его.

— Успокойся, — сказал он, — успокойся, Ролан; я уверен, что гражданин Баржоль не скажет, что генерал Буонапарте, как он его называет, — грабитель.

— Нет, я этого не скажу, но одна итальянская пословица скажет вместо меня.

— Посмотрим, что это за пословица, — проговорил генерал, не давая раскрыть рта Ролану и устремив на дворянина свой ясный, спокойный и глубокий взор.

— Вот она во всей своей простоте: «Francesi non sono tutti ladroni, ma buona parte». Это означает: «Не все французы воры, но…»

— … большая часть? — спросил Ролан.

— Нет, «Буонапарте», — ответил Альфред де Баржоль. Едва эти дерзкие слова сорвались с его уст, как тарелка, которую вертел в руках Ролан, полетела в оскорбителя и угодила ему в лоб.

Женщины вскрикнули, мужчины вскочили со своих мест.

Ролан разразился характерным для него нервным смехом и опустился на стул.

Молодой аристократ сохранял спокойствие, хотя струйка крови, сбегая от брови, текла по его щеке.

В этот момент вошел кондуктор и сказал, как обычно:

— Ну, граждане пассажиры, занимайте места!

И пассажиры, спеша покинуть комнату, где разыгралась ссора, устремились к дверям.

— Извините, сударь, — обратился к Ролану де Баржоль, — надеюсь, вы не едете в этом дилижансе?

— Нет, сударь, я приехал в почтовой карете, но не беспокойтесь, я и не думаю уезжать.

— И я тоже, — заявил англичанин. — Распрягайте лошадей, я остаюсь.

— А я уезжаю, — сказал со вздохом темноволосый молодой человек, которого Ролан величал генералом. — Ты знаешь, мой друг, что так надо, что мое присутствие там совершенно необходимо. Но, клянусь, я ни за что не покинул бы тебя, если бы не обстоятельства…

Когда он произносил эти слова, его голос, до сих пор твердый, металлического тембра, выдал отнюдь не характерное для него волнение.

Напротив, Ролан был в приподнятом состоянии духа; казалось, этот по натуре воинственный человек ликует, видя, что близится опасность, которую он если и не сам вызвал, то, по крайней мере, не собирался избежать.

— Ничего, генерал, — отозвался он. — Мы должны были расстаться в Лионе, ведь вы, по своей доброте, дали мне месячный отпуск, чтобы я мог съездить в Бурк к своим родным. Нам с вами не придется проехать вместе каких-нибудь шестьдесят льё, вот и все. Мы свидимся в Париже. Если вам понадобится преданный человек, готовый для вас на все, вспомните обо мне!

— Не беспокойся, Ролан, — ответил генерал.

Он стал внимательно вглядываться в лица двух противников.

— Прежде всего, — обратился он к своему спутнику, и в его голосе звучала неизъяснимая нежность, — не давай себя убить и, если можно, не убивай своего противника. Судя по всему, это храбрый молодой человек, а мне хочется, чтобы в один прекрасный день все мужественные люди стояли за меня.

— Постараюсь, генерал, будьте спокойны. В этот миг появился хозяин.

— Почтовая карета, следующая в Париж, подана, — объявил он.

— Генерал взял со стула свою шляпу и трость. Ролан вышел вслед за ним с непокрытой головой, чтобы все видели, что он не уезжает со своим спутником.

Альфред де Баржоль и не подумал его останавливать. Впрочем, было ясно: его противник скорее из тех людей, что ищут ссоры, чем из тех, что ее избегают.

Ролан проводил генерала до кареты.

— И все-таки, — произнес генерал, усаживаясь, — мне очень грустно, Ролан, что я оставляю тебя здесь одного и у тебя не будет секунданта из числа твоих друзей.

— Не беспокойтесь об этом, генерал; я не останусь без секунданта: всегда найдется любопытный, которому захочется посмотреть, как один человек убивает другого.

— До свидания, Ролан. Ты слышишь, я не говорю тебе «Прощай», а только «До свидания»!

— Да, дорогой генерал, — отвечал молодой человек, видимо растроганный, — слышу и благодарю.

— Обещай, что ты напишешь мне о себе, как только покончишь с этим делом, или что кто-нибудь известит меня, если ты не будешь в состоянии сам написать.

— О! Не тревожьтесь, генерал, — не пройдет и четырех дней, как вы получите от меня письмо, — отвечал Ролан и добавил с глубокой горечью в голосе: — Разве вы не заметили, что надо мной тяготеет рок, который не дает мне умереть!

— Ролан! — строго осадил его генерал. — Опять?!

— Ничего, ничего… — Ролан встряхнул головой и придал своему лицу выражение беззаботной веселости, какое, очевидно, было ему свойственно до того, как с ним приключилось какое-то несчастье, заставившее его в таком юном возрасте желать смерти.

— Так. Между прочим, постарайся кое-что разузнать.

— Что именно, генерал?

— Как может этот англичанин сейчас, когда мы ведем войну с Англией, разгуливать по Франции так свободно и спокойно, как будто он у себя на родине?

— Хорошо, я выясню.

— Каким образом?

— Пока еще не могу сказать, но если я дал слово, то разузнаю, даже если мне придется спросить об этом его самого.

— Ах ты задира! Смотри не ввяжись в новую историю!

— Во всяком случае, поскольку он наш враг, это уже будет не дуэль, а бой.

— Ну, еще раз до свидания. Обними меня.

Ролан в порыве искренней благодарности бросился на шею генералу.

— О, как я был бы счастлив, генерал… — воскликнул он, — не будь я так несчастен!

Генерал посмотрел на него с глубокой нежностью.

— Когда-нибудь ты поведаешь мне о своем несчастье, не так ли, Ролан? — попросил он.

Ролан разразился тем горестным смехом, который мы уже слышали.

— О нет, ни за что! — ответил он. — Вы стали бы смеяться надо мной! Генерал поглядел на него как на человека, потерявшего рассудок.

— Ну что ж, — сказал он, — надо принимать людей такими, какие они есть.

— Особенно, если они совсем не такие, какими кажутся.

— Ты считаешь меня Эдипом и задаешь мне загадки, Ролан.

— О! Если вы разгадаете эту загадку, генерал, я преклонюсь перед вами, будто перед царем Фив. Но из-за таких пустяков я забываю, что для вас драгоценна каждая минута и я напрасно вас задерживаю.

— Ты прав. Есть у тебя какие-нибудь поручения, которые я мог бы исполнить в Париже?

— Три. Передайте мой привет Бурьенну, мой поклон вашему брату Люсьену и мое глубокое почтение госпоже Бонапарт.

— Все будет исполнено.

— Где я найду вас в Париже?

— В моем доме на улице Победы, а может быть…

— Может быть…

— Кто знает? Может быть, в Люксембургском дворце… Тут генерал откинулся назад, как бы сожалея, что столь многое высказал Ролану, хотя считал его своим лучшим другом.

— По дороге в Оранж! — крикнул он. — И как можно быстрей!

Заждавшийся приказания возница хлестнул лошадей; карета сорвалась с места, с оглушительным грохотом понеслась по улице и исчезла в Ульских воротах.

III. АНГЛИЧАНИН

Ролан стоял неподвижно, следя глазами за удаляющейся каретой, и, когда она скрылась из виду, еще долго не сходил с места.

Потом он тряхнул головой, как бы прогоняя облачко, омрачившее его чело, вернулся в гостиницу и попросил, чтобы ему отвели комнату.

— Проводите господина в третий номер, — приказал хозяин горничной. Горничная сняла ключ с широкой черной доски, на которой в два ряда висели белые номера, и жестом пригласила молодого путешественника следовать за ней.

— Пришлите ко мне наверх бумагу, перо и чернила, — обратился он к хозяину, — и если господин де Баржоль осведомится, где я нахожусь, сообщите ему номер моей комнаты.

Хозяин обещал выполнить желания Ролана, и тот вслед за горничной поднялся по лестнице, насвистывая «Марсельезу». Спустя пять минут он сидел за столом: ему уже принесли бумагу, перо и чернила.

Но не успел он написать первую строчку, как в дверь постучали три раза.

— Войдите, — сказал он, поворачивая кресло так, чтобы оказаться лицом к посетителю, в полной уверенности, что это г-н де Баржоль или один из его друзей.

Дверь отворилась плавным движением, словно под действием механизма, и на пороге появился англичанин.

— А! — воскликнул Ролан, радуясь его приходу, позволявшему исполнить обещание, данное генералу. — Это вы!

— Да, — ответил англичанин, — это я.

— Добро пожаловать!

— О! Хорошо, что вы говорите «Добро пожаловать», а то я не был уверен, следует ли мне приходить.

— Почему же?

— Из-за Абукира. Ролан засмеялся.

— Были две битвы при Абукире: одну мы проиграли, другую выиграли.

— Я имею в виду ту, что вы проиграли.

— Хорошо, — сказал Ролан. — Мы деремся, уничтожаем друг друга на поле битвы, но это не мешает нам пожимать руки один другому, встречаясь на нейтральной почве. Повторяю: добро пожаловать, особенно если вы скажете мне о цели вашего прихода.

— Благодарю вас, но прежде всего прочтите вот это. И англичанин вынул из кармана листок бумаги.

— Что это такое? — спросил Ролан.

— Мой паспорт.

— На что мне ваш паспорт? — возмутился Ролан. — Я не жандарм.

— Нет, но поскольку я пришел предложить вам свои услуги, то вы могли бы от них отказаться, если бы не знали, кто я такой.

— Ваши услуги, сударь?

— Да. Но сначала прочитайте. И Ролан прочел следующее:

«От имени Французской республики Исполнительная Директория предлагает представлять сэру Джону Тенли, эсквайру, свободный проезд по всей территории Республики и в случае надобности оказывать оному помощь и содействие.

Подписано: Фуше».

— Читайте дальше.

«Настоятельно рекомендую всем официальным лицам сэра Джона Тенли как филантропа и друга свободы.

Подписано: Баррас».

— Вы прочли?

— Да, прочел, а что дальше?

— О! Что дальше?.. Мой отец лорд Тенли оказал важные услуги господину Баррасу, вот почему господин Баррас разрешает мне путешествовать по Франции, а я очень рад, что могу разъезжать по всей Франции, ведь это так любопытно!

— Да, я помню, сэр Джон: мы уже имели честь слышать это за столом.

— Правда, я это сказал и прибавил, что очень люблю французов.

Ролан поклонился.

— Особенно генерала Бонапарта, — продолжал сэр Джон.

— Вы очень любите генерала Бонапарта?

— Я восхищаюсь им: это большой, великий человек!

— Клянусь честью, сэр Джон, я сожалею, что он не слышит, как восторгается им англичанин.

— О! Будь он здесь, я бы этого не сказал.

— Почему же?

— Чтобы он не подумал, что я говорю это, желая ему угодить. Я это говорю, потому что таково мое убеждение.

— Я в этом не сомневаюсь, милорд, — согласился Ролан, не зная, к чему клонит англичанин; вычитав из паспорта все, что ему было нужно, он решил проявлять сдержанность.

— И когда я увидел, — продолжал англичанин все так же флегматично, — когда я увидел, что вы приняли сторону генерала Бонапарта, это меня порадовало.

— В самом деле?

— Весьма порадовало, — и англичанин утвердительно покачал головой.

— Тем лучше.

— Но когда я увидел, что вы бросили тарелку в лицо господину Альфреду де Баржолю, это меня огорчило.

— Это вас огорчило, милорд? Но почему?

— Потому что у нас в Англии джентльмен никогда не бросит тарелку в лицо другому джентльмену.

— Ах, милорд, — сказал Ролан, вставая и хмуря брови, — уж не для того ли вы пришли, чтобы читать мне мораль?

— О нет, я пришел, чтобы спросить вас: может быть, вам трудно найти секунданта?

— Честное слово, сэр Джон, так оно и есть, и как раз в момент, когда вы ко мне постучались, я ломал голову, раздумывая, кого бы мне попросить о такой услуге.

— Если вам угодно, — предложил англичанин, — я буду вашим секундантом.

— Бог ты мой! — воскликнул Ролан. — От всей души принимаю ваше предложение!

— Это и есть та услуга, которую я хотел вам оказать. Ролан протянул ему руку.

— Благодарю, — произнес он. Англичанин поклонился.

— Вы поступили правильно, милорд, — продолжал Ролан, — сообщив мне, кто вы такой, прежде чем предложить свои услуги, и теперь, когда я их принял, мне надлежит в свою очередь сказать вам, кто я.

— О! Как вам будет угодно.

— Мое имя Луи де Монтревель, я адъютант генерала Бонапарта.

— Адъютант генерала Бонапарта? Я очень этому рад!

— Теперь вы понимаете, почему я слишком горячо, быть может, встал на защиту моего генерала.

— Нет, не слишком горячо; но тарелка…

— Да, я знаю, можно было бросить ему вызов, не прибегая к тарелке; но как тут быть? Я держал ее в руке, не зная, что с ней делать, и швырнул ее в лицо господину де Баржолю; она вырвалась у меня из рук против моей воли.

— Вы ему об этом не скажете?

— О, будьте спокойны, это я говорю вам, именно вам, имея в виду вашу щепетильность.

— Очень хорошо. Так вы будете драться на дуэли?

— Во всяком случае, для этого я и остался.

— А каким оружием?

— Это вас не касается, милорд.

— То есть как это меня не касается?

— Нет. Господин де Баржоль подвергся оскорблению, ему и выбирать род оружия.

— Так, значит, вы примете любое оружие, какое он предложит?

— Не я, сэр Джон, а вы от моего лица, поскольку вы оказываете мне честь быть моим секундантом.

— А если он изберет пистолеты, то на каком расстоянии и как именно желаете вы стреляться?

— Это уж ваше дело, милорд. Не знаю, как у вас в Англии, но у нас во Франции дуэлянты ни во что не вмешиваются: секундантам предоставляется все устраивать; как бы они ни договорились, все будет принято.

— Значит, вы примете все условия, какие я вам предложу?

— Безоговорочно, милорд. Англичанин поклонился.

— День и час дуэли?

— О, как можно скорее! Уже два года, как я не видел своих родных, и, признаюсь, мне не терпится их обнять.

Англичанин с удивлением посмотрел на Ролана: тот говорил таким уверенным тоном, точно не сомневался, что он останется в живых.

В эту минуту в дверь постучались и послышался голос хозяина гостиницы:

— Можно войти?

После ответа Ролана дверь распахнулась и вошел хозяин, держа в руке карточку, которую он протянул своему постояльцу. Молодой человек взял карточку и прочел вслух:

— «Шарль де Валансоль».

— По поручению господина Альфреда де Баржоля, — доложил хозяин.

— Прекрасно! — бросил Ролан и добавил, передавая карточку англичанину: — Возьмите, это касается именно вас, мне незачем видеться с этим господином — в этом краю не существует граждан!… Господин де Валансоль — секундант господина де Баржоля, а вы — мой; так улаживайте вдвоем это дело. Но главное, — продолжал он, сжимая руку англичанина и пристально глядя на него, — чтобы это было всерьез! Я отвергну ваши условия лишь в том случае, если не будет смертельной опасности для нас обоих.

— Будьте спокойны, — ответил англичанин, — я устрою все так, как если бы делал для самого себя.

— В добрый час! Ступайте и, когда все будет улажено, возвращайтесь ко мне; я никуда не отлучусь.

Сэр Джон последовал за хозяином гостиницы; Ролан снова сел за стол, повернув кресло в обратную сторону.

Он взял перо и принялся писать.

Когда сэр Джон возвратился, Ролан уже успел написать и запечатать два письма и надписывал адрес на третьем.

Движением руки он попросил англичанина подождать, пока он не покончит с письмами, чтобы всецело уделить ему внимание.

Надписав конверт, он запечатал письмо и повернулся к сэру Джону.

— Ну что, — спросил он, — все улажено?

— Да, — отвечал англичанин, — и это не стоило мне труда, ведь вы имеете дело с настоящим джентльменом.

— Тем лучше, — заметил Ролан.

И он приготовился слушать дальше.

— Вы будете драться через два часа у Воклюзского источника… очень живописное место… на пистолетах… Вы пойдете навстречу друг другу, каждый будет стрелять, когда ему вздумается, и может идти вперед после выстрела противника.

— Клянусь честью, сэр Джон, условия мне очень нравятся. Это вы их выработали?

— Вместе с секундантом господина де Баржоля, ведь ваш противник отказался от всех преимуществ, какие предоставляются лицу, подвергшемуся оскорблению.

— Вы позаботились об оружии?

— Я предложил свои пистолеты; они были приняты, поскольку я дал честное слово, что ни вы, ни господин де Баржоль с ними не знакомы. Это великолепные пистолеты, стреляя из них и целясь в лезвие ножа, я на расстоянии двадцати шагов разрезаю пулю пополам.

— Черт возьми, вы, я вижу, отменный стрелок, милорд!

— Да, говорят, я лучший стрелок в Англии.

— Рад это слышать. Когда мне захочется быть убитым, сэр Джон, я постараюсь с вами поссориться.

— О! Никогда не ссорьтесь со мной, — сказал англичанин, — мне было бы очень тяжело, если бы пришлось драться с вами!

— Постараюсь, милорд, вас не огорчать. Итак, через два часа.

— Да, ведь вы сказали, что торопитесь.

— Превосходно. Сколько льё отсюда до этого живописного места?

— Отсюда до Воклюза?

— Да.

— Четыре льё.

— Дорога займет полтора часа. Не будем терять времени. Покончим поскорей со скучными делами, чтобы заняться приятными.

Англичанин снова с удивлением посмотрел на Ролана.

Тот сделал вид, что не замечает этого взгляда.

— Вот три письма, — сказал он, — одно адресовано моей матери, госпоже де Монтревель, другое моей сестре, мадемуазель де Монтревель, а третье гражданину Бонапарту, моему генералу. Если я буду убит, вы отправите их почтой. Надеюсь, это вас не затруднит?

— Если случится такое несчастье, — проговорил англичанин, — я сам отвезу эти письма. Где живет ваша матушка и ваша сестра?

— В Бурке, главном городе департамента Эн.

— Это совсем близко, — отвечал сэр Джон. — Что до генерала Бонапарта, то, если понадобится, я отправлюсь к нему в Египет; я буду чрезвычайно рад видеть генерала Бонапарта.

— Если вы и впрямь готовы сами отвезти ему письмо, милорд, то вам не придется предпринимать столь длительное путешествие. Через три дня генерал Бонапарт будет в Париже.

— Вы так думаете? — спросил англичанин, не обнаруживая ни малейшего удивления.

— Я в этом уверен, — ответил Ролан.

— В самом деле, генерал Бонапарт — необыкновенный человек! Теперь скажите, нет ли у вас еще какого-нибудь поручения, господин де Монтревель?

— Только одно, милорд.

— О! Хотя бы и несколько.

— Нет, благодарю вас, одно, но чрезвычайно важное.

— Говорите.

— Если я буду убит… впрочем, я сомневаюсь, что мне выпадет такая удача…

Сэр Джон посмотрел на молодого человека с изумлением.

— Если я буду убит, — продолжал Ролан, — в конце концов, все надо предвидеть…

— Да, я слушаю вас; если вы будете убиты…

— Слушайте внимательно, милорд, — в данном случае для меня чрезвычайно важно, чтобы все было сделано именно так, как я вас попрошу…

— Все будет исполнено так, как вы скажете, — ответил сэр Джон, — я человек весьма пунктуальный.

— Так вот, если я буду убит, — настойчиво повторил Ролан; он положил руку на плечо своему секунданту, словно желая покрепче запечатлеть в его памяти свои слова, — вы никому не позволите прикасаться к моему телу, положите его в том виде, в каком оно будет, и в той же одежде в свинцовый гроб и велите у вас на глазах запаять крышку. Затем вы поставите свинцовый гроб в другой, дубовый и прикажете при вас забить его гвоздями. И наконец, вы пошлете все это моей матери, если только не предпочтете бросить в Рону. Это уж как вам будет угодно.

— Если я повезу письмо, то мне ничего не будет стоить захватить с собой и гроб.

— Честное слово, милорд, — сказал Ролан, заливаясь своим странным смехом, — вы чудесный человек и, несомненно, посланы мне самим Провидением. Едемте, сэр Джон, едемте, едемте!

Они вышли из комнаты Ролана. Комната сэра Джона находилась на том же этаже. Ролану пришлось подождать, пока англичанин зайдет к себе за оружием.

Через минуту тот появился снова; в руках у него был ящик с пистолетами.

— Скажите, милорд, — спросил Ролан, — как мы поедем к Воклюзу, верхом или в экипаже?

— В экипаже, если вы не возражаете. Карета окажется очень кстати в случае, если кто-нибудь будет ранен. Она ждет нас внизу.

— Вы как будто велели распрягать лошадей.

— Да, верно, но потом послал сказать, чтобы возница снова запряг их. Они спустились по лестнице.

— Том! Том! — позвал сэр Джон, когда они подошли к двери, у которой его ждал слуга в строгой ливрее английского грума, — поручаю вам нести этот ящик.

— I am going with mylord? note 6Я еду с милордом? (англ.) — спросил слуга.

— Yes note 7Да (англ.), — отвечал сэр Джон.

Потом он указал Ролану на подножку кареты, которую опускал его слуга:

— Садитесь, господин де Монтревель.

Ролан сел в карету и с наслаждением откинулся на мягкие подушки.

— Право же, — проговорил он, — только вы, англичане, понимаете толк в экипажах, предназначенных для путешествий: в вашем я точно в постели. Держу пари, что вы приказываете обить изнутри гроб, в который собираетесь ложиться!

— Да, так оно и есть, — подтвердил сэр Джон, — англичане очень ценят удобства; но французы — народ более любопытный и занятный… Возница, к Воклюзу!

IV. ДУЭЛЬ

По большой дороге можно было доехать только до селения Иль, находящегося в трех льё от Авиньона. Это расстояние они проехали за час.

Казалось, Ролан задался целью развлекать своего спутника: всю дорогу он был очень оживлен и блистал остроумием. По мере того как они приближались к месту дуэли, он становился все веселее. Тому, кто не знал о цели их поездки, ни за что не догадаться бы, что этому молодому человеку, так беспечно болтающему и смеющемуся, угрожает смертельная опасность.

В Иле пришлось выйти из экипажа, чтобы расспросить кого-нибудь. Оказалось, что Ролан и сэр Джон прибыли первыми.

Они пошли по дорожке, которая вела к источнику.

— О! — воскликнул Ролан. — Здесь наверняка великолепное эхо!

Он крикнул разок-другой, и эхо с готовностью повторило его слова.

— Какое чудесное эхо! — заметил он. — Его можно сравнить только с эхом Сейноннетты, в Милане. Погодите, милорд.

И он запел с бесподобными модуляциями, хорошо поставленным прекрасным голосом тирольскую песню, бурная мелодия которой, казалось, бросала вызов возможностям человеческого горла.

Сэр Джон наблюдал и слушал Ролана с уже нескрываемым изумлением.

И когда последняя нота замерла где-то в горной лощине, англичанин воскликнул:

— Я полагаю, — убей меня Бог! — что вы страдаете сплином!

Ролан вздрогнул и взглянул на него, как бы задавая ему вопрос.

Но видя, что сэр Джон не развивает своей мысли, он спросил:

— Почему вы так думаете?

— Ваша шумная веселость говорит о том, что на душе у вас очень тяжело.

— Да. И что же, вас удивляет это противоречие?

— Меня ничто не удивляет, все на свете имеет свою причину.

— Вы правы. Все дело в том, чтобы быть посвященным в тайну. Так вот, я вам ее открою.

— О! Я никоим образом не настаиваю.

— Для этого вы чересчур учтивы. Но признайтесь, вы хотели бы знать, что со мной?

— Хотел бы из интереса к вам.

— Вот, милорд, и разгадка: я расскажу вам то, чего до сих пор еще никому не говорил. Глядя на меня, можно подумать, что я на редкость здоровый человек, а между тем я страдаю ужасающей, мучительной аневризмой. Непрестанные спазмы, приступы слабости, обмороки, которых постыдилась бы женщина. Всю жизнь мне приходится принимать смешные предосторожности, и все-таки Лар-рей предупредил меня, что я в любой момент могу уйти из жизни, потому что пораженная артерия может разорваться у меня в груди при малейшем напряжении. Посудите сами, как это приятно, особенно для военного! Вы понимаете, что, как только я узнал об этой беде, я решил поскорее умереть, по возможности с блеском. Я стал рваться навстречу опасности. Другой, более удачливый, уже сто раз успел бы умереть. Но увы! Я словно заговорен: меня не берут ни пули, ни ядра, можно подумать, что сабли избегают меня, чтобы не затупиться. А между тем я не упускаю ни одного случая — вы же сами видели, что произошло сегодня за столом. Так вот, мы сейчас будем драться, не так ли? Я пойду на безумный риск, предоставлю все преимущества своему противнику — и все без толку: он будет стрелять в меня с пятнадцати, с десяти, с пяти шагов, чуть ли не в упор, и промахнется, или же его пистолет даст осечку. Нечего сказать, завидная перспектива — неожиданно умереть, натягивая сапоги! Но я замолкаю, вот мой противник.

И действительно, на извилистой дорожке, по которой недавно прошел Ролан и сэр Джон, над выступами скал появились три фигуры; они были видны пока еще только до пояса, но быстро вырастали по мере приближения.

— Трое! — воскликнул Ролан, пересчитав пришедших. — Почему же их трое, когда мы с вами вдвоем?

— Ах, я забыл вам сказать, — проговорил англичанин, — господин де Баржоль, в ваших и своих интересах, пригласил сюда своего приятеля, хирурга.

— А зачем? — нахмурившись, резким тоном спросил Ролан.

— Да на случай, если один из вас будет ранен: при известных обстоятельствах кровопускание может спасти жизнь человеку.

— Сэр Джон, — сказал Ролан, еле сдерживая гнев, — что это еще за нежности во время поединка! Если уж дерутся, то насмерть! До дуэли еще можно рассыпаться в любезностях, как наши с вами предки перед битвой при Фонтенуа; но как только обнажены шпаги или заряжены пистолеты, один из дуэлянтов должен заплатить своей жизнью за труды, потраченные на подготовку, и за пережитые волнения. Дайте мне честное слово, сэр Джон, что, буду ли я ранен или убит, жив или мертв, ко мне не прикоснется хирург господина де Баржоля.

— Однако, господин Ролан…

— О! Тут одно из двух. Дайте мне честное слово, милорд, или — черт побери! — я не стану драться!

Англичанин удивленно посмотрел на молодого человека: его лицо стало мертвенно-бледным, он дрожал всем телом, словно охваченный ужасом.

Не понимая, в чем дело, сэр Джон дал честное слово.

— Наконец-то! — воскликнул Ролан. — Вот один из симптомов этой прелестной болезни! Стоит мне подумать о наборе хирургических инструментов и увидеть скальпель или ланцет, как мне становится дурно. Должно быть, я сильно побледнел?

— На минуту мне показалось, что вы сейчас потеряете сознание.

Ролан расхохотался.

— Нечего сказать, славный бы приключился казус, если бы наши противники подошли и увидели, что вы даете мне нюхать соль, точно даме, подверженной обморокам. Знаете, что они подумали бы и что решили бы вы сами? Все подумали бы, что я струсил.

Между тем противники приблизились и уже могли слышать их разговор, так что сэр Джон не успел ответить Ролану.

Подойдя, все трое поклонились. Ролан с улыбкой, обнажившей превосходные зубы, ответил на поклон.

Сэр Джон наклонился к его уху.

— Вы еще немного бледны, — шепнул он, — пройдитесь-ка до источника; я приду за вами, когда будет нужно.

— Какая прекрасная мысль! — отозвался Ролан. — Мне давно хотелось полюбоваться знаменитым Воклюзским источником, Иппокреной Петрарки. Вы знаете его сонет?

Chiare, fresche e dolci aque

Ove le belle membra

Pose colei, che sola a me perdona. note 8Прохладных вод кристалл, Манивший освежиться Ту, кто других прекрасней несказанно. («Канцоньере», CXXVI. — Перевод с ит. Е.Солоновича.)

Возможно, что мне больше не представится случай его повидать. С какой стороны находится источник?

— Он в тридцати шагах отсюда. Идите по этой тропинке, и вы увидите его за поворотом дороги, у подножия огромной скалы, — ее вершина видна отсюда.

— Милорд, — сказал Ролан, — вы превзошли всех чичероне, с которыми я имел дело. Благодарю вас.

И, приветливо махнув рукой своему секунданту, он направился в сторону источника, напевая вполголоса прелестную вилланеллу Филиппа Депорта:

Я уехал на время, и вскоре Вы,

Розетта, пленились другим.

Но не стал предаваться я горю, —

И теперь я другою любим.

Я изменницы знать не желаю, —

Мнится, пыл в моем сердце угас…

Ну, посмотрим, пастушка младая,

Кто раскается первым из нас! note 9Перевод Е.Бируковой

Сэр Джон невольно обернулся, восхищенный переливами его голоса, столь свежего и нежного, на высоких нотах напоминавшего женский; своим методическим холодным рассудком он не мог понять эту порывистую, нервную натуру; ему было ясно лишь одно: перед ним человек совершенно необычного душевного склада.

Двое молодых людей уже поджидали его; хирург держался несколько в стороне.

В руках у сэра Джона был ящик с пистолетами; он поставил его на камень, имевший форму стола, вынул из кармана маленький ключик, который, казалось, был сработан скорее ювелиром, чем слесарем, и открыл ящик.

Пистолеты были великолепные, хотя и весьма простого устройства; они вышли из мастерских Ментона, деда того оружейника, который и в наши дни считается одним из лучших в Лондоне. Сэр Джон передал пистолеты секунданту г-на де Баржоля, чтобы он рассмотрел их. Тот стал проверять пружины, двигать гашетку взад и вперед, чтобы определить, имеется ли там двойной спуск: он оказался простым.

Господин де Баржоль мельком взглянул на пистолеты, но даже не дотронулся до них.

— Наш противник не знаком с вашими пистолетами? — спросил г-н де Валансоль.

— Он даже не видел их, — ответил англичанин, — даю вам честное слово.

— О! — воскликнул г-н де Валансоль. — Достаточно было бы простого отрицания.

Еще раз, во избежание недоразумений, проверили установленные правила поединка, потом, чтобы не тратить времени на приготовления, зарядили пистолеты, положили их в ящик и вручили хирургу. Сэр Джон спрятал ключик в карман и отправился за Роланом.

Подойдя близко, он увидел, что Ролан, бросая камешки в воду, разговаривает с мальчишкой-пастушонком, который пас трех коз на крутом каменистом склоне горы.

Англичанин не успел раскрыть рта, чтобы сообщить Ролану, что все уже готово, как тот обернулся к нему:

— Знаете, милорд, что рассказывает мне этот малыш? Настоящую легенду, вроде тех, что родились на берегах Рейна. Он говорит, что этот водоем, который считают бездонным, простирается на два или три льё под горой и в глубине его живет фея, наполовину женщина, наполовину змея, которая в тихие, ясные летние ночи всплывает на поверхность и зовет к себе пастуха. Разумеется, она показывает ему только голову, роскошные длинные волосы, обнаженные плечи и прелестные руки. Глупого парня привлекает это подобие женщины. Он подходит к воде и манит ее, но фея в свою очередь зовет его к себе. Потеряв голову, пастух устремляется к ней, сам того не замечая, не глядя перед собой. Внезапно земля уходит у него из-под ног, фея тянется к нему и увлекает его в глубину, где находятся ее водяные дворцы, а на другой день снова появляется одна. Черт возьми, где подцепили эти невежественные пастухи сказку, которую Вергилий в свое время изложил в превосходных стихах Августу и Меценату?

С минуту он помолчал, задумчиво устремив взор на глубокие лазурные воды, потом обернулся к сэру Джону:

— Говорят, ни один пловец, даже самый сильный, нырнув в эту бездну, не выплывал из нее. Если бы я туда нырнул, милорд, это, пожалуй, было бы надежнее, чем пуля господина де Баржоля. В самом деле, этот выход остается у меня про запас. А пока что испытаем пулю. Идемте, милорд, идемте!

И взяв под руку англичанина, изумленного живостью его ума, он направился к ожидавшим его противникам.

Все это время они занимались поисками удобного для дуэли места и наконец нашли его.

То была небольшая площадка, примыкавшая к крутому склону горы, вся залитая лучами заходящего солнца; на краю ее виднелись развалины башни, где обычно укрывались пастухи, застигнутые мистралем.

На этой площадке, около пятидесяти шагов в длину и около двадцати в ширину, некогда стоял замок, а теперь на ней должна была разыграться драма, уже близившаяся к развязке.

— Вот и мы, господа! — сказал сэр Джон.

— Мы готовы, — отозвался г-н де Валансоль.

— Пусть противники соблаговолят выслушать условия поединка, — произнес сэр Джон.

И, повернувшись к г-ну де Валансолю, он добавил:

— Повторите их, сударь; вы француз, а я иностранец, вы разъясните их лучше меня.

— Вы из тех иностранцев, милорд, что превосходят слогом нас, бедных провансальцев, но раз вы так любезно предоставляете мне слово, я принимаю ваше предложение.

Он поклонился сэру Джону, и тот ответил ему поклоном.

— Господа, — продолжал секундант г-на де Баржоля, — решено, что вы встанете в сорока шагах друг от друга, что вы пойдете навстречу один другому, что каждый будет стрелять, когда захочет, и, независимо от того, ранен он или нет, имеет право идти вперед после выстрела противника.

Оба дуэлянта наклонили голову в знак согласия и воскликнули в один голос:

— Пистолеты!

Сэр Джон вынул из кармана ключик и открыл ящик.

Потом он подошел к г-ну де Баржолю и подал ему открытый ящик с пистолетами.

Молодой дворянин хотел предоставить выбор пистолетов своему противнику, но Ролан выразил протест движением руки и сказал нежным, почти женским голосом:

— Я возьму после вас, господин де Баржоль. Мне передавали, что вы отказались от всех преимуществ человека, подвергшегося оскорблению, так я хочу вам предложить хотя бы выбор пистолета, если это вообще преимущество.

Господин де Баржоль, не настаивая больше, взял наугад один из пистолетов.

Сэр Джон подошел к Ролану и передал ему другой пистолет, тот взял, взвел курок, и, не разглядывая механизм, опустил дулом вниз.

Между тем г-н де Валансоль отсчитывал сорок шагов; в начале этой дистанции он воткнул в землю трость.

— Не угодно ли вам, сударь, проверить после меня? — обратился он к сэру Джону.

— В этом нет надобности, сударь, — отвечал тот. — Мы с господином де Монтревелем вполне полагаемся на вас.

Господин де Валансоль воткнул в землю вторую трость в конце дистанции.

— Господа, — сказал он, — вы можете начинать в любой момент.

Противник Ролана уже стоял на своем месте, сбросив шляпу и сюртук.

Хирург и оба секунданта отошли в сторону.

Место дуэли выбрали так удачно, что ни одному из врагов солнце не било в глаза и оба стояли на одинаковой высоте.

Ролан положил на землю сюртук и шляпу и встал в сорока шагах от г-на де Баржоля, лицом к нему.

Оба они бросили взгляд в одну сторону, причем Ролан повернул голову направо, а де Баржоль — налево.

Пейзаж гармонировал с мрачной торжественностью сцены, которой предстояло здесь разыграться.

С одной стороны (справа от Ролана и слева от г-на де Баржоля) горизонт закрывала крутая гора, напоминавшая гигантскую крышу.

Зато с другой (то есть справа от г-на де Баржоля и слева от Ролана) открывалась безбрежная даль.

Ближе к зрителю расстилалась широкая равнина. Из красноватой земли повсюду торчали острые скалы, словно огромные кости, и картина напоминала кладбище гигантов.

На втором плане в лучах заходящего солнца четко вырисовывался Авиньон, опоясанный стенами, над которыми высился громадный дворец, похожий на льва, присевшего на задние лапы и готового растерзать злополучный город.

За Авиньоном, словно поток расплавленного золота, простиралась огненная полоса. То была Рона.

За Роной синела волнистая гряда холмов, отделяющих Авиньон от Нима и Юзеса.

И далеко-далеко в небесной выси солнце, которое один из противников, вероятно, видел в последний раз, медленно, величаво погружалось в пламенеющий океан золота и пурпура.

Противники представляли собой странный контраст.

Один из них, темноволосый, смуглолицый, черноглазый, худощавый, — тип человека южной расы, имеющей своими предками греков, римлян, арабов и испанцев.

Другой, белокурый, с большими голубыми глазами, нежным румянцем и изящными, как у женщины, руками олицетворял собою расу, населяющую страны с умеренным климатом и имеющую своими предками галлов, германцев и норманнов.

В этом было что-то символическое, и можно было себе представить, что происходит нечто большее, чем просто дуэль, — схватка двух человек.

Казалось, это столкновение двух народов, принадлежащих к южной и северной расам, поединок Юга с Севером.

Не роились ли такого рода мысли в голове Ролана, погруженного в грустное раздумье?

Нет, это маловероятно.

Но на минуту-другую он как будто позабыл о дуэли, о секундантах, о противнике, захваченный созерцанием великолепного зрелища.

Голос г-на де Баржоля вывел его из этого оцепенения:

— Когда вы будете готовы, сударь? Я уже готов. Ролан вздрогнул.

— Извините, что я заставил вас ждать, сударь, — сказал он, — но вам не следовало обращать на меня внимания, я очень рассеян. Но вот и я готов.

И с улыбкой на устах он пошел прямо на г-на де Баржоля; его волосы развевались на встречном ветру, он шел спокойно и непринужденно, как на обычной прогулке, в то время как его противник применял все меры предосторожности, обычные на дуэлях.

Лицо сэра Джона, вопреки его постоянной невозмутимости, выдавало крайнее волнение.

Расстояние между противниками быстро сокращалось.

Господин де Баржоль остановился первый, прицелился и выстрелил в тот момент, когда Ролан находился в десяти шагах от него. Пуля оторвала прядь его волос, но не коснулась головы.

Молодой человек повернулся к своему секунданту:

— Ну, что я вам говорил?

— Стреляйте, сударь, стреляйте же! — воскликнули секунданты.

Господин де Баржоль, не говоря ни слова, замер на месте.

— Простите, господа, — проговорил Ролан, — надеюсь, вы мне позволите самому решить, когда и как ответить. После выстрела господина де Баржоля мне следует сказать ему несколько слов, поскольку раньше я не мог этого сделать.

Потом, обращаясь к молодому аристократу, бледному, но спокойному, он добавил:

— Сударь, быть может, сегодня утром во время спора я чересчур погорячился?

Несколько секунд он ждал ответа.

— Ваша очередь стрелять, сударь, — отозвался г-н де Баржоль.

— Но сейчас, — продолжал Ролан, не обращая внимания на его слова, — вы поймете, чем была вызвана эта горячность, и, быть может, извините ее. Я военный и к тому же адъютант генерала Бонапарта.

— Стреляйте, сударь, — повторил молодой дворянин.

— Скажите, что вы отказываетесь от своих слов, сударь, — продолжал офицер. — Скажите, что репутация генерала Бонапарта как человека благородного и порядочного так высока, что скверная итальянская пословица, с досады придуманная побежденными, не имеет к нему никакого отношения. Скажите это, и я подальше заброшу пистолет и пожму вам руку; ведь я вижу, сударь, что вы храбрый человек!

— Я только тогда признаю вашего главнокомандующего благородным и порядочным человеком, как вы называете его, сударь, если этот гений, имеющий влияние на политику Франции, уподобится Монку, то есть вернет трон законному государю.

— О! — возразил с улыбкой Ролан. — Вы слишком многого хотите от республиканского генерала!

— В таком случае я не отступаюсь от своих слов, — заявил молодой дворянин. — Стреляйте, сударь, стреляйте!

Видя, что Ролан не спешит с выстрелом, он воскликнул, топнув ногой:

— Гром и молния! Стреляйте же!

При этих словах Ролан поднял кверху пистолет, собираясь выстрелить в воздух.

Но г-н де Баржоль остановил его движением руки и словами:

— Ради Бога, не делайте этого. А то я потребую, чтобы начали все сначала и чтобы вы стреляли первым!

— Клянусь честью, — вскричал Ролан, и лицо его стало мертвенно-бледным, будто он потерял всю кровь, — первый раз делаю такие уступки противнику… Убирайтесь к черту! Раз вы не хотите жить, то умрите!

И в тот же миг, не целясь, он опустил пистолет и выстрелил.

Альфред де Баржоль схватился рукой за грудь, качнулся вперед, потом назад, повернулся и упал ничком на землю.

Пуля Ролана пронзила ему сердце.

Увидев, что г-н де Баржоль упал, сэр Джон подошел к Ролану и повел его туда, где лежали сюртук и шляпа офицера.

— Вот и третий… — прошептал со вздохом Ролан. — Но вы свидетель, что он сам этого захотел.

И, подав англичанину дымящийся пистолет, он надел сюртук и шляпу.

Между тем г-н де Валансоль подобрал пистолет, выпавший из руки его друга, и вместе с ящиком вручил его сэру Джону.

— Ну что? — спросил англичанин, указывая глазами на Альфреда де Баржоля.

— Он умер, — ответил секундант.

— Что, сударь, я не уронил своей чести? — проговорил Ролан, вытирая платком с лица пот, выступивший при известии о смерти противника.

— Нет, сударь, — ответил г-н де Валансоль, — но позвольте сказать: у вас несчастливая рука…

И, поклонившись с безупречной вежливостью Ролану и его секунданту, он вернулся к телу своего друга.

— А вы что думаете, милорд? — снова спросил Ролан.

— По-моему, — ответил сэр Джон, невольно поддавшись восхищению, — вы из тех людей, которым божественный Шекспир вкладывает в уста такие слова: «Опасность и я — два льва, рожденные в один и тот же день; но старший я».

V. РОЛАН

На обратном пути оба были грустны и молчаливы. Как видно, потеряв шансы умереть, Ролан утратил и свою оживленность.

Быть может, катастрофа, виновником которой он стал, была одной из причин его молчаливости. Но поспешим сказать, что на полях сражений, особенно в Египетскую кампанию, он так часто заставлял своего коня перескакивать через трупы убитых им арабов, что едва ли смерть незнакомого человека могла произвести на него столь тягостное впечатление.

Значит, его печаль вызвана чем-то другим; вероятно, ее причиной была болезнь, о которой он поведал сэру Джону. Итак, он не скорбел о смерти другого человека, он отчаялся в своей собственной.

Вернувшись в гостиницу «Пале-Рояль», сэр Джон поднялся к себе наверх, чтобы оставить там пистолеты, при виде которых Ролан мог бы испытать что-то вроде угрызений совести; потом он вошел в комнату офицера, намереваясь вернуть три полученных от него накануне письма.

Ролан сидел в глубокой задумчивости, облокотившись на стол.

Не говоря ни слова, англичанин положил перед ним письма.

Молодой человек скользнул глазами по адресам, взял письмо, предназначавшееся его матери, распечатал и прочел.

Пока он читал, крупные слезы катились у него из глаз.

Сэр Джон наблюдал за ним с удивлением: ему открылось новое в характере Ролана.

Все что угодно ожидал он от столь сложной натуры, только не этих безмолвных слез.

Но вот Ролан покачал головой и, не обращая ни малейшего внимания на сэра Джона, прошептал:

— Бедная матушка! Как бы она плакала! Но, может быть, все к лучшему: матери не должны оплакивать своих детей!

И он машинально разорвал письма, после чего аккуратно сжег все клочки. Затем вызвал звонком горничную.

— До которого часа можно отправлять письма почтой? — спросил Ролан.

— До половины седьмого, — отвечала она. — Остается всего несколько минут.

— Тогда подождите.

Ролан взял перо и написал следующее:

«Мой дорогой генерал!

Все обстоит именно так, как я Вам говорил: я жив, а он умер. Согласитесь, это было похоже на пари.

Преданный до гроба

Ваш паладин Ролан».

Он запечатал письмо, написал на конверте адрес: «Генералу Бонапарту, улица Победы, Париж» — и вручил горничной, наказав, не теряя ни секунды, отослать его.

И кажется, только тогда он заметил сэра Джона и протянул ему руку.

— Вы оказали мне большую услугу, милорд, — проговорил он, — такие услуги связывают людей навеки. Я уже стал вашим другом; не хотите ли и вы стать моим? Этим вы окажете мне большую честь.

— О! — сказал сэр Джон, — благодарю от всей души! Я не осмеливался просить вас о такой чести, но раз вы мне предлагаете… я принимаю.

И, обычно невозмутимый, англичанин, в свою очередь, почувствовал, как у него потеплело на сердце, и смахнул слезу, дрожавшую на ресницах.

Потом, глядя на Ролана, он добавил:

— Как жаль, что вы торопитесь уезжать! Мне так хотелось бы провести с вами еще день или два.

— Куда вы направлялись, милорд, когда я с вами встретился?

— О! Никуда, я путешествую, чтобы разогнать скуку! К несчастью, я частенько скучаю.

— В самом деле, никуда?

— Я направлялся куда угодно.

— Это одно и то же, — улыбнулся офицер. — А что, если я вас попрошу кое-что сделать?

— О! Весьма охотно, если это возможно.

— Очень даже возможно, все зависит только от вас.

— Говорите.

— Вы обещали, если я буду убит, отвезти меня мертвым к моей матери или же бросить в Рону!

— Я отвез бы вас мертвым к вашей матушке, но ни за что не бросил бы вас в Рону!

— Ну, так отвезите меня живым, и вас встретят еще лучше.

— О!

— Мы проведем две недели в Бурке, это моя родина, один из самых скучных французских городов; но ваши соотечественники — большие оригиналы, и, возможно, вам будет весело там, где другие скучают? Решено?

— Мне бы этого очень хотелось, — ответил англичанин, — но, может быть, это не совсем удобно.

— Но ведь мы с вами, милорд, сейчас не в Англии, где самодержавно царит этикет. У нас больше нет ни короля, ни королевы, и не для того мы снесли голову злополучному созданию по имени Мария Антуанетта, чтобы возвести на трон его величество Этикет.

— Я охотно поехал бы с вами, — признался сэр Джон.

— Вы увидите, моя матушка — превосходная женщина, к тому же утонченно-любезная. Моей сестре, когда я уезжал, исполнилось шестнадцать, и она была прехорошенькая, теперь ей восемнадцать, и несомненно она стала красавицей. Есть у меня и брат Эдуард, чудесный мальчишка двенадцати лет; он будет пускать вам под ноги шутихи и с грехом пополам болтать с вами по-английски. Когда пройдут эти две недели, мы отправимся в Париж.

— Я как раз из Парижа, — заметил англичанин.

— Погодите, вы собирались ехать в Египет, чтобы повидать генерала Бонапарта, а между тем отсюда до столицы куда ближе, чем до Каира. Я вас представлю ему. Не беспокойтесь, вы будете хорошо приняты. Далее, вы сегодня говорили о Шекспире.

— О да, я часто говорю о нем.

— Значит, вы любите драмы и комедии?

— Да, я очень их люблю.

— Так вот, генерал Бонапарт как раз собирается поставить одну драму: это очень оригинальный и, ручаюсь вам, небезынтересный спектакль!

— Значит, — сказал сэр Джон, все еще колеблясь, — с моей стороны не будет бестактностью, если я приму ваше предложение?

— Конечно, нет, и вы всем доставите удовольствие, а мне особенно!

— Тогда я согласен.

— Браво! Ну, а когда думаете вы отправляться?

— Когда вам будет угодно. Моя карета была заложена, когда вы швырнули эту злополучную тарелку в голову Баржоля. Если бы не тарелка, мы с вами никогда не познакомились бы, и, в конце концов, я рад, что вы ее бросили. Да, очень рад!

— Может быть, поедем сегодня вечером?

— Хоть сейчас. Я прикажу вознице перепрячь лошадей, и, как только карета будет готова, мы отправимся в путь.

Сэр Джон вышел отдать распоряжения. Вскоре он вернулся и сообщил, что приказал подать две котлеты и холодную курицу.

Ролан взял свой чемодан и спустился вниз.

Подойдя к экипажу, англичанин положил пистолеты на прежнее место в ящике для багажа.

Они закусили, чтобы можно было ехать всю ночь без остановок, а когда на церкви кордельеров пробило девять, удобно устроились в карете и покинули Авиньон, где ко всей пролитой там крови прибавилось еще несколько капель, причем Ролан действовал с присущей ему беззаботностью, а сэр Джон Тенли с невозмутимостью, свойственной англичанам.

Четверть часа спустя оба уже спали, во всяком случае, судя по их молчанию, можно было подумать, что они поддались дремоте.

Мы воспользуемся этими минутами их отдыха, чтобы дать нашим читателям кое-какие необходимые сведения о Ролане и его семье.

Ролан родился 1 июля 1773 года, через четыре года и несколько дней после Бонапарта, рядом с которым, или, вернее, сопровождая которого он появился в нашем романе.

Его отцом был полковник Шарль де Монтревель, чей полк долгое время стоял гарнизоном на Мартинике; там полковник женился на креолке Клотильде де ла Клемансьер. От этого брака родилось трое детей: Луи, который уже нам известен под именем Ролана, Амели, чью красоту он расхваливал сэру Джону, и Эдуард.

В 1782 году полковник был отозван во Францию, и ему удалось поместить юного Луи де Монтревеля (далее мы увидим, почему он сменил свое имя) в Парижское военное училище.

Там с мальчиком познакомился Бонапарт, когда молодого корсиканца после лестного отзыва г-на де Кералио сочли нужным перевести из училища в Бриене в Парижское военное училище.

Луи был самым младшим из учеников. Хотя ему было всего тринадцать лет, он уже проявлял крайнюю необузданность и был изрядным задирой: таким он показал себя и через тринадцать лет в разыгравшейся на наших глазах сцене за табльдотом.

Бонапарт, которому уже в юности были свойственны независимость, упорство, неукротимость, обнаружив в мальчике те же качества, из этого сродства простил ему недостатки и привязался к нему.

Со своей стороны Луи потянулся к молодому корсиканцу, чувствуя в нем опору.

Однажды мальчик пришел к своему старшему другу, как он называл Наполеона, в момент, когда тот сидел за столом в глубокой сосредоточенности, решая математическую задачу.

Луи знал, что будущий артиллерийский офицер придавал огромное значение математике и посвящал ей почти все время, в ущерб остальным занятиям.

Застыв на месте, мальчик молча стоял возле своего приятеля.

Молодой математик почувствовал присутствие Луи, но это не помешало ему еще глубже погрузиться в вычисления. Минут через десять он добился полного успеха.

Тут он повернулся к своему младшему товарищу, испытывая то удовлетворение, которое охватывает человека, одержавшего победу в области науки или в борьбе с силами природы.

Мальчик стоял бледный, стиснув зубы и сжав кулаки.

— Ну-ну! — воскликнул молодой Бонапарт. — Что стряслось?

— Дело в том, что Баланс, племянник директора, закатил мне пощечину.

— Вот как! — и Бонапарт рассмеялся. — И ты пришел ко мне просить, чтобы я ответил ему тем же?

Мальчик покачал головой.

— Нет, — ответил он, — я пришел к тебе потому, что хочу драться.

— С Балансом?

— Да.

— Но ведь Баланс тебя поколотит, дружок; он вчетверо сильнее.

— Потому-то я и не стану драться с ним так, как дерутся мальчишки, я хочу драться, как взрослые.

— Ну и ну!

— Это тебя удивляет? — спросил мальчик.

— Нет, — отвечал Бонапарт. — А какое ты избрал оружие?

— Шпаги.

— Но ведь только офицеры-инструкторы носят шпаги, а они ни за что вам их не дадут.

— Мы обойдемся без шпаг.

— Какое же будет у вас оружие?

Мальчик указал молодому математику на циркуль, с помощью которого тот делал свои чертежи.

— Дружок! — воскликнул Бонапарт. — Циркулем можно нанести прескверную рану.

— Тем лучше, — заявил Луи, — я его убью!

— А если он тебя убьет?

— Пусть лучше убьет — все равно я не стерплю пощечину!

Бонапарт больше не настаивал: он ценил всякое проявление мужества, и отвага юного товарища пришлась ему по нраву.

— Что ж, — согласился он, — пойду и скажу Балансу, что ты будешь с ним драться завтра.

— Почему завтра?

— У тебя остается ночь на размышления.

— А до завтрашнего дня Баланс будет считать меня трусом!

Луи покачал головой.

— Слишком долго ждать до завтра! И он направился к двери.

— Куда же ты идешь? — спросил Бонапарт.

— Пойду искать человека, который захочет стать моим другом.

— Так я тебе больше не друг?

— Ты мне больше не друг, потому что считаешь меня трусом!

— Хорошо, — сказал молодой человек, вставая.

— Ты пойдешь к нему?

— Пойду.

— Сейчас же?

— Сейчас.

— О! — воскликнул мальчик. — Прошу у тебя прощения, ты по-прежнему мой друг!

И он бросился ему на шею, заливаясь слезами. Он плакал в первый раз с той минуты, как получил пощечину.

Бонапарт отправился к Балансу и самым серьезным образом выполнил свою миссию.

Баланс был рослый семнадцатилетний юноша; он преждевременно развился физически, у него уже пробивались бородка и усики, так что ему можно было дать двадцать лет. Вдобавок ростом он был на голову выше оскорбленного им мальчика.

Баланс ответил Бонапарту, что Луи дергал его за косичку, как дергают шнурок звонка (в ту пору еще носили косички); он проделал это два раза, получил предупреждение и все-таки дернул в третий раз; тогда он, Баланс, расправился с мальчишкой.

Бонапарт передал приятелю ответ Баланса, но Луи возразил, что дернуть товарища за косичку — значит подразнить его, а закатить пощечину — значит нанести оскорбление.

Этот упрямый тринадцатилетний мальчик рассуждал логично, как тридцатилетний мужчина.

Современный Попилий снова отправился к Балансу и сообщил, что ему брошен вызов.

Юноша оказался в весьма затруднительном положении: он не мог драться на дуэли с мальчишкой, его подняли бы на смех; если бы он ранил Луи — это было бы чудовищно, если бы Луи его ранил — Баланс был бы опозорен на всю жизнь.

Луи упорно стоял на своем, и дело принимало серьезный оборот.

Тогда решили созвать совет старших, как поступали в экстренных случаях. Совет старших постановил, что взрослому не подобает драться на дуэли с малышом; но поскольку Луи настойчиво требует, чтобы его считали взрослым, то Баланс скажет ему перед лицом товарищей, что он очень сожалеет о своем поступке: он обошелся с Луи как с мальчишкой, но впредь будет относиться к нему как ко взрослому юноше.

Послали за Луи, который ожидал решения совета в комнате своего друга. Его привели во двор, где стояли кружком ученики, и поставили посередине.

Товарищи уже научили Баланса, как и что надо говорить; они долго обсуждали, в каких выражениях он должен изъясняться, чтобы не уронить достоинства старших в глазах младших. Когда появился Луи, Баланс заявил, что раскаивается в своем поступке: он обошелся с Луи как с мальчишкой, недооценив его ум и смелость; в заключение он попросил Луи извинить его горячность и пожать ему руку в знак того, что все позабыто.

Но Луи покачал головой.

— Как-то раз, — возразил он, — при мне мой отец — а ведь он полковник! — сказал, что тот, кто получит пощечину и не вызовет обидчика на дуэль, попросту трус. Как только я увижусь с отцом, я спрошу его, не трусливее ли тот, кто дал пощечину, а потом просит прощения, чем тот, кто ее получил.

Юноши переглянулись, но все, в том числе Бонапарт, высказались против дуэли, которая походила бы на убийство, и заявили мальчику, что он должен удовлетвориться извинением Баланса, поскольку все нашли это справедливым.

Луи удалился бледный от ярости: он обиделся на своего старшего Друга, считая всерьез, что тот не помог ему отстоять свою честь.

На другой день во время урока математики Луи проскользнул в класс старших и, когда Баланс выводил на доске какое-то доказательство, незаметно подобрался к нему, вскочил на табуретку, чтобы дотянуться до него, и дал ему пощечину в отместку за полученную накануне.

— Вот, — заявил он, — теперь мы квиты; вдобавок ты передо мной извинился, а я ни за что не стану просить у тебя прощения, будь спокоен!

Скандал был изрядный; сцена разыгралась в присутствии учителя, и тот был вынужден доложить об этом директору училища маркизу Тибурцию Балансу. Не зная, что предшествовало пощечине, полученной его племянником, Маркиз вызвал к себе преступника и после жестокого выговора объявил Луи, что тот исключен из училища и должен немедленно отправиться в Бурк, к своей матери.

Луи ответил, что через десять минут он уложит свои вещи и через четверть часа его уже не будет в училище.

О полученной им пощечине он умолчал.

Ответ показался маркизу крайне непочтительным; ему хотелось посадить дерзкого на неделю в карцер, но он не мог одновременно и выгнать, и отправить в карцер.

К мальчику приставили надзирателя, который должен был неотлучно находиться при нем и посадить его в дилижанс, направляющийся в Макон; г-жу де Монтревель предупредят, чтобы она встретила сына, когда прибудет дилижанс.

Бонапарт встретил мальчика, идущего в сопровождении надзирателя, и спросил Луи, чем тот заслужил такую почетную свиту.

— Я бы вам все рассказал, если бы вы были по-прежнему моим другом, — ответил Луи, — но вы больше мне не Друг, и какое вам дело до того, что со мной случилось: хорошее или дурное?

Бонапарт сделал знак надзирателю, и, пока Луи укладывал свои вещи, они успели поговорить за дверью.

Он узнал, что мальчик исключен из училища.

Мера была слишком крутой: исключение Луи повергло бы в отчаяние всю его семью и грозило его будущности.

Скорый на решения Бонапарт счел нужным добиться аудиенции у директора и тут же попросил надзирателя немного задержать Луи.

Бонапарт был прекрасным учеником, в училище его очень любили, маркиз Тибурций Баланс весьма уважал молодого корсиканца, и просьбу его немедленно исполнили.

Очутившись перед директором, Бонапарт изложил ему, как все было, и, отнюдь не обвиняя Баланса, постарался оправдать Луи.

— Вы мне поведали правду, сударь? — спросил директор.

— Спросите своего племянника, и вы увидите, что он скажет то же самое. Послали за Балансом. Он уже знал об исключении Луи и собирался сам рассказать дядюшке о происшедшем. Его рассказ во всем совпадал со словами Бонапарта.

— Хорошо, — сказал директор, — Луи не будет исключен, исключаетесь вы: в ваши годы уже можно уйти из училища.

Он вызвал звонком дежурного.

— Пусть мне принесут список вакансий на чин младшего лейтенанта.

В тот же день он попросил министра предоставить молодому Балансу должность младшего лейтенанта.

В тот же вечер Баланс уехал в свой полк. Он пришел проститься с Луи и едва ли не насильно поцеловал его, меж тем как Бонапарт держал мальчика за руки.

Луи скрепя сердце принял этот поцелуй.

— Сегодня уж так и быть, — заявил он, — но если мы когда-нибудь встретимся и у обоих на боку будет шпага…

Фразу довершил угрожающий жест.

Баланс уехал.

Десятого октября 1785 года Бонапарт был произведен в чин младшего лейтенанта; он был одним из пятидесяти восьми учеников Военного училища, получивших диплом, подписанный Людовиком XVI.

Одиннадцать лет спустя, 15 ноября 1796 года, Бонапарт, главнокомандующий армией, сражавшейся в Италии, брал приступом Аркольский мост. Предмостное укрепление защищали два полка хорватов с двумя пушками.

Видя, как под ураганным огнем редеют ряды его солдат, и чувствуя, что победа ускользает у него из рук, встревоженный замешательством самых храбрых, он вырвал трехцветное знамя из судорожно сжатой руки убитого солдата и устремился на мост с криком: «Солдаты, разве вы уже не те, что сражались при Лоди?» Но вот его опередил какой-то молодой лейтенант, закрывший его своим телом.

Это не понравилось Бонапарту: он желал быть впереди; ему хотелось бы даже пройти по мосту одному, если б это было возможно.

Он схватил юношу за полу мундира и оттащил его назад.

— Гражданин, — воскликнул он, — ты только лейтенант, а я главнокомандующий, мне быть впереди!

— Вы совершенно правы, — ответил лейтенант. И он последовал за Бонапартом.

Вечером, узнав, что две австрийских дивизии полностью разгромлены и взято две тысячи пленных, пересчитав захваченные пушки и знамена, Бонапарт вспомнил о молодом лейтенанте, которого он увидел перед собой в момент, когда ожидал увидеть смерть.

— Бертье, — сказал он, — прикажи моему адъютанту Балансу разыскать молодого лейтенанта-гренадера, с которым я сегодня имел дело на Аркольском мосту.

— Генерал, — в замешательстве пробормотал Бертье, — Баланс ранен…

— В самом деле, я не видел его сегодня. Ранен? Куда? Как? На поле битвы?

— Нет, генерал; вчера у него была серьезная ссора, и ему прокололи грудь шпагой.

Бонапарт нахмурился.

— Все знают, что я терпеть не могу дуэлей, — жизнь солдата принадлежит не ему, а Франции. Ну, так прикажи Мюирону.

— Он убит, генерал.

— В таком случае, Эллио.

— Тоже убит.

Бонапарт вынул из кармана платок и вытер пот, выступивший у него на лбу.

— Ну тогда прикажи кому угодно, но я хочу видеть этого лейтенанта.

Он не решался еще кого-нибудь назвать из опасения получить роковой ответ: «Он убит».

Через четверть часа молодого лейтенанта ввели в его палатку.

Лампа разливала тусклый свет.

— Подойдите, лейтенант, — сказал Бонапарт. Молодой человек сделал три шага и очутился в световом круге.

— Так это вы, — спросил Бонапарт, — сегодня утром хотели меня опередить?

— Дело в том, генерал, что я держал пари, — весело отвечал лейтенант. При звуке его голоса главнокомандующий вздрогнул.

— И вы проиграли его из-за меня?

— Может — да, а может — нет.

— А что это за пари?

— Что я сегодня же получу чин капитана.

— Вы выиграли.

— Благодарю, мой генерал!

И молодой человек рванулся было вперед, как бы желая пожать руку Бонапарту, но тут же подался назад.

На какую-то секунду свет лампы упал на его лицо, но за это мгновение главнокомандующий успел рассмотреть его черты, как уже раньше обратил внимание на его голос.

И лицо и голос были ему знакомы.

Он порылся в памяти, но память ничего не подсказывала ему.

— Я знаю вас, — произнес он.

— Очень возможно, генерал.

— Это не подлежит сомнению, вот только не могу вспомнить ваше имя.

— А вот вы, генерал, так прославились, что ваше имя никому не забыть.

— Кто же вы?

— Спросите Баланса, генерал.

У Бонапарта вырвался радостный возглас:

— Луи де Монтревель! И он распахнул объятия. Лейтенант бросился ему на шею.

— Хорошо, — сказал Бонапарт, — ты прослужишь неделю в новом чине, чтобы все привыкли видеть у тебя на плечах эполеты капитана, а потом станешь моим адъютантом вместо бедняги Мюирона. Идет?

— Обнимемся еще раз! — воскликнул Луи.

— Конечно! — радостно отвечал Бонапарт. Он не сразу выпустил Луи из объятий.

— Признайся, что это ты проколол шпагой Баланса? — спросил он.

— А как же, генерал, — отвечал новоиспеченный капитан и будущий адъютант, — я при вас это ему обещал: для солдата слово священно!

Через неделю капитан Монтревель стал адъютантом главнокомандующего, который заменил имя Луи, в те времена неблагозвучное, более подходящим именем Ролан. И молодой человек, не сожалея о том, что Людовик Святой уже больше не его патрон, принял имя племянника Карла Великого.

Ролан (никто уже не смел называть капитана Монтревеля его именем Луи с тех пор, как Бонапарт окрестил его Роланом) проделал с главнокомандующим Итальянскую кампанию и вернулся с ним в Париж после мира, заключенного в Кампо-Формио.

Когда было решено предпринять военную экспедицию в Египет, главнокомандующий одним из первых избрал Ролана для участия в этом бесполезном, но романтическом крестовом походе. Как раз в это время Ролан узнал о смерти отца. Бригадный генерал де Монтревель был убит на ]Рейне, меж тем как его сын сражался на Адидже и на Минчо. Получив отпуск, Ролан отправился к своей матери.

Госпожа де Монтревель, Амели и юный Эдуард жили на родине генерала, в трех четвертях льё от Бурка, в так называемых Черных Ключах, в прелестном доме, который называли замком; этот дом и несколько сот арпанов земли, приносившей от шести до восьми тысяч франков дохода, были единственным достоянием генерала.

Несчастная вдова была сильно опечалена отъездом Ролана в эту рискованную экспедицию: потеряв мужа, она страшилась потерять и сына; нежная и кроткая креолка не обладала суровым патриотизмом спартанских матерей.

Бонапарт, горячо любивший своего товарища по Военному училищу, позволил Ролану явиться к нему в Тулон в самый последний момент.

Но Ролан так боялся опоздать, что решил сократить время отпуска. Он расстался с матерью, дав ей обещание (которое, впрочем, не собирался исполнять) не рваться навстречу опасности, и приехал в Марсель за неделю до отплытия флота.

Мы вовсе не намереваемся описывать Египетскую кампанию подробней, чем Итальянскую. Сообщим лишь то, что поможет нам понять смысл описываемых событий и характер Ролана в различные моменты его развития.

Девятнадцатого мая 1798 года Бонапарт со своим штабом отплыл, взяв курс на восток. 15 июня мальтийские рыцари вручили ему ключи от крепости. 2 июля армия высадилась в Марабуте; в тот же день была взята Александрия; 25-го Бонапарт вступил в Каир, разбив мамлюков у Шебрахита и у пирамид.

Во всех этих переходах и сражениях Ролан оставался верен себе: был весел, отважен, остроумен, шутя переносил дневной палящий жар и ночные ледяные росы, с пылом героя или безумца бросался на сабли турок или под пули бедуинов.

Надо сказать, что во время сорокадневного плавания Ролан не отходил от переводчика Вентуры и, при своих блестящих способностях, если и не научился свободно говорить по-арабски, то изъясняться на языке врагов он мог.

И нередко случалось, что главнокомандующий, не желая прибегать к услугам постоянного переводчика, поручал Ролану вести переговоры с различными муфтиями, улемами и шейхами.

В ночь с 20 на 21 октября в Каире произошло восстание арабов. В пять часов утра в штабе узнали о гибели генерала

Дюпюи, заколотого копьем; в восемь часов, когда уже считали, что восстание подавлено, прибежал адъютант убитого генерала с известием, что бедуины, обитатели пустыни, хотят ворваться в город через Баб-эль-Наср, или ворота Победы.

В это время Бонапарт завтракал со своим адъютантом Сулковским, опасно раненным под Салихией и с трудом вставшим с постели.

Встревоженный Бонапарт забыл о тяжелом состоянии молодого поляка.

— Сулковский, — сказал он, — возьмите пятнадцать отборных солдат и узнайте, зачем сюда лезет этот сброд.

Сулковский встал.

— Генерал, — попросил Ролан, — поручите это мне: вы видите, что мой товарищ еле держится на ногах.

— Верно, — отвечал Бонапарт. — Ступай.

Ролан вышел из палатки, взял пятнадцать солдат и поскакал к воротам.

Но приказ был отдан Сулковскому, и тот во что бы то ни стало хотел его исполнить.

Он отправился, в свою очередь захватив пять или шесть человек, готовых к бою.

То ли в силу случайности, то ли потому, что Сулковский лучше Ролана знал улицы Каира, он прискакал к воротам Победы первым.

Через минуту-другую примчался Ролан и увидел, что арабы уводят с собой французского офицера, перебив всех его солдат.

Иной раз арабы, беспощадно убивавшие солдат, оставляли офицеров в живых, в надежде на выкуп.

Ролан сразу же узнал Сулковского, он указал на него саблей солдатам, и те галопом помчались на арабов.

Через какие-нибудь полчаса единственный уцелевший солдат явился в ставку главнокомандующего и сообщил, что Сулковский и Ролан убиты и с ними еще двадцать один человек.

Как мы уже говорили, Бонапарт любил Ролана как брата, как родного сына, не меньше, чем своего пасынка Эжена. Ему захотелось узнать подробности этого несчастья, и он стал расспрашивать солдата.

Тот видел, как арабы отрубили Сулковскому голову и привязали ее к луке седла.

Под Роланом была убита лошадь. Он высвободил ноги из стремян и некоторое время сражался пеший; но вскоре он исчез в толпе арабов, стрелявших в него чуть не в упор.

Бонапарт тяжело вздохнул, смахнул слезу, прошептал: «Еще один!» — и, казалось, перестал думать о Ролане.

Все же он осведомился, к какому племени принадлежали бедуины, убившие двух самых дорогих ему людей.

Выяснилось, что это одно из мятежных племен, которое обитало в селении, находящемся примерно в десяти льё от Каира.

Бонапарт подождал месяц, чтобы арабы поверили, что останутся безнаказанными, потом приказал одному из своих адъютантов, Круазье, окружить селение, разрушить хижины, отрубить головы всем мужчинам, положить эти головы в мешки, а всех оставшихся в живых, то есть женщин и детей, привести в Каир.

Круазье добросовестно исполнил приказание. Всех пленных женщин и детей привели в Каир, но среди них находился один араб, связанный и прикрученный к седлу.

— Почему оставили в живых этого араба? — спросил Бонапарт. — Я же велел обезглавить всех способных владеть оружием.

— Генерал, — отвечал Круазье, который с трудом выучил десяток-другой арабских слов, — когда я собирался снести голову этому человеку, мне показалось, что он предлагает обменять его на одного пленного француза. Я решил, что мы всегда успеем отрубить ему голову, и привез его сюда. Если я ошибся, эта церемония состоится здесь. Мы ничем не рискуем, если ее отложим.

Позвали переводчика Вентуру и стали допрашивать бедуина.

Араб рассказал следующее: он спас жизнь французскому офицеру, тяжело раненному у ворот Победы; этот офицер изъясняется по-арабски; по его словам, он адъютант генерала Бонапарта; араб отправил его к своему брату, врачу, лечащему бедуинов соседнего племени, там и находится сейчас пленник, и если его, араба, обещают оставить в живых, он напишет брату, чтобы пленника привезли в Каир.

Возможно, что араб придумал такую басню, чтобы выиграть время, но это вполне могло оказаться и правдой; во всяком случае, стоило подождать.

Араба посадили под стражу, ему предоставили талеба, который написал под его диктовку письмо, и араб приложил к бумаге свою печать; затем один каирский араб был послан вести переговоры.

В случае если посредник добьется успеха, бедуину сохранят жизнь, а посреднику отсыплют пятьсот пиастров.

Через три дня посредник вернулся и привез с собой Ролана.

Бонапарт надеялся на возвращение Ролана, но не смел этому верить. Его каменное сердце, казалось бы неподвластное печали, растаяло от радости! Он встретил Ролана с распростертыми объятиями, как в день, когда вновь свиделся с ним после долгой разлуки, и две слезы, как две жемчужины (Бонапарту редко случалось ронять слезы), скатились по его щекам.

Но — странное дело! — Ролан оставался сумрачным, хотя кругом все радовались его возвращению. Он подтвердил слова араба, заявил, что его необходимо освободить, но отказался рассказывать о том, как он был взят в плен бедуинами и как с ним обращался врач; о Сулковском же нечего было говорить: он был обезглавлен на его глазах.

Ролан вернулся к своим обязанностям адъютанта, но вскоре было замечено, что если раньше он был храбр, то теперь стал проявлять безумную отвагу; если раньше он искал славы, то теперь, казалось, рвался к смерти.

Но как это бывает с людьми, которые презирают сталь и огонь, огонь и сталь чудесным образом избегали его; впереди и позади Ролана со всех сторон падали люди, а он оставался стоять, неуязвимый, как гений войны.

Во время Сирийской кампании Бонапарт послал двух парламентеров с требованием, чтобы Джеззар-паша сдал крепость Сен-Жан-д'Акр. Ни один из них не вернулся: оба были обезглавлены.

Необходимо было послать третьего. Ролан вызвался пойти в крепость, упорно настаивал на своем, наконец добился разрешения главнокомандующего — и возвратился невредимым.

Во время осады крепости Сен-Жан-д'Акр он принимал участие во всех девятнадцати приступах; всякий раз видели, как он проникал в пролом стены. Он был одним из десяти храбрецов, ворвавшихся в Проклятую башню; девять человек там полегли, а он возвратился без единой царапины.

При отступлении Бонапарт приказал всем уцелевшим кавалеристам уступить своих коней раненым и больным; но никто не хотел выполнять приказ из боязни заразиться чумой.

Ролан посадил на своего коня зачумленных; трое от слабости свалились на землю; тогда он снова сел в седло и, здравый и невредимый, прискакал в Каир.

В жаркой битве под Абукиром он бросился в самую гущу врагов, пробился к паше, прорвав окружавшее его кольцо негров, и схватил пашу за бороду; тот выстрелил в него в упор из двух пистолетов; один дал осечку, пуля, вылетевшая из другого, скользнула у Ролана под мышкой и убила солдата позади него.

Когда Бонапарт принял решение возвратиться во Францию, Ролан первым узнал от него об этом. Всякий другой подпрыгнул бы от радости, но он, по-прежнему печальный и угрюмый, сказал:

— Я был бы рад, генерал, если бы мы остались в Египте: здесь у меня больше шансов умереть.

Но не последовать за главнокомандующим означало бы проявить неблагодарность, и Ролан отправился вместе с ним.

Во время морского перехода он оставался хмурым и безучастным. Недалеко от побережья Корсики обнаружили английский флот; только тогда Ролан, казалось, начал оживать.

Бонапарт заявил адмиралу Гантому, что они будут биться насмерть, и отдал приказ в случае поражения взорвать фрегат, но не сдаваться.

Однако они прошли незамеченными среди английского флота и 8 октября 1799 года высадились во Фрежюсе.

Каждому хотелось первым ступить на французскую землю; Ролан сошел с корабля последним.

Главнокомандующий как будто не замечал странностей Ролана, но на самом деле ничто не ускользало от его внимания. Он отправил Эжена Богарне, Бертье, Бурьенна, свою свиту, адъютантов по дороге, проходящей через Гап и Драгиньян.

А сам, взяв с собой одного Ролана, поехал инкогнито по дороге в Экс, чтобы увидеть собственными глазами, что творится на Юге.

В надежде, что свидание с родными благотворно подействует на молодого человека, оживит его, разгонит непонятную тоску, подтачивающую его сердце, Бонапарт по прибытии в Экс заявил, что покинет Ролана в Лионе и даст ему трехнедельный отпуск, желая вознаградить своего адъютанта и доставить приятный сюрприз его матери и сестре.

Ролан отвечал:

— Спасибо, генерал, сестра и матушка будут счастливы свидеться со мной.

Раньше Ролан ответил бы по-другому: «Спасибо, генерал, я буду счастлив увидеться с матушкой и сестрой».

Мы были свидетелями событий, разыгравшихся в Авиньоне; мы видели, с каким глубоким презрением к опасности, с каким горьким отвращением к жизни Ролан пошел на ужасную дуэль. Мы слышали, как он объяснил сэру Джону свою беспечность перед лицом смерти. Но сказал ли он ему правду? Соответствовало ли действительности это объяснение? Сэру Джону пришлось его принять: очевидно, Ролан не намеревался давать другого.

А теперь, как мы уже говорили, оба они спали или делали вид, что спят, в карете, которую пара почтовых лошадей мчала по дороге из Авиньона в Оранж.

VI. МОРГАН

Пусть читатели позволят нам ненадолго покинуть Ролана и сэра Джона, которые сейчас и физически, и морально чувствуют себя неплохо и не внушают нам опасения. Сосредоточим внимание на лице, которое только промелькнуло в нашем романе, но должно играть в нем важную роль.

Мы имеем в виду вооруженного человека в маске, который появился в столовой авиньонской гостиницы и вручил Жану Пико опечатанный мешок, по ошибке похищенный вместе с казенными деньгами.

Мы видели, что отважный грабитель, назвавший себя Морганом, прискакал в Авиньон верхом, в маске, среди бела дня. Перед тем как войти в гостиницу «Пале-Эгалите», он привязал у крыльца свою лошадь. Казалось, в папском и роялистском городе лошадь пользовалась такой же безопасностью, как и всадник; выйдя из гостиницы, он нашел ее на месте, отвязал, вскочил в седло, выехал из Ульских ворот, промчался бешеным галопом вдоль городских стен и скрылся из виду за поворотом дороги, ведущей в Лион.

Отъехав с четверть льё от Авиньона, он закутался в плащ, чтобы не видно было его оружия, потом, сняв маску, спрятал ее в седельную кобуру.

Сотрапезники, покинутые им в Авиньоне, были крайне заинтригованы и строили догадки: что за человек этот ужасный Морган, гроза Юга? Если бы они очутились на дороге из Авиньона в Бедаррид, они могли бы сами определить, соответствовала ли наружность грабителя его жуткой репутации.

Мы с уверенностью можем сказать, что они были бы чрезвычайно изумлены, увидев его черты, столь непохожие на образ, созданный их предвзятым воображением.

В самом деле, когда он снял маску на удивление изящной белой рукой, можно было увидеть лицо молодого человека лет двадцати пяти, которое правильностью черт и нежной прелестью напоминало женское.

Лишь одна особенность придавала этому лицу, по крайней мере в определенные моменты, выражение необычной твердости: это контраст между чудесными волнистыми белокурыми волосами, по тогдашней моде пышно зачесанными на лоб и на виски, и черными, как агат, глазами, бровями и ресницами.

В остальном его лицо, повторяем, было довольно женственным.

Маленькие уши чуть выглядывали из-под густых прядей, закрывавших виски (эту прическу щеголи того времени, «невероятные», называли «собачьими ушами»); нос был прямой, идеальных пропорций, рот немного велик, но на алых губах непрестанно играла улыбка, обнажавшая прекрасные зубы; тонко очерченный подбородок был подернут легкой синевой, говорившей о том, что, не будь он столь тщательно, совсем недавно выбрит, борода, в отличие от золотистого оттенка волос, была бы того же цвета, что брови, ресницы и глаза.

О росте и телосложении незнакомца можно было судить, когда он появился в столовой гостиницы: он был высок, строен, гибок и, должно быть, отличался не столько физической силой, сколько ловкостью и проворством.

В седле он держался свободно и твердо; чувствовалось, что это отменный наездник.

Перекинув полу плаща через плечо, спрятав маску в седельную кобуру, надвинув шляпу на глаза, всадник снова прибавил ходу, промчался галопом через Бедаррид и, достигнув первых домов Оранжа, въехал в ворота, тотчас же захлопнувшиеся за ним.

Во дворе его ожидал слуга, который схватил лошадь под уздцы.

Всадник спрыгнул на землю.

— Твой хозяин дома? — спросил он слугу.

— Нет, господин барон, — отвечал тот, — прошлой ночью ему пришлось отлучиться, и он мне велел, если вы, сударь, приедете и спросите его, сказать вам, что он уехал по делам общества.

— Хорошо, Батист. Я возвращаю его лошадь в неплохом виде, она лишь немного устала. Ее надо обтереть вином и два-три дня давать ячмень вместо овса; со вчерашнего утра она проделала около сорока льё.

— Вы довольны лошадью, господин барон?

— Очень доволен. Карета готова?

— Да, господин барон, она стоит под навесом; кучер пьет в кабачке с Жюльеном. Вы, сударь, приказали занять его чем-нибудь и не пускать сюда во двор, чтобы он не видел вас, когда вы приедете.

— Он думает, что повезет твоего хозяина?

— Да, господин барон. Вот паспорт хозяина, я ходил с ним на почту брать лошадей. Маркиз уехал в сторону Бордо с вашим паспортом, а вы, господин барон, с паспортом моего хозяина поедете в сторону Женевы, и наверняка получится такая путаница, что госпоже полиции, хоть у нее чрезвычайно ловкие руки, не так-то легко будет распутать этот клубок.

— Батист, отвяжи чемодан, что привязан к седлу, и дай его мне.

Слуга поспешил исполнить приказание, но чемодан был так тяжел, что Батист едва не выронил его из рук.

— Ну и ну! — воскликнул он, рассмеявшись. — Вы не изволили меня предупредить, сударь, что он такой тяжелый! Черт побери! Я вижу, господин барон, вы не теряли времени даром.

— Ты ошибаешься, Батист; я потерял немало времени и хочу уехать как можно скорей.

— Не угодно ли вам позавтракать, господин барон?

— Я бы охотно перекусил, но только очень быстро.

— Я не задержу вас, сударь; сейчас два часа дня, а завтрак ждет вас с десяти часов утра; хорошо, что это холодный завтрак.

Батист считал своим долгом в отсутствие хозяина оказать гостеприимство незнакомцу и хотел проводить его в столовую.

— Не надо, — сказал тот, — я знаю, как туда пройти. Займись каретой, пусть она стоит у самого подъезда, пусть дверца будет открыта, чтобы кучер не увидел меня, когда я буду выходить из дому. А вот этого хватит на оплату первого перегона.

И незнакомец, которого Батист величал бароном, передал ему пачку ассигнатов.

— Ах, сударь, — воскликнул слуга, — да здесь хватит на оплату до самого Лиона!

— Заплати только до Баланса; скажи, что я буду ночевать. Остальное возьми себе за труды: ты ведь будешь рассчитываться с кучером.

— Прикажете поставить чемодан в каретный ящик?

— Я сам поставлю его.

Взяв чемодан из рук слуги и не показывая виду, что ему тяжело нести, он направился в столовую; между тем Батист направился в соседний кабачок, по дороге расправляя и пересчитывая ассигнаты.

Незнакомец в самом деле хорошо знал расположение комнат; пройдя по коридору, он уверенно распахнул одну дверь, затем вторую и увидел перед собой изысканно сервированный стол.

Курица, две куропатки, холодная ветчина, сыры различных сортов, а на десерт великолепные фрукты и вино, в одном из графинов алое, как рубин, в другом — цвета топаза, — таков был завтрак, судя по прибору, приготовленный для одного человека, но столь обильный, что его вполне хватило бы на трех-четырех сотрапезников.

Очутившись в столовой, молодой человек первым делом направился к зеркалу, снял шляпу и, вынув из кармана гребень, привел в порядок волосы; затем он подошел к фаянсовому умывальнику, рядом с которым висело полотенце, и вымыл лицо и руки.

Как человек благовоспитанный, незнакомец тщательно проделал все это и уселся за стол.

За несколько минут он утолил аппетит, разыгравшийся от усталости и вполне естественный в его молодые годы, и, когда вошедший Батист сообщил, что карета подана, мигом вышел из-за стола.

Он надвинул шляпу на глаза, закутался в плащ, взял чемодан и направился к выходу. Батист поставил почтовую карету как можно ближе к крыльцу, и Морган, не замеченный возницей, вскочил в экипаж.

Батист захлопнул за ним дверцу и обратился к вознице в высоких сапогах:

— Вам уплачено за проезд сполна до Баланса, не так ли?

— Точно, сполна. Может, требуется расписка? — ответил, посмеиваясь, возница.

— Нет. Но мой хозяин господин маркиз де Рибье хочет, чтобы его не беспокоили до Баланса.

— Ладно, — отвечал кучер все тем же насмешливым тоном, — не будем беспокоить гражданина маркиза. Поехали! Но!

И он пустил лошадей вскачь, щелкая и яростно размахивая кнутом, как бы предупреждая других возниц и прохожих: «Эй! Берегись! Берегись, не то будет худо! Я везу человека, который хорошо платит и имеет право всех давить!»

Очутившись в карете, мнимый маркиз де Рибье открыл окошко, опустил занавески, поднял сиденье, поставил в ящик чемодан, затем закутался в плащ, уселся и, уверенный, что его не разбудят до Баланса, уснул так же, как завтракал, то есть со всем аппетитом молодости.

Дорогу от Оранжа до Баланса проделали за восемь часов. Незадолго до въезда в город наш путешественник проснулся. Осторожно приподняв занавеску, он увидел, что они проезжают через селение Пайас. Ночь была темная. Он поставил свои часы на бой, и они пробили одиннадцать.

Незнакомец решил, что не стоит засыпать, подсчитал, сколько ему нужно заплатить прогонных до Лиона, и приготовил деньги.

В Балансе, когда местный кучер подошел к своему товарищу, которого он должен был сменить, путешественник услышал, как тот сказал ему.

— Видать, он из бывших; но я везу его из Оранжа и могу поручиться за него: он платит по двадцать су прогонных, и его надобно везти как патриота.

— Хорошо, — отвечал возница из Баланса, — так и будет сделано. Путешественник решил, что пришло время вмешаться в разговор, и приподнял занавеску.

— Ты только воздашь мне должное! — воскликнул он. — Патриот! Черт возьми! Я горжусь тем, что я патриот, да еще самого первого сорта! И в доказательство этого — вот возьми и выпей за здоровье Республики!

И он протянул стофранковый ассигнат вознице, который поручился за него товарищу.

Заметив, что новый возница с вожделением смотрит на бумажку, он сказал:

— А вот и тебе такая же, если ты тоже поручишься за меня.

— О! Будьте спокойны, гражданин, — отвечал кучер, — отсюда и до самого Лиона у нас будет один пароль: «Во весь опор!»

— И вот тебе вперед плата за шестнадцать перегонов, в том числе двойная плата за въезд. Я плачу двадцать су прогонных. Договаривайтесь между собой.

Кучер вскочил на коня и помчался галопом.

В Лионе, около четырех часов дня, меняли лошадей.

Пока их перепрягали, человек, одетый как посыльный, с крючьями за спиной, сидевший на каменной тумбе, встал, подошел к карете и сказал шепотом несколько слов молодому соратнику Иегу; тот выразил крайнее удивление.

— А ты в этом уверен? — спросил посыльного Морган.

— Да я же тебе говорю, что видел его, видел собственными глазами!

— Значит, я могу сообщить нашим друзьям эту новость как нечто вполне достоверное?

— Можешь. Только торопись!

— Что, в Серва предупреждены?

— Да. Между Серва и Сю ты найдешь готового коня.

Подошел кучер. Молодой человек на прощание обменялся взглядом с посыльным, и тот стал быстро удаляться, как будто относил спешное письмо.

— По какой дороге поедем, гражданин? — спросил возница.

— По дороге на Бурк. Я должен быть в Серва в девять часов вечера. Плачу тридцать су прогонных.

— Четырнадцать льё за пять часов — трудновато! Но все-таки можно поспеть.

— Ты успеешь?

— Постараюсь.

И возница пустил лошадей вскачь.

В девять вечера, с боем часов, они въехали в Серва.

— Получишь экю в шесть ливров, только не меняй лошадей и довези меня до половины дороги на Сю! — крикнул в окошко вознице молодой человек.

— Идет! — отозвался кучер.

И карета, не останавливаясь, пронеслась мимо почты.

Проехав около одной восьмой льё от Серва, Морган велел убавить ходу, высунулся из окошка, сложил ладони и крикнул, подражая филину. Как видно, он подражал так удачно, что из соседнего леса ему тут же ответил филин.

— Здесь! — крикнул Морган.

Возница остановил лошадей.

— Если здесь, то дальше не поедем.

Молодой человек взял чемодан, открыл дверцу, вышел из кареты и сказал, подойдя к вознице:

— Вот тебе обещанный экю в шесть ливров. Возница взял экю, вставил его себе в глазную впадину, как в наши дни франт вставляет монокль.

Морган сообразил, что пантомима имеет смысл.

— Ну, что это значит?

— Это значит, — сказал кучер, — что одним глазом я все-таки вижу.

— Понимаю, — засмеялся молодой человек, — и если я закрою тебе другой глаз…

— Черт подери! Тогда я ничего не увижу.

— Вот чудак! По-твоему, лучше быть слепым, чем одноглазым! Впрочем, о вкусах не спорят. Держи!

И он протянул вознице второй экю.

Тот вставил монету в другой глаз, повернул лошадей и поехал в сторону Серва.

Соратник Иегу подождал, пока экипаж скрылся в темноте, и, поднеся к губам ключ, издал протяжный дрожащий звук, похожий на свист, каким надсмотрщик созывает рабочих.

В ответ раздался такой же свист.

И в тот же миг он увидел, как из лесу выехал всадник и поскакал к нему галопом.

Морган снова надел маску.

— Во имя кого вы прибыли? — спросил всадник, чье лицо нельзя было разглядеть под полями огромной шляпы.

— Во имя пророка Елисея, — ответил молодой человек в маске.

— Значит, я ожидаю именно вас. И всадник спрыгнул с коня.

— Ты кто, пророк или ученик? — спросил Морган.

— Я ученик, — ответил вновь прибывший.

— А где твой учитель?

— Вы его застанете в Сейонском монастыре.

— Ты знаешь, сколько братьев собралось сегодня вечером?

— Двенадцать.

— Хорошо. Если ты встретишь еще кого-нибудь из наших, отправь его на собрание.

Назвавший себя учеником поклонился в знак послушания, помог Моргану привязать чемодан к седлу и, пока тот садился в седло, держал лошадь под уздцы.

Не успев даже продеть вторую ногу в стремя, Морган пришпорил коня, вырвал узду из рук ученика, и помчался галопом.

Справа от дороги простирался Сейонский лес — море мрака, колыхавшееся и стонавшее под ночным ветром.

Миновав Сю и проехав еще четверть льё, всадник свернул с дороги и двинулся прямо в лес, который, казалось, надвигался на него.

Повинуясь опытному наезднику, лошадь без колебаний вошла в чащу.

Через десять минут Морган выехал с другой стороны леса. В ста шагах перед ним вставало что-то темное, похожее на одинокий холм. Это было массивное здание под сенью нескольких вековых деревьев.

Всадник остановился у ворот, над которыми стояли три статуи — Пресвятой Девы, нашего Спасителя Иисуса Христа и святого Иоанна Крестителя. Статуя Мадонны стояла посередине, выше остальных.

Таинственный путешественник прибыл к цели своего пути — к Сейонскому монастырю.

Сейонский картезианский монастырь, двадцать второй монастырь ордена, был основан в 1178 году.

В 1672 году на месте старого здания построили новое. Развалины его уцелели до наших дней.

Сохранился фасад, украшенный тремя статуями (тот самый, у которого, как мы сказали, остановился таинственный путешественник), и небольшая часовня, вход в которую находится справа под воротами.

Сейчас там живет крестьянин с женой и двумя детьми; они превратили этот старинный монастырь в ферму.

В 1791 году картезианские монахи были изгнаны из монастыря; в 1792 году обитель и ее угодья поступили в продажу как церковные владения.

Под угодьями мы разумеем парк, примыкающий к монастырским строениям, и прекрасный лес, что и теперь носит название Сейонского.

Но в Бурке, в этом роялистском городе, где так сильна была религия, никто не хотел губить свою душу, покупая имущество, еще недавно принадлежавшее достойным монахам, которых все высоко чтили. В результате монастырь, парки, лес в качестве национальных имуществ стали собственностью Республики, то есть никому не принадлежали и были заброшены, ибо Республика все эти семь лет была поглощена другими делами и не могла подновлять строения, поддерживать фруктовый сад и производить регулярную вырубку леса.

Итак, уже семь лет, как монастырь пребывал в полном запустении, и любопытный глаз сквозь замочную скважину мог увидеть двор, где между камнями пробивалась трава, и захваченный сорняками фруктовый сад. Лес также сплошь зарос кустарником; в ту пору только одна дорога и две-три тропинки прорезали чащу, и она казалась непроходимой.

В лесу, в одной восьмой льё от обители, находился так называемый дом послушников — здание, принадлежавшее монастырю. Предоставленный самому себе, лес бурно разрастался, покров листвы облек строение, и его уже нельзя было разглядеть в море зелени.

Об этих двух зданиях ходили самые фантастические слухи: говорили, что там бродят привидения, невидимые днем и наводящие страх ночью. Дровосеки и запоздалые крестьяне, которые порой посещали принадлежавший Республике лес по праву пользования, предоставленному городу Бурку еще во времена картезианцев, уверяли, что видели сквозь щели запертых ставен, как по коридорам и лестницам пробегали огоньки, и ясно слышали, как бряцали цепи, ударяясь о камни пола и мощеного двора монастыря. Вольнодумцы отрицали все это. Но в привидения верили два сорта людей, которые, соответственно своим убеждениям и верованиям, давали различные объяснения зловещим звукам и таинственным ночным огням. Патриоты полагали, что это души злополучных монахов, которых правившие монастырями тираны заточили в душные и сырые «in pace» note 10«В мире» (лат.), возвращаются на землю и молят небеса покарать их мучителей, влача после смерти цепи, какими были отягощены при жизни. Роялисты же уверяли, что это орудует сам дьявол: обнаружив, что монастырь опустел и можно не страшиться почтенных монахов с кропилом в руках, он преспокойно приходит повеселиться в обитель, к стенам которой в былое время не дерзнул бы прикоснуться и кончиком своего когтя. Впрочем, вопрос так и остался открытым, ибо никто из людей, отрицавших или признавших существование привидений (и сторонников версии о душах замученных монахов, и толковавших о шабаше Вельзевула), ни за что не отважились бы приблизиться к монастырю в темноте, в торжественные ночные часы, чтобы увидеть его собственными глазами и на другой день всем сообщить, безлюден монастырь или там бродят привидения, и какие именно.

Но, без сомнения, все эти слухи, вздорные или на чем-то основанные, не оказывали ни малейшего воздействия на таинственного всадника, ибо, хотя в Бурке уже пробило девять и было совсем темно, он, как мы уже сказали, подъехал к воротам заброшенного монастыря, вынул, не сходя с коня, из седельной кобуры пистолет и трижды постучал рукояткой в ворота, медленно, раздельно, как это делают масоны.

И стал прислушиваться.

На минуту Моргану показалось, что в монастыре нет никакого сборища, ибо, как он ни всматривался, как ни напрягал слух, ему не удавалось уловить ни единого проблеска света, ни единого шороха.

Но вот ему послышалось, что кто-то, осторожно ступая по двору, приближается к воротам.

Он снова трижды, столь же размерено, постучал пистолетом.

— Кто стучит? — послышался голос.

— Тот, что прибыл от имени Елисея, — ответил путешественник.

— Какому царю должны повиноваться сыны Исаака?

— Иегу.

— Какой дом они должны искоренить?

— Дом Ахава.

— Вы пророк или ученик?

— Я пророк.

— Тогда добро пожаловать в дом Господень!

Тотчас же отодвинулся засов, заскрежетали ржавые петли; одна створка ворот тихонько отворилась и снова захлопнулась, когда всадник въехал под темный свод.

Человек, так медленно отворявший ворота и так быстро их захлопнувший, был в длинном белом одеянии картезианских монахов, и лица его нельзя было различить под капюшоном.

VII. СЕЙОНСКИЙ КАРТЕЗИАНСКИЙ МОНАСТЫРЬ

Подобно первому члену братства, встретившемуся на пути в Сю тому, кто назвал себя пророком, монах, отворивший ему ворота, несомненно, занимал в сообществе лишь второстепенное место, ибо он, как простой конюх, услужливо держал лошадь под уздцы, пока всадник спешивался.

Тот отвязал чемодан, вынул пистолеты из седельных кобур, засунул их за пояс и твердым тоном обратился к монаху:

— Я думал, что братья уже собрались на совещание.

— И правда собрались, — ответил монах.

— Где же?

— В доме послушников. Последние дни замечено, что вокруг монастыря бродят какие-то подозрительные фигуры, и нам был отдан приказ соблюдать величайшую осторожность.

Молодой человек пожал плечами, показывая, что находит эти предосторожности излишними, и сказал все тем же властным тоном:

— Пусть отведут лошадь в конюшню, а вы проводите меня на совещание. Монах позвал другого брата, вручил ему поводья, а сам взял факел, зажег его, поднес к лампе, горевшей в часовенке, что и сейчас виднеется направо от входа, и пошел впереди Моргана.

Пройдя по монастырю, он сделал несколько шагов по саду, отворил дверь, ведущую в цитерну, пропустил вперед Моргана, тщательно запер за собой дверь, потом столкнул с места большой камень, который как бы случайно валялся там, и, схватив находившийся под ним железное кольцо, поднял плиту, закрывавшую вход в подземелье, куда вела лестница.

Спустившись, они очутились в сводчатом подземном коридоре, где могли пройти рядом лишь два человека.

Через несколько минут они увидели перед собой решетчатую дверь. Монах вынул из складок своего одеяния ключ, отворил дверь и, едва они вошли, запер.

— Как прикажете доложить о вас? — спросил он.

— Как о брате Моргане.

— Подождите здесь, я вернусь через пять минут.

Молодой человек небрежно кивнул головой, как бы говоря, что ему хорошо знакомы эти предосторожности и церемонии.

Потом уселся на могильную плиту (он находился в монастырской усыпальнице) и стал ждать.

Не прошло и пяти минут, как монах вернулся.

— Следуйте за мной, — сказал он. — Братья очень рады вашему приходу. Они боялись, что с вами стряслась беда.

Через несколько мгновений он ввел Моргана в зал совещаний. Двенадцать монахов ожидали его, опустив на глаза капюшоны. Как только дверь за братом-прислужником закрылась, Морган снял маску и одновременно все монахи откинули назад капюшоны, открывая свои лица.

Трудно себе представить столь блестящее собрание красивых, веселых молодых людей.

Только двое или трое из этих странных монахов достигли сорокалетнего возраста.

Все руки потянулись к Моргану, несколько человек расцеловали его.

— Клянусь честью, — воскликнул один из них, — у нас камень с сердца свалился! Ведь мы думали, что тебя уже нет в живых или что ты попал в плен!

— Что я мог умереть, Амье, допускаю, но сдаться в плен — никогда! Так и знай, гражданин, — так пока еще говорят, но, надеюсь, скоро перестанут! Надо сказать, что все обошлось превосходно, и мы обменялись трогательными любезностями. Как только кондуктор увидел нас, он велел вознице остановить лошадей; помнится, он даже добавил: «Я уж знаю, что это такое». — «Ну, если вы знаете, милейший, — заметил я, — не буду тратить время на объяснения». — «Казенные деньги?» — спросил он. «Вот именно», — отвечал я. Увидев, что в дилижансе поднялся переполох, я обратился к кондуктору: «Погодите, друг мой, прежде всего спуститесь вниз и сообщите этим господам, а главное — дамам, что мы люди порядочные и никто их не тронет; конечно, я имею в виду дам: мы увидим только тех, которые высунут голову из окошка». Одна все-таки отважилась выглянуть; честное слово, она была прехорошенькая!.. Я послал ей воздушный поцелуй, она вскрикнула и спряталась в дилижансе, точь-в-точь как Галатея, но, поскольку там не было вётел, я не стал ее преследовать. Тем временем кондуктор судорожно рылся в ящике и впопыхах вместе с казенными деньгами передал мне двести луидоров, принадлежавших какому-то бедняге, виноторговцу из Бордо.

— Фу ты, черт! — воскликнул тот, кого рассказчик назвал Амье (вероятно, это была боевая кличка, как и имя Морган). — Какая досада! Ты знаешь, что эта изобретательная Директория организует шайки проходимцев, которые грабят направо и налево, прикрываясь нашим именем, и все это делается для того, чтобы нас считали охотниками за кошельками, то есть попросту бандитами.

— Погодите, — остановил его Морган, — я задержался как раз из-за этого. В Лионе до меня дошли такие слухи. Я проехал полдороги до Баланса, когда мне попался на глаза мешок с деньгами и я обнаружил досадную ошибку. Это не стоило труда, потому что на опечатанном мешке было написано: «Жан Пико, виноторговец из Фронсака, близ Бордо». Можно подумать, что чудак предвидел такой случай.

— И ты отослал ему деньги?

— Больше того: я их ему отвез.

— Во Фронсак?

— О нет, в Авиньон. Мне пришло в голову, что такой дотошный малый наверняка остановится в первом же крупном городе, чтобы разузнать о судьбе своих двухсот луидоров. И я не ошибся: я спросил в гостинице, знают ли там гражданина Жана Пико, и мне ответили, что не только знают, но что он сейчас обедает за табльдотом. Я вхожу в столовую. Вы, конечно, догадываетесь, что за столом говорили об ограблении дилижанса. Можете себе представить, какой эффект произвело мое появление! Такой потрясающей развязки не видали и в античном театре, когда бог спускался с небес в машине. Я спрашиваю, кого из сотрапезников зовут Жаном Пико. Носитель сего благородного и благозвучного имени откликается. Я кладу перед ним эти двести луидоров и прошу его извинить Соратников Иегу за причиненное беспокойство. Обменявшись дружеским кивком с де Баржолем и вежливым поклоном с аббатом де Рианом, которые сидели за столом, я прощаюсь с почтенной компанией и выхожу. Как видите, пустое дело, но оно заняло добрых пятнадцать часов, отсюда и моя задержка. Я решил: пусть уж лучше я опоздаю, но надо положить конец ложным слухам, что распускают про нас! Правильно ли я поступил, господа?

Собрание разразилось криками «браво!».

— Но все же, — заметил один из присутствующих, — я нахожу, что вы поступили неосторожно; разве можно было вам самому относить деньги гражданину Жану Пико?

— Дорогой полковник, — возразил Морган, — есть одна итальянская пословица, которая так звучит по-французски: «Кто хочет — сам идет, кто не хочет — другого пошлет». Я захотел — и отправился сам.

— Имейте в виду, что если вас угораздит попасть в лапы Директории, то этот молодец не подумает вас отблагодарить, он сразу же узнает вас, и в результате его благодарности вам отсекут голову.

— О! Я не боюсь этого!

— А почему бы ему вас не узнать?

— Неужели вы думаете, что я совершаю свои вылазки с поднятым забралом? Честное слово, дорогой полковник, вы меня принимаете за простака. Снимать маску можно в обществе друзей. Но когда имеешь дело с чужими — упаси Бог! По-моему, у нас во Франции сейчас карнавал в полном разгаре! Почему бы мне не выступить в роли Абеллино или Карла Моора, когда господа Гойе, Сиейес, Роже Дюко, Мулен и Баррас изображают королей Франции?

— И вы появились в городе в маске?

— В городе, в гостинице, в столовой. Правда, хотя лицо у меня было закрыто, мой пояс сразу бросался в глаза, а он, как видите, недурно украшен!

Молодой человек распахнул плащ, и все увидели за поясом четыре пистолета и подвешенный к нему короткий охотничий нож.

Морган добавил с характерной для него веселой беспечностью:

— Не правда ли, у меня был свирепый вид? Вероятно, им со страху померещилось, что это покойный Мандрен спустился с гор Савойи. Между прочим, вот шестьдесят тысяч франков, принадлежавших ее высочеству Директории!

Молодой человек презрительно двинул ногой лежавший на полу чемодан, и тот обиженно отозвался металлическим звуком, обнаруживающим присутствие золота.

Потом он уселся среди своих друзей, внимательно слушавших его рассказ.

Один из монахов наклонился и поднял чемодан.

— Сколько угодно презирайте золото, дорогой Морган, если это не мешает вам захватывать его, но я знаю храбрецов, которые жаждут получить эти презренные шестьдесят тысяч франков, как заблудившийся в пустыне караван жаждет найти спасительный глоток воды.

— Вы имеете в виду наших вандейских друзей? — спросил Морган. — Бог с ними! Эти эгоисты сражаются. Они избрали себе розы, а нам оставили шипы. А разве они ничего не получают из Англии?

— О да, — весело ответил один из монахов, — в Кибероне они получили пули и картечь.

— Я имею в виду Англию, а не англичан.

— От нее — ни гроша.

— Но мне думается, — сказал один из монахов, видно самый осмотрительный, — что наши принцы могли бы прислать хоть немного золота тем, кто проливает кровь за дела монархии! Неужели они не боятся, что в конце концов Вандее надоест проявлять преданность, за которую она до сих пор, насколько я знаю, не видела даже благодарности?

— Вандейцы, милый друг, — возразил Морган, — народ великодушный, и будьте спокойны, им не надоест! К тому же чего бы стоила преданность, если бы она не встречала неблагодарности? Преданность, за которую платят благодарностью, уже не преданность. Она получает награду, и происходит простой обмен. Будем же всегда верны, будем от всей души проявлять преданность, господа, станем молить Небо, чтобы оно внушило неблагодарность тем, за кого мы жертвуем жизнью, и, поверьте мне, мы сыграем благороднейшую роль в истории гражданских войн!

Не успел Морган сформулировать эту аксиому рыцарского кодекса и высказать вполне исполнимое пожелание, как в дверь, через которую он вышел, три раза постучали раздельно, на масонский лад.

— Господа, — приказал монах, вероятно исполнявший роль председателя, — живо капюшоны и маски! Мы не знаем, кто это к нам пришел.

VIII. КАКОЕ ПРИМЕНЕНИЕ НАХОДИЛИ ДЕНЬГИ ДИРЕКТОРИИ

Все немедленно повиновались: монахи опустили капюшоны, Морган надел маску.

— Войдите! — сказал председатель.

Дверь отворилась, и на пороге появился брат-прислужник.

— Посланец генерала Жоржа Кадудаля просит ввести его в собрание, — доложил он.

— Он ответил на три установленных вопроса?

— Слово в слово.

— Так введите его!

Брат-прислужник вышел и минуты через две вернулся в сопровождении одетого по-крестьянски мужчины, с большой круглой головой и густой рыжей шевелюрой, — типичного бретонца.

Он вошел в круг сидящих монахов без малейшего смущения и остановился, вглядываясь поочередно в каждого их них, ожидая, когда же заговорит хоть одна из двенадцати неподвижных статуй.

Но вот председатель обратился к нему:

— От чьего имени ты пришел?

— Тот, кто меня послал, — ответил крестьянин, — наказал мне, если меня спросят, сказать, что я пришел от имени Иегу.

— Ты должен сообщить нам нечто на словах или принес письменное послание?

— Я должен ответить на вопросы, которые вы будете мне задавать, и обменять клочок бумаги на деньги.

— Хорошо. Начнем с вопросов: что сейчас поделывают наши вандейские братья?

— Они сложили оружие; но скажите только слово, и они опять возьмутся за него.

— А почему они сложили оружие?

— Они получили приказание его величества Людовика Восемнадцатого.

— Мы слышали о воззвании, написанном рукой самого короля.

— Вот вам его копия.

И крестьянин протянул бумагу председателю. Тот развернул ее и прочел вслух:

«Война способна только вызвать ненависть к королевской власти и страх перед ней. Монарх, вновь воссевший на трон после кровавых битв, никогда не будет любим. Итак, надлежит прекратить кровавую борьбу и довериться общественному мнению, которое возымеет силу и вновь признает спасительные устои. Лозунг «Бог и король!» скоро станет призывом для французов. Да соединятся рассеянные по всей стране роялисты в единое могучее целое! Надлежит предоставить сражающуюся Вандею ее горькой участи и вступить на мирную и разумную стезю. Роялисты Запада уже сделали свое дело, пришло время опереться на роялистов Парижа, которые уже все приготовили для близящейся реставрации».

Председатель поднял голову, встретился глазами с Морганом, и из-под капюшона сверкнул его взор.

— Брат мой, — проговорил он, — вот и сбылось только что высказанное тобой пожелание: роялисты Вандеи и Юга докажут свою бескорыстную преданность!

И он стал дочитывать воззвание:

«Евреи распяли своего царя, и с тех пор они блуждают по всему свету. Французы гильотинировали своего короля, и они будут рассеяны по лицу земли.

Дано в Бланкенбурге 25 августа 1799 года, в день наших именин, в шестой год царствования нашего.

Подписано: Людовик».

Молодые люди переглянулись.

— Quos vult perdere Jupiter dementat! note 11Кого Юпитер хочет погубить, того лишает разума! (лат.) — воскликнул Морган.

— Да, — согласился председатель, — но когда те, кого Юпитер хочет погубить, олицетворяют собой возвышенный принцип, надобно их защищать не только от Юпитера, но и от них самих! Когда на Аякса обрушились гром и молнии, он уцепился за утес и вскричал, грозя небу кулаком: «Я спасусь наперекор богам!»

Потом он повернулся к посланцу Кадудаля:

— А как откликнулся на это воззвание твой генерал?

— Да, пожалуй, так же как и вы. Он наказал мне разыскать вас и спросить, решитесь ли вы держаться наперекор всему на свете, наперекор самому королю!

— Черт возьми! — вырвалось у Моргана.

— Мы уже решились! — ответил председатель.

— Ну, значит, все хорошо, — сказал крестьянин. — Вот настоящие имена наших новых вождей, а вот их боевые прозвища. Генерал советует вам в письмах обходиться одними прозвищами. Так он делает, когда заходит речь о вас.

— Есть у тебя список? — спросил председатель.

— Нет. Меня могли арестовать и захватить его. Пишите, я буду вам говорить.

Председатель сел за стол, взял перо и под диктовку ван-дейского крестьянина написал следующие имена:

«Жорж Кадудаль — Иегу, или Круглоголовый; Жозеф Кадудаль — Иуда Маккавей; Лаэ Сент-Илер — Давид; Бюрбан-Малабри — Удалец; Пульпике — Королевская Резня; Бонфис — Сокрушитель; Данферне — Шпора; Дюшейла — Корона; Дюпарк — Грозный; Ларош — Митридат; Пюисей — Белокурый Жан».

— Вот они, преемники таких героев, как Шарет, Стофле, Кателино, Боншан, д'Эльбе, де Ларошжаклен и Лескюр! — воскликнул один из братьев.

Бретонец повернулся к нему:

— Если они дадут себя ухлопать, как те, что были до них, то какой будет от них толк?

— Хорошо сказано, — заметил Морган. — Итак…

— Итак, как только наш генерал получит ваш ответ он, снова возьмется за оружие.

— А если бы мы дали отрицательный ответ? — послышался голос.

— Тем хуже для вас! — усмехнулся крестьянин. — Как бы то ни было, восстание назначено на двадцатое октября.

— Ну что ж, — произнес председатель, — благодаря нам генерал сможет уплатить жалованье своему войску за первый месяц. Где у тебя расписка?

— Вот она, — отвечал крестьянин, вынимая из кармана листок бумаги, на котором значилось следующее:

«Получена от наших южных и восточных братьев на нужды и на благо общего дела сумма в…

Жорж Кадудаль, главнокомандующий роялистской армией Бретани».

Оставалось только заполнить пробел.

— Ты умеешь писать? — спросил председатель.

— Уж несколько слов нацарапаю.

— Ну, так пиши: «Сто тысяч франков».

Бретонец написал, потом протянул листок председателю:

— Вот вам расписка, — сказал он, — а где деньги?

— Наклонись и подними мешок, который у твоих ног, там шестьдесят тысяч франков.

Потом председатель обратился к одному из монахов:

— Монбар, где остальные сорок тысяч?

Монах открыл шкаф, вынул оттуда мешок, немного поменьше привезенного Морганом, но тоже достаточно внушительный.

— Вот сумма полностью, — заявил монах.

— Теперь, мой друг, — проговорил председатель, — поешь и отдохни, а завтра — в путь!

— Меня там ждут не дождутся, — возразил вандеец, — я поем и посплю в седле. Прощайте, господа! Храни вас Бог!

И он направился к выходу.

— Постой, — окликнул его Морган. Посланец Кадудаля остановился.

— Еще одна новость! — продолжал Морган. — Передай генералу Кадудалю, что генерал Бонапарт покинул Египетскую армию, третьего дня он высадился во Фрежюсе и через три дня будет в Париже. Моя новость стоит твоих новостей! Что скажешь?

— Не может быть! — воскликнули в один голос монахи.

— А между тем это сущая правда, господа; я узнал от нашего друга Лепретра, он сам видел, как Бонапарт на час раньше меня менял лошадей в Лионе.

— Что собирается он делать во Франции? — раздалось несколько голосов.

— Рано или поздно мы узнаем, — отвечал Морган. — Едва ли он возвратится в Париж, чтобы сохранять там инкогнито.

— Не теряй ни минуты, поспеши сообщить эту новость нашим западным братьям! — обратился председатель к вандейскому крестьянину. — Я только что тебя задерживал, а теперь говорю тебе: «Ступай!»

Крестьянин поклонился и вышел. Когда дверь за ним закрылась, председатель произнес:

— Господа, брат Морган сообщил нам такую важную новость, что я предлагаю принять одну чрезвычайную меру.

— Какую? — в один голос спросили Соратники Иегу.

— Пусть один из нас, кому выпадет жребий, отправится в Париж и, пользуясь шифром, сообщает нам обо всем, что там будет происходить.

— Принято! — отвечали все.

— В таком случае, — продолжал председатель, — пусть каждый напишет свое имя на клочке бумаги, мы положим все бумажки в шляпу, и тот, чье имя будет вынуто, немедленно поедет в Париж.

Молодые люди в единодушном порыве подошли к столу, написали свои имена на квадратных листках, свернули их в трубочки и положили в шляпу.

Самый юный должен был стать вестником судьбы. Он вынул одну из бумажек и передал председателю; тот развернул ее.

— Морган, — прочел председатель.

— Жду ваших распоряжений, — произнес молодой человек.

— Помните, — сказал председатель, и его голос как-то особенно торжественно прозвучал под монастырскими сводами, — что ваше имя барон де Сент-Эрмин, что ваш отец был гильотинирован на площади Революции, а ваш брат убит в армии принца Конде. Внимайте голосу чести! Вот мои распоряжения!

— А еще что? — продолжал Морган.

— Что еще? — ответил председатель. — Мы всецело полагаемся на вас как на убежденного роялиста и на вашу верность!

— Тогда, друзья мои, позвольте мне немедленно проститься с вами. Я хочу еще до рассвета быть на пути в Париж, а мне необходимо кое-кого навестить до отъезда.

— Поезжай! — воскликнул председатель, заключая его в объятья. — Целую тебя от имени всех братьев! Другому я посоветовал бы: «Будь смел, тверд, решителен!» А тебе скажу: «Будь осторожен!»

Молодой человек принял братский поцелуй, поклонился с улыбкой всем друзьям, пожал руки, тянувшиеся к нему справа и слева, закутался в плащ, надвинул шляпу на брови и вышел.

IX. РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

Можно было предвидеть, что Морган вскоре уедет, поэтому его коня тщательно вымыли, вытерли досуха соломой, задали ему двойную порцию овса, оседлали и взнуздали.

Как только привели коня, молодой человек вскочил в седло.

Ворота мигом, точно по волшебству, распахнулись; конь весело заржал и устремился вперед, словно позабыв о предыдущей скачке.

Выехав за ворота монастыря, Морган несколько мгновений колебался, не зная, в какую сторону ему двинуться. Но вот он повернул направо и поехал по тропинке, что ведет из Бурка в Сейон, потом снова взял направо, пересек лужайку, небольшой лес, встретившийся ему на пути, и выехал на большую дорогу, ведущую в Пон-д'Эн; проскакав по ней около полульё, он остановился перед группой домов, которые в наше время называют Сторожевым Постом.

На одном из домиков вместо вывески над дверью был прибит пучок ветвей остролиста; это был сельский постоялый двор, где пешеходы утоляли жажду во время краткого отдыха и набирались сил для продолжения долгого и утомительного пути.

Подъехав к домику, Морган, как и у ворот монастыря, вынул из седельной кобуры пистолет и постучал в дверь рукояткой как молотком. Но обитатели скромного постоялого двора, по всей вероятности, не участвовали в заговоре, и всаднику пришлось подождать несколько минут, пока на его призыв откликнулись.

Наконец во дворе послышались тяжелые шаги: это шел конюх, обутый в сабо. Скрипнули, приотворившись ворота. Но, увидев перед собой всадника с пистолетом в руке, он с испугом хотел было снова их закрыть.

— Это я, Пато, — сказал молодой человек, — не бойся.

— А! И правда это вы, господин Шарль! — отозвался конюх. — Ну, теперь я не боюсь. Но знаете, что, бывало, говорил господин кюре, когда на небе еще был Господь Бог: «Береженого Бог бережет».

— Да, Пато, да, — согласился с ним Морган, спрыгнув с коня, и тут же сунул ему в руку монету. — Но будь спокоен, Господь Бог возвратится, а вслед за ним и господин кюре.

— Как бы не так, — возразил крестьянин, — видно, там наверху никого нет, потому как все пошло наперекосяк.

Скажите, господин Шарль, долго еще будет так продолжаться, а?

— Даю тебе честное слово, Пато, я изо всех сил буду стараться, чтобы все это скорее миновало! Я тоже заждался и потому тороплюсь. Вот я и попрошу тебя не ложиться спать, славный мой Пато!

— А! Да вы сами знаете, сударь, что, когда вы приезжаете, я не смыкаю глаз: уже привык. А вашего коня… Да что же это? Видать, вы всякий день меняете лошадей! Позапрошлый раз была рыжая, потом в яблоках, а нынче вороная.

— Да, я от природы очень капризен. Что до коня, милый мой Пато, у тебя с ним не будет хлопот, ты его только разнуздаешь. Расседлывать не надо… Постой, положи пистолет обратно в седельную кобуру и спрячь еще эти два.

Молодой человек достал из-за пояса пистолеты и передал их конюху.

— Ладно, — засмеялся крестьянин. — Спрячем и эту пару гончих!

— Знаешь, Пато, говорят, что на дорогах неспокойно.

— Еще бы! Страсть как неспокойно! Разбоя да грабежа хоть отбавляй, господин Шарль. На прошлой неделе остановили да обчистили дилижанс, что шел из Женевы в Бурк!

— Вот как! — бросил Морган. — А кого обвиняют в этом грабеже?

— Ну да все это басни! Подумайте только, говорят, будто это какие-то соратники Иисуса. Ясное дело, я не поверил этим россказням. Соратниками Иисуса были двенадцать апостолов, так ведь?

— Именно так, — отвечал Морган со своей обычной веселой улыбкой. — Других я не знаю.

— Так вот, — продолжал Пато. — Обвинять апостолов в том, что они обчищают дилижансы, — этого еще не хватало! Говорю вам, господин Шарль: мы живем в такое время, когда ничего святого не стало!

И, покачивая головой, как человек, питающий отвращение если не к жизни, то к людям, Пато повел лошадь в конюшню.

Несколько мгновений Морган следил глазами за Пато, который направился в глубину двора и исчез в темных воротах конюшни; потом молодой человек обогнул изгородь сада и вскоре приблизился к большой роще. Высоко поднимались величавые деревья; их неподвижные вершины четко вырисовывались на ночном небе, а ветви осеняли красивый особняк, носивший в окрестностях пышное название замка Черных Ключей.

Когда Морган подошел к каменной ограде замка, в селении Монтанья на колокольне пробили часы. Мерные звуки гулко разносились в тишине и безмолвии осенней ночи. Он насчитал одиннадцать ударов.

Как видим, немало событий произошло за эти два часа!

Морган сделал еще несколько шагов и стал разглядывать и ощупывать ограду. Казалось, он искал знакомое место. Найдя его, он уперся носком сапога во впадину между камнями, высоко занес другую ногу, словно вскакивая на коня, и ухватился левой рукой за гребень стены. Подтянувшись, он уселся верхом на стене и оттуда с быстротой молнии спрыгнул на землю.

Он перебрался через ограду быстро, легко и ловко, и если бы кто-нибудь случайно проходил мимо, то подумал бы, что это ему почудилось.

Оказавшись за оградой, Морган снова замер на месте и стал прислушиваться и вглядываться в темноту, сгустившуюся в парке под ветвями осин и тополей.

Тихо; не видно ни души.

Морган отважился двинуться дальше.

Мы говорим «отважился», ибо, чем ближе он подходил к замку Черных Ключей, тем все заметней становились робость и нерешительность, так не свойственные его характеру, и было ясно, что он опасается не только за себя, но и за кого-то другого.

Крадучись, он прошел через весь парк.

Оказавшись на лужайке, в конце которой высился замок, он остановился и принялся разглядывать его фасад.

Из двенадцати окон четырехэтажного замка светилось лишь одно на втором этаже.

Оно было первым от угла здания и выходило на небольшой балкон, весь увитый диким виноградом; лозы густо оплели стену, обвились вокруг железных прутьев балкона и свешивались гирляндами над садом.

Два деревца с лапчатыми листьями стояли в ящиках на балконе по обе стороны окна; их верхушки соединялись над карнизом, образуя зеленый шатер.

На окне были спущены жалюзи, поднимавшиеся и опускавшиеся на шнурках; таким образом, можно было по желанию разделить балкон и окно или соединить их.

Сквозь щели жалюзи пробивался свет.

Морган хотел было пересечь лужайку по прямой линии, но передумал, опасаясь быть замеченным.

Вдоль ограды замка тянулась липовая аллея, подводившая почти к самому дому. Молодой человек решил сделать крюк и пошел по аллее под темными сводами ветвей.

Дойдя до конца аллеи, он пробежал открытое место с быстротой испуганной лани и оказался под самой стеной дома, в густой тени.

Тут он сделал несколько шагов назад, не сводя глаз с окна и не выходя на свет.

Добравшись до намеченного места, он три раза хлопнул в ладоши. Вслед за тем из глубины комнаты появилась легкая, гибкая полупрозрачная тень и припала к щелям жалюзи.

Морган повторил сигнал.

Окно тотчас же растворилось, жалюзи поднялись, и из рамки листвы выглянула прелестная девушка в ночном пеньюаре; ее белокурые волнистые волосы рассыпались по плечам.

Молодой человек простер к ней руки, она потянулась к нему, и одновременно прозвучали два имени, два крика, вырвавшиеся из глубины души:

— Шарль!

— Амели!

Морган подпрыгнул и, цепляясь за виноградные лозы, за неровности в стене, за выступы карнизов, в одну минуту очутился на балконе.

Горячий шепот влюбленных то и дело прерывался поцелуями; казалось, им не будет конца.

Но вот молодой человек, обняв одной рукой девушку, повлек ее в глубину комнаты, другой рукой он потянул за шнурок, и жалюзи с шумом упали.

За ними захлопнулось окно.

Потом погас свет, и весь фасад замка Черных Ключей потонул во мраке.

С четверть часа длилось безмолвие; потом послышался стук колес на проселке, который вел от большой дороги на Пон-д'Эн ко входу в замок.

Затем шум затих: было ясно, что экипаж остановился.

X. СЕМЬЯ РОЛАНА

В карете, остановившейся перед воротами замка, приехал к себе домой Ролан, а с ним и сэр Джон.

Их никто не ждал; мы сами видели, что во всех окнах, даже у Амели, было темно.

Подъезжая к замку, возница начал отчаянно щелкать кнутом, но этот звук не мог разбудить его обитателей, уснувших сладким сном.

Едва карета остановилась, как Ролан распахнул дверцу, спрыгнул, не касаясь подножки, на землю, подошел к решетке и повис на звонке. Он звонил без устали добрых пять минут, то и дело оборачиваясь к карете:

— Наберитесь терпения, сэр Джон!

Наконец отворилось окно и послышался звонкий мальчишеский голос:

— Кто это так звонит?

— А! Это ты, братец Эдуард! — воскликнул Ролан. — Открывай скорей! Мальчик с радостным возгласом отбежал от окна и исчез в темноте. И тут же раздались его крики в коридорах:

— Мама, проснись, это Ролан!.. Сестрица, проснись, это брат!

Потом, в одной рубашке и ночных туфлях, он устремился вниз по лестнице, восклицая:

— Подожди, Ролан, вот и я! Вот и я!

Через мгновение ключ заскрежетал в скважине, загремели засовы, потом на крыльце появилась белая фигурка и понеслась к решетке ворот; в следующий миг они со скрипом распахнулись.

Мальчик повис на шее у Ролана.

— Братец! Братец! — воскликнул он, целуя молодого человека, смеясь и плача. — Ах, Ролан, как матушка будет рада! А уж Амели!.. У нас все здоровы — я самый больной!.. Ах! Все… кроме Мишеля, знаешь, садовник, он вывихнул себе ногу… Почему ты не в мундире?.. Фу, как тебе не к лицу штатское!.. Ты приехал из Египта — что ж, привез ты мне пистолеты в серебряной оправе и красивую кривую саблю? Нет? Ну, значит, ты нехороший и я не стану тебя целовать!.. Да нет же, нет, не бойся, я все-таки тебя люблю!

И мальчик без конца целовал старшего брата, забрасывая его вопросами.

Англичанин, сидя в карете, с улыбкой наблюдал эту сцену.

Но вот восторженную болтовню Эдуарда прервал женский голос, голос матери:

— О где же он, мой Ролан, мой любимый сын? — спрашивала г-жа де Монтревель, и от непомерного радостного волнения в ее голосе звучали почти скорбные нотки. — Где же он? Неужели он вправду вернулся? Значит, он не попал в плен? Не умер? Значит, он и вправду жив?

Услышав этот голос, мальчик, как змейка, выскользнул из объятий брата, спрыгнул на траву и, словно подброшенный пружиной, бросился к матери.

— Сюда, матушка, сюда! — кричал он, увлекая за собой полуодетую г-жу де Монтревель.

При виде матери Ролан не совладал собой. Он почувствовал, как в груди у него тает давнишний лед, и сердце его усиленно забилось.

— О! — вскричал он. — Мне стыдно перед Богом, — я был неблагодарным, а между там жизнь дарит мне такие радости!

И он бросился, рыдая, на шею г-же де Монтревель, позабыв о сэре Джоне. Но и тот, в свою очередь, чувствовал, что его покидает обычная английская флегма, он молча растроганно улыбался, и по его щекам катились слезы.

Мальчик, мать и Ролан представляли собой чудесную группу — воплощение нежности и любви.

Внезапно Эдуард воскликнул:

— А где Амели? Где же она?

Он вырвался из объятий и, как листик, подхваченный ветром, помчался к особняку.

— Сестрица Амели, проснись! Вставай! Беги сюда! — повторял он.

И стало слышно, как мальчик стучит ногами и кулаками в какую-то дверь. Потом все стихло. Но вот послышались крики Эдуарда:

— На помощь, матушка! На помощь, Ролан! Сестрице Амели дурно!.. Госпожа де Монтревель и Ролан устремились к дому и исчезли в дверях.

Сэр Джон, как опытный путешественник, имел при себе сумку с набором необходимых хирургических инструментов, а в кармане — флакончик с нюхательной солью. Он выскочил из кареты и, повинуясь движению сердца, ринулся на призыв.

Но у крыльца он остановился, вспомнив, что еще не представлен хозяйке дома; такого рода формальности — непреодолимая преграда для англичанина.

Однако та, к которой он спешил, сама направилась к нему навстречу.

В ответ на стук Эдуарда Амели наконец появилась на лестничной площадке. Но, как видно, она была потрясена известием о приезде Ролана: она начала медленно, словно неживая, спускаться по лестнице, делая неимоверные усилия над собой. Но вот у нее вырвался глубокий вздох, и, как надломленный цветок, как сгибающаяся ветвь, она поникла и через миг лежала на ступеньках.

В этот момент закричал Эдуард.

Его крик испугал Амели; собрав если не силы, то волю, она поднялась на ноги, прошептав: «Молчи, Эдуард, ради

Бога, молчи! Я иду!» Держась одной рукой за перила, а другой опираясь на брата, она стала спускаться со ступени на ступень.

Сойдя с лестницы, она увидела перед собой мать и старшего брата. Амели ринулась к нему в каком-то безумном, едва ли не отчаянном порыве и обхватила его шею руками, восклицая:

— Братец! Братец!..

Но вот Ролан почувствовал, что девушка всей своей тяжестью налегает на его плечо.

— Ей дурно! На воздух! На воздух! — воскликнул они повел ее за собой на крыльцо.

Тут перед глазами сэра Джона предстала новая картина.

Очутившись на свежем воздухе, Амели вздохнула и подняла голову.

В этот миг полная луна во всем своем великолепии выглянула из-за облака и озарила бледное лицо девушки.

У сэра Джона вырвался крик восхищения.

Он видел много статуй, но ни одна из них не могла сравниться с этим живым мраморным изваянием.

Амели являла образ совершенной классической красоты, образ музы Полигимнии.

Длинный батистовый пеньюар облегал ее стройный стан. Она склонила голову на плечо брата. Ее длинные золотистые волосы падали на белоснежные плечи. Она обняла мать, и ее рука, словно выточенная из розоватого алебастра, выделялась на фоне красной шали, которую Амели накинула на себя. Такой сестра Ролана предстала перед глазами сэра Джона.

Услышав восторженный возглас англичанина, Ролан вспомнил наконец о нем, заметила его и г-жа де Монтревель.

При виде незнакомца, стоявшего у самого крыльца, удивленный Эдуард живо направился к нему; он не спустился с крыльца на землю, но остановился на третьей ступеньке, и не потому, что боялся идти дальше, а чтобы быть на одной высоте с пришельцем.

— Кто вы такой, сударь? — заговорил он. — Что вы здесь делаете?

— Милый Эдуард, — отвечал сэр Джон, — я друг вашего брата и подарю вам пистолеты, оправленные в серебро, и дамасскую саблю, которые он вам обещал.

— Где же они? — спросил мальчик.

— Они у меня в Англии, — объяснил сэр Джон. — Придется подождать, пока их пришлют. Но ваш старший брат поручится за меня и заверит вас, что я человек слова.

— Да, Эдуард, да, — сказал Ролан. — Если милорд тебе обещает, ты, непременно их получишь.

Затем он обратился к г-же де Монтревель и к Амели:

— Простите меня матушка, простите меня, сестра, что я не представил вам сэра Джона! Но лучше вы сами извинитесь перед милордом: из-за вас я совершил ужасную бестактность!

Подойдя к сэру Джону, он взял его за руку.

— Матушка, — продолжал Ролан, — в самый день нашей встречи милорд оказал мне огромную услугу. Я знаю, что вы не забываете таких вещей. Да будет вам известно, что сэр Джон, один из лучших моих друзей, докажет свою дружбу: он готов проскучать с нами две или три недели.

— Сударыня, — возразил сэр Джон, — я не могу согласиться со словами моего друга Ролана. Мне хотелось бы пробыть в кругу вашей семьи не две и не три недели, а всю жизнь.

Госпожа де Монтревель спустилась с крыльца и протянула сэру Джону руку, которую тот поцеловал с чисто французской галантностью.

— Милорд, — заговорила она, — считайте, что вы здесь у себя дома. День вашего приезда навсегда останется для нас днем радости, а день, когда вы покинете нас, будет днем печали.

Сэр Джон повернулся к Амели. Девушка была сконфужена тем, что посторонний человек видит ее неодетой, и поправляла складки пеньюара.

— Я говорю с вами также от имени моей дочери, — продолжала г-жа де Монтревель, приходя на выручку Амели, — она слишком взволнована неожиданным приездом брата и сейчас не в силах вас приветствовать; она сделает это через минуту.

— Моя сестра, — вмешался Ролан, — позволит моему другу сэру Джону поцеловать ей руку. Сейчас она протянет руку милорду, и это будет своего рода приветствием.

Амели пробормотала несколько слов, медленно подняла руку и протянула ее сэру Джону с едва ли не скорбной улыбкой.

Англичанин взял руку Амели, но рука была такая холодная и так дрожала, что он не решился поднести ее к губам.

— Ролан, — сказал он, — ваша сестра, как видно, занемогла. Сегодня вечером займемся исключительно ее здоровьем. Я в некотором роде врач, и если мадемуазель Амели позволит проверить ее пульс, как позволила поцеловать руку, я буду ей весьма признателен.

Но Амели, словно опасаясь, что обнаружат причину ее недомогания, отдернула руку.

— Нет, нет, вы ошибаетесь, милорд, от радости не заболевают! Я так обрадовалась приезду брата, что на минуту мне стало не по себе, но все уже прошло.

Она вернулась к г-же де Монтревель и заговорила с какой-то лихорадочной быстротой:

— Матушка, мы позабыли, что наши гости прибыли к нам после долгого пути; вероятно, после Лиона им не удалось подкрепиться. Вы помните, какой у Ролана прекрасный аппетит? Надеюсь, он на меня не обидится, если я предоставлю вам радушно принимать гостей, а сама позабочусь о вещах менее поэтичных, но не менее приятных — об угощении.

И, оставив мать с гостями, Амели отправилась будить горничных и лакея. Она произвела на сэра Джона чарующее впечатление, сравнимое с тем восторгом, какой испытал бы путешественник, плывущий по Рейну, если бы увидел на скале Лорелею с лирой в руках и с развевающимися на ночном ветру и сверкающими, как золото, волосами!..

Тем временем Морган, вскочив на коня, мчался карьером по дороге в картезианский монастырь. Подскакав к воротам, он вынул из кармана записную книжку, оторвал листок и написал карандашом несколько строк. Не слезая с коня, он свернул листок в трубочку и сунул его в замочную скважину.

Потом, пришпорив коня, пригнувшись к гриве благородного животного, он исчез в лесу, стремительный и таинственный, как Фауст, отправляющийся на шабаш в Вальпургиеву ночь.

На листке было написано следующее:

«Луи де Монтревель, адъютант генерала Бонапарта, сегодня ночью прибыл в замок Черных Ключей. Берегитесь, Соратники Иегу!»

Но, предупреждая друзей, чтобы они остерегались Луи де Монтревеля, он поставил над его именем крестик; это означало, что при любых обстоятельствах жизнь молодого офицера должна быть для них священной.

Каждый Соратник Иегу имел право оградить жизнь одному другу, не сообщая, почему он это делает.

Морган воспользовался этой привилегией: он позаботился о безопасности брата Амели.

XI. ЗАМОК ЧЕРНЫХ КЛЮЧЕЙ

Замок Черных Ключей, куда мы привели двоих из числа главных героев нашего романа, находился в живописном уголке долины, в которой расположен город Бурк.

К замку примыкал парк, занимавший около шести арпанов земли; там росли вековые деревья. С трех сторон парк был обнесен оградой из песчаника. Поражала своей красотой чеканная железная решетка ворот в стиле Людовика XV. С четвертой стороны парк окаймляла Ресуза, прелестная речка, которая берет начало возле Журно, в отрогах Юрских гор, медленно течет с юга на север и впадает в Сону близ Флервильского моста, перед Пон-де-Во, родиной генерала Жубера, за месяц до описываемых нами событий павшего в роковом сражении при Нови.

По ту сторону Ресузы, вдоль ее берега, справа и слева от замка Черных Ключей, виднелись селения Монтанья и Сен-Жюст, а выше — селение Сейзериа.

Дальше рисовались изящные силуэты предгорий Юры, а над ними вставали синеватые вершины гор Бюже, которые, казалось, с любопытством взирали через головы своих младших сестер на все происходящее в долине реки Эн.

Сэр Джон, проснувшись утром, увидел этот восхитительный пейзаж.

Быть может, первый раз в жизни замкнутый, молчаливый англичанин с улыбкой любовался природой. Ему казалось, что он чудом перенесся в одну из прекрасных фессалийских долин, прославленных Вергилием, или на мирные берега Линьона, воспетые д'Юрфе, чей дом, находившийся в трех четвертях льё от замка Черных Ключей, вопреки утверждению биографов, представлял собой развалины.

Но недолго англичанин предавался созерцанию этих красот; в дверь три раза тихонько постучали: радушный хозяин пришел осведомиться, как его гость провел ночь.

Ролан удивился, что лицо сэра Джона сияло как солнце, озаряющее пожелтевшую листву каштанов и лип.

— О, сэр Джон, — воскликнул молодой человек. — Позвольте вас поздравить! Я думал, что застану вас таким же унылым, как те несчастные монахи-картезианцы в длинном белом одеянии, которых я побаивался в детстве, хоть я и не из робких, — а между тем сейчас, когда на дворе хмурый октябрь, вы улыбаетесь, как майское утро!

— Дорогой Ролан, — отвечал сэр Джон, — я, можно сказать, сирота: мать я потерял при своем рождении, а отца — в двенадцать лет. В таком раннем возрасте, когда детей только еще определяют в коллеж, я уже обладал состоянием, приносящим более чем миллионный доход. Но я всегда был один-одинешенек, мне некого было любить, и меня никто не любил. Мне незнакомы тихие радости семейной жизни. С двенадцати до восемнадцати лет я учился в Кембриджском университете. Я от природы молчалив, немного высокомерен и никогда ни с кем не дружил. Восемнадцати лет я начал путешествовать. Вы, господа военные, носитесь по свету под сенью своих знамен; вы сражаетесь за честь родины, вас захватывает борьба, вас радует слава! И вы не представляете себе, какая тоска проезжать по разным городам, областям, государствам только для того, чтобы посмотреть здесь церковь, там замок; услышав голос безжалостного гида, вскакивать с постели в четыре часа утра, чтобы созерцать восход солнца над Риги или над Этной; проходить, подобно безжизненному призраку, среди живых теней, называемых людьми, не зная, где остановиться, где поселиться, на кого опереться, кому излить душу!.. Но вот вчера вечером, милый Ролан, я внезапно в одну минуту обрел полную жизнь! Я вместе с вами пережил столь желанные для меня радости, когда увидел вас в кругу вашей прекрасной семьи! Глядя на вашу матушку, я говорил себе: «Я уверен, что моя мать была именно такой!» Глядя на вашу сестру, я думал: «Мне хотелось бы иметь именно такую сестру!» Целуя вашего брата, я поймал себя на мысли, что вполне мог бы иметь сына такого же возраста и оставить в этом мире после себя живое существо. А между тем, при моем характере, я умру в печальном одиночестве, опротивев людям и надоев самому себе…

О! Вы счастливы, Ролан! У вас есть семья, вы прославили свое имя, вы в полном расцвете молодости и вдобавок одарены красотой — а ведь это благо и для мужчины! Вам доступны все радости жизни! Повторяю: вы счастливый, счастливейший человек!

— Все так, — ответил Ролан, — но вы забываете, милорд, о моей аневризме…

Сэр Джон посмотрел на молодого человека с недоверием: Ролан выглядел на удивление здоровым.

— Я с радостью обменял бы, Ролан, мои миллионы на вашу аневризму, — с чувством глубокой грусти сказал лорд Тенли, — если бы вместе с ним вы уступили мне вашу мать, плачущую от радости при виде вас; сестру, которой от душевного волнения при встрече с вами становится дурно; братца, который висит у вас на шее, как свежий прелестный плод на молодом прекрасном дереве! Если бы вдобавок вы отдали мне этот замок, тенистый парк, речку, протекающую среди цветущих лугов, синие дали, где белеют, как стая лебедей, живописные селения с гудящими колокольнями, — о, тогда бы я принял, Ролан, вашу аневризму, от которой мне предстояло бы умереть через два-три года, через год, пусть даже через шесть месяцев! Но эти полгода я жил бы среди радостей, тревог и опасностей, упивался бы славой и считал бы себя счастливцем!

Ролан рассмеялся своим обычным нервным смехом.

— О! Вот что значит быть туристом, путешественником-верхоглядом, Агасфером цивилизации! Он нигде не останавливается, не всматривается в жизнь, судит обо всем со стороны, по первому впечатлению и говорит, не входя в хижины, где живут безумцы, называемые людьми: «В этих стенах обитает счастье!» Так вот, мой дорогой, вы любуетесь этой прелестной речкой, не так ли? Этими цветущими лугами, этими живописными селениями? Вам кажется, что здесь господствует мир, непорочность, братство; что здесь век Сатурна, золотой век, эдем, земной рай! А между тем тут повсюду живут люди, готовые растерзать друг друга! В джунглях, окружающих Калькутту, в камышах Бенгалии не встретишь таких свирепых тигров и кровожадных пантер, как обитатели прелестных селений, расположенных среди зеленых лугов и на берегах этой пленительной речушки! Торжественно почтив память добросердечного, великого, бессмертного Марата (которого потом, слава Богу, выбросили на свалку, как падаль, какою он, впрочем, всегда был), почтив его память торжественным шествием, во время которого каждый нес урну, наполненную слезами, наши добрые, кроткие бресанцы, откармливающие пулярок, вдруг вообразили, что все республиканцы — убийцы, и принялись их истреблять! Они убивали их целыми возами, чтобы искоренить в них недостаток, присущий и дикарям, и цивилизованным людям, — привычку убивать себе подобных. Вы не верите? Ах, мой милый, если вам интересно, то на дороге, ведущей в Лон-де-Сонье, вам покажут место, где с полгода назад учинили такую резню, от которой пришли бы в ужас наши самые свирепые рубаки, подвизающиеся на поле брани! Представьте себе повозку, битком набитую узниками, которых везут в Лон-де-Сонье, одну из тех повозок с высокими бортами, в каких доставляют быков на бойню. В повозке около тридцати человек; это сумасброды, произносившие грозные речи, — вот и вся их вина! У них скручены руки и ноги, их немилосердно трясет, их головы ударяются о борт повозки; они тяжело дышат, изнемогая от жажды, охваченные отчаянием и ужасом. Во время Нерона и Коммода обреченные на смерть могли, по крайней мере, бороться в Колизее со зверями, встречая смерть с мечом в руках. А в наши дни эти несчастные лежат неподвижно, крепко связанные; так их и приканчивают. Их колотят и режут с остервенением, даже когда их сердце остановится. Без конца слышатся глухие удары и хруст костей. Женщины спокойно, с улыбкой смотрят на это избиение, они высоко поднимают своих ребятишек, а те хлопают в ладошки… Старики, которым следовало бы помышлять о христианской кончине, издеваются над умирающими, яростными криками поощряя палачей. Среди них выделяется плюгавый семидесятилетний старикашка, кокетливый, напудренный, стряхивающий пылинки со своего кружевного жабо. Он берет понюшки испанского табаку из золотой табакерки с бриллиантовым вензелем и вкушает конфетки, пропитанные амброй, вынимая их из севрской бонбоньерки, подаренной ему госпожой Дюбарри и украшенной ее портретом. Так вот, этот самый старикашка (вообразите себе, милый мой, такую картину!) топчет ногами мертвые тела, представляющие собой кровавое месиво, и, напрягая последние силенки, пронзает тростью с набалдашником золоченого серебра трупы, еще сохранившие человеческую форму…

Тьфу! Я участвовал в битвах при Монтебелло, на Аркольском мосту, под Риволи, у пирамид, и мне казалось, что на свете нет ничего ужаснее. Но когда моя матушка вчера, после того как вы удалились в свою комнату, рассказала мне об этой бойне, у меня волосы встали дыбом! Да! Вам было известно, что причина моих дурнот — аневризма, теперь вы узнали причину обмороков моей сестры.

Сэр Джон наблюдал за Роланом и слушал его с удивлением, какое он испытывал, когда его молодой друг впадал в мизантропию. Действительно, о чем бы ни говорили, Ролан всякий раз выискивал повод для обвинения рода человеческого. Он заметил, какое чувство вызвал у сэра Джона его рассказ, и заговорил другим тоном: негодование сменилось ядовитой иронией.

— Правда, — продолжал он, — кроме почтенного аристократа, что, довершая дело душегубов, подкрашивал кровью свои выцветшие красные каблуки, убийцами на этот раз были люди низкого звания — буржуа и крестьяне, как называли наши предки тех, кто их кормил. Дворяне берутся за дело более изящно. Впрочем, вы были свидетелем того, что произошло в Авиньоне; если бы вам раньше рассказали об этом, вы не поверили бы! Эти господа грабители дилижансов ставят себе в заслугу свои утонченные манеры; у них два лица, не считая маски: они выступают то в роли Картуша или Мандрена, то в роли Амадиса или Галаора. Об этих рыцарях с большой дороги ходят легенды. Моя матушка рассказывала мне вчера об одном из них, которого звали Лораном, — вы, конечно, догадываетесь, мой друг, что это боевая кличка, под которой таится настоящее имя, как лицо под маской. Так вот, этот Лоран обладал всеми качествами, присущими герою романа, всеми «совершенствами», как выражаетесь вы, англичане, ведь под предлогом, что ваши предки были нормандцы, вы по временам позволяете себе обогащать наш язык каким-нибудь красочным выражением или просто словечком, вроде тех, какие чернь пытается ввести в наш лексикон, встречая отпор со стороны ученых. Вдобавок этот Лоран отличался идеальной красотой. Он был одним из семидесяти двух соратников Иегу, которых недавно судили в Исенжо. Семьдесят человек были оправданы, только Лоран и один из его товарищей приговорены к смертной казни. Оправданных выпустили на свободу еще во время заседания суда, а Лорана и его товарища посадили под замок, чтобы гильотинировать.

Но, черт возьми! У господина Лорана была слишком красивая голова, чтобы палач отсек ее своим гнусным ножом! Судьи, произнесшие приговор, и зеваки, с нетерпением ожидавшие его казни, забыли о «преимуществах, какие дает человеку телесная красота», как выражается Монтень. В семье тюремщика одна молодая женщина, то ли его дочь, то ли сестра, то ли племянница — об этом история умалчивает, а я рассказываю вам именно историю, а не роман, — влюбилась в осужденного красавца. И вот за два часа до казни, когда господин Лоран, в ожидании прихода палача, спал или притворялся спящим, как поступают в подобных случаях, к нему вдруг вошел ангел-избавитель. Не могу вам сказать, как удалось устроить побег — влюбленные, понятно, об этом не распространялись, — но это факт (а я повторяю, сэр Джон, мой рассказ не выдумка, а чистая правда!), что Лоран очутился на свободе и только сожалел, что не мог спасти друга, находившегося в другой камере. При таких же обстоятельствах Жансонне отказался бежать, предпочитая умереть вместе со своими друзьями-жирондистами. Но ведь Жансонне не походил лицом на Антиноя, а телосложением на Аполлона: чем красивее голова, тем больше ею дорожат. Лоран согласился бежать; в соседней деревне его ждала лошадь. Девушка, которая могла бы его задержать или помешать во время бегства, должна была присоединиться к нему на рассвете. Солнце взошло, а ангел-избавитель все не появлялся. Но, как видно, нашему паладину возлюбленная была дороже друга: он удрал из тюрьмы без товарища, но не захотел бежать без любовницы. Было шесть часов утра, как раз в это время должна была совершиться казнь. Лоран терял терпение. С четырех часов утра он уже три раза поворачивал коня в сторону города и всякий раз приближался к нему. В третий раз, когда он подъехал к первым домам, его вдруг поразила мысль: а что, если его милую схватили и казнят вместо него?! Он пришпорил коня, въехал в город и промчался по площади к месту казни, где уже стоял палач, с удивлением узнавший, что один из его клиентов исчез. Лоран скакал с открытым лицом, среди людей, которые его узнавали: они ожидали увидеть его связанным, в тюремной повозке и удивлялись, что он свободен. Но вдруг он замечает свою освободительницу, она с трудом пробирается в толпе — не для того, чтобы смотреть на казнь, а чтобы приблизиться к нему. Тут он вздернул своего Баяра на дыбы, тот опрокинул на землю несколько зевак. Подскакав к возлюбленной, Лоран схватил ее, посадил позади себя на седло и с радостным криком, размахивая шляпой, как господин де Конде в битве при Лансе, скрылся из виду. Все ему аплодировали, а женщины, восхищенные героизмом Лорана, влюбились в него…

Ролан остановился и, видя, что сэр Джон хранит молчание, устремил на него вопросительный взгляд.

— Продолжайте, — сказал англичанин, — я слушаю вас и ожидаю, когда вы придете к заключению, ради которого рассказываете мне все это.

— Ну что ж, — засмеялся Ролан, — вы правы, мой дорогой, — честное слово, вы так хорошо меня изучили, как будто мы с вами школьные товарищи. Знаете, какая мысль всю ночь преследовала меня? Мне хотелось посмотреть своими глазами, что представляют собой эти Соратники Иегу!

— А! Понимаю: вам не удалось умереть под пулей господина де Баржоля, так вам хочется погибнуть от пули господина Моргана.

— Мне безразлично, кто меня убьет, милый сэр Джон, — спокойно отвечал офицер, — и уверяю вас, я ничего не имею против господина Моргана, хотя первым моим движением, когда он вошел в столовую и произнес свой маленький «спич»… ведь у вас, англичан, это называется «спич»?

Сэр Джон утвердительно кивнул головой.

— … первым моим движением было броситься на него, одной рукой схватить его за глотку и задушить, а другой сорвать с него маску.

— Теперь, когда я вас знаю, милый Ролан, я, право, поражаюсь, почему вы не осуществили это прекрасное намерение!

— Клянусь вам, это не моя вина! Я уже вскочил, но мой спутник удержал меня.

— Значит, есть люди, которые могут вас удерживать?

— Таких немного; один из них мой спутник.

— Так вы жалеете, что не сделали этого?

— По правде сказать, нет. Достойный грабитель дилижансов так отважно провел свою краткую операцию, что это пришлось мне по душе. Меня бессознательно тянет к храбрым людям. Если бы я не убил господина де Баржоля, я хотел бы стать его другом. Правда, только убивая его, я мог узнать, насколько он храбр… Но поговорим о чем-нибудь другом. Мне тяжело вспоминать об этой дуэли… Да! Зачем, собственно, я к вам сюда поднялся? Уж наверняка не затем, чтобы рассказывать вам о Соратниках Иегу и о подвигах господина Лорана… Ах да! Я хотел потолковать с вами о том, как вы собираетесь проводить у нас время. Я готов приложить все усилия, лишь бы развлечь вас, милый мой гость! Но знаете, что может мне помешать? Во-первых, наш край не из веселых, а во-вторых, вас, англичан, не так-то легко развлечь!

— Я уже вам говорил, Ролан, — возразил лорд Тенли, повернувшись к молодому человеку, — что для меня замок Черных Ключей — настоящий рай!

— Согласен. Но чтобы вам не наскучил этот рай, я изо всех сил постараюсь доставить вам побольше удовольствий. Интересуетесь ли вы археологией? Такими зданиями, как ваше Вестминстерское аббатство, Кентерберийский собор? У нас имеется старинная церковь в Бру — чудо искусства! Это каменное кружево создано строителем Коломбаном. О ней сложилась легенда, и я расскажу ее вам как-нибудь вечером, когда на вас нападет бессонница. Вы увидите там гробницы Маргариты Бурбонской, Филибера Красивого и Маргариты Австрийской. Я предложу вашему вниманию загадочный девиз этой государыни — «Fortune, inortune, fort: une». Я утверждаю, что разгадал смысл этого девиза, используя его латинский вариант: «Fortuna, infortuna, forti una» — «Счастье и несчастье для сильного равны».

Любите ли вы рыбную ловлю, мой милый гость? У ваших ног Ресуза, под рукой у вас коллекция удилищ и крючков, принадлежащая Эдуарду, и коллекция сетей, принадлежащая Мишелю. Что до рыб, то, вы знаете, их мнением меньше всего интересуются.

Любите ли вы охоту? В ста шагах от нас Сейонский лес. О псовой охоте не может быть и речи: если охотиться, то с ружьем. Оказывается, в лесу, принадлежавшем картезианским монахам, которых я так боялся, пропасть кабанов, косуль, зайцев и лисиц. Там никто не охотится, потому что это государственное достояние, а государство о нем не радеет, ибо сейчас некому нами править. Как адъютант Бонапарта я буду исключением, и попробуй только кто-нибудь мне запретить! Моей дичью были австрийцы на Адидже и мамлюки на берегах Нила, а теперь ею будут кабаны, лани, косули и зайцы на побережье Ресузы. Один день мы посвятим археологии, другой — рыбной ловле, а третий — охоте. Вот уже три дня! Вы видите, дорогой мой гость, что нам остается подумать только о том, как провести каких-нибудь пятнадцать или шестнадцать дней.

— Милый Ролан, — с глубокой грустью сказал сэр Джон, не отвечая на многословную импровизацию офицера, — неужели вы никогда не откроете мне, какая лихорадка вас сжигает, какая печаль терзает вашу душу?

— Будет вам! — воскликнул Ролан, заливаясь пронзительным вымученным смехом. — Мне еще никогда не было так весело, как сегодня утром! Это у вас, милорд, сплин, и вы видите все в черном свете.

— Когда-нибудь я стану вашим настоящим другом, — отвечал с серьезным видом сэр Джон, — это будет, когда вы откроете мне свою душу, и в тот день я разделю с вами ваши страдания.

— И мою аневризму… Вы не голодны, милорд?

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Я слышу на лестнице шаги Эдуарда, сейчас он сообщит вам, что завтрак подан.

И действительно, не успел Ролан это проговорить, как дверь отворилась и вошел мальчик:

— Брат Ролан, матушка и сестрица Амели ждут к завтраку милорда и тебя. Потом, схватив правую руку англичанина, он стал внимательно разглядывать пальцы: большой, указательный и безымянный.

— Что это вы рассматриваете, мой юный друг? — спросил сэр Джон.

— Я смотрю, не испачканы ли у вас пальцы чернилами?

— А если бы они были испачканы, то что бы это означало?

— Что вы написали в Англию и велели прислать мои пистолеты и саблю.

— Нет, я еще не написал, — отвечал сэр Джон, — но сегодня же напишу.

— Слышишь, братец Ролан? Через две недели у меня будут пистолеты и сабля!

И, сияя от радости, мальчик подставил свои крепенькие розовые щечки сэру Джону, и тот расцеловал его с отцовской нежностью. Затем все трое спустились в столовую, где их поджидали Амели и г-жа де Монтревель.

XII. ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ

В тот же день Ролан начал осуществлять намеченный план действий: он повел сэра Джона в Бру осматривать церковь.

Те, кто видел прелестную церквушку в Бру, знают, что это одно из сотни чудес эпохи Возрождения; те, кто ее не видел, конечно, слышали о ней.

Ролан намеревался познакомить сэра Джона с этим шедевром истории; эту церковь он не посещал уже семь-восемь лет, и был крайне огорчен, когда, подойдя к ее фасаду, обнаружил, что ниши, где стояли статуи святых, пусты, а фигуры на портале обезглавлены.

Он попросил позвать ризничего; его подняли на смех: ризничего не было и в помине.

Тогда он спросил, у кого можно получить ключи; ему ответили, что они у капитана жандармерии.

Капитан находился поблизости, ибо монастырь, примыкавший к церкви, был превращен в казарму. Ролан направился в комнату капитана и отрекомендовался ему как адъютант Бонапарта. Капитан, повинуясь старшему по чину, передал ему ключи и последовал за ним.

Сэр Джон ожидал его, стоя перед папертью и с восхищением разглядывая великолепный, хотя и поврежденный фасад.

Ролан отворил двери и попятился назад от изумления: церковь была набита сеном, как пушка, заряженная до самого жерла.

— Что это значит? — спросил он капитана.

— Господин офицер, муниципалитет принял эту предосторожность.

— Как! Это была предосторожность со стороны муниципалитета?

— Да.

— Для чего же это сделано?

— Чтобы сохранить церковь. Ее собирались снести, но мэр постановил: в наказание за то, что она служила ложному культу, превратить ее в склад фуража.

Ролан так и покатился со смеху.

— Дорогой лорд, — повернулся он к своему спутнику, — церковь интересно было бы осмотреть, но, по-моему, не менее любопытно то, что рассказывает этот господин. Вы всегда увидите в Страсбуре, в Кёльне, в Милане церковь или собор не менее прекрасные, чем церковь в Бру, но едва ли вы встретите таких дуралеев-администраторов, которые вздумают ломать замечательное произведение искусства, или такого умного мэра, которому взбредет в голову превратить церковь в склад фуража. Весьма вам благодарен, капитан, вот ваши ключи.

— Я уже говорил, дорогой Ролан, когда впервые увидел вас в Авиньоне, что французы — прелюбопытный народ, — заметил сэр Джон.

— На этот раз, милорд, вы уж чересчур вежливы! — возразил Ролан. — Следовало бы сказать: глупый до идиотизма. Слушайте, я могу понять смысл политических переворотов, вот уже тысячу лет потрясающих нашу страну. Я понимаю, что такое коммуны, Жакерии, восстания «пастушков» и майотенов, Варфоломеевская ночь, Лига, Фронда, драгонады, наконец, Революция! Я понимаю значение событий четырнадцатого июля, пятого и шестого октября, двадцатого июня, десятого августа, второго и третьего сентября, двадцать первого января, тридцать первого мая, тридцатого октября и десятого термидора. Я понимаю, что такое факел гражданской войны с его греческим огнем, который не только не гаснет в потоках крови, но еще больше в них разгорается. Уверяю вас, мне понятна Революция с ее неудержимыми приливами и отливами, уносящими обломки дворцов и храмов, разрушенных стихией. Я понимаю все это, но в подобных случаях скрещиваются копья и шпаги, человек борется с человеком, народ с народом! Мне понятны смертельная ненависть победителей и кровавое противодействие побежденных. Я понимаю, что такое политические вулканы: они бушуют в недрах земли, и она сотрясается, опрокидываются троны, падают монархи, и их головы и короны катятся по эшафоту… Но чего я не могу уразуметь — это надругательства над гранитом, объявления монументов вне закона, истребления неодушевленных предметов, которые не принадлежат ни уничтожающим их людям, ни уничтожающей их эпохе, расхищения этой гигантской библиотеки, в которой археолог, перелистывая каменные страницы, может прочитать всю историю страны! О вандалы! О варвары! Нет, хуже того — презренные идиоты! Они мстят камням за преступления Борджа, за разврат Людовика Пятнадцатого! Все эти фараоны, Менее, Хеопс, Озимандия и другие, прекрасно знали, что человек — самое гнусное, самое свирепое, самое зловредное животное на свете, и потому они строили пирамиды не из каменных кружев, а из гранитных плит длиной в пятьсот футов! Воображаю, как они посмеивались в своих гробницах, видя, что всеразрушающее время затупило свою косу об этот гранит, что важные паши обломали о него свои ногти! Давайте строить пирамиды, милый лорд! Архитектору нетрудно их воздвигнуть, художник не найдет в них красоты, зато они на редкость прочны! Недаром один генерал сказал через четыре тысячи лет: «Солдаты, сорок веков смотрят на вас с вершины этих пирамид!» Честное слово, милый лорд, мне хотелось бы сейчас увидать ветряную мельницу и подраться с ней!

И, рассмеявшись своим язвительным смехом, Ролан повернул в сторону замка, увлекая за собой сэра Джона.

Но тот остановил его.

— О! Неужели во всем городе только и стоит посмотреть, что на церковь в Бру?

— В прежнее время, дорогой лорд, — отвечал Ролан, — пока она еще не была превращена в склад фуража, я предложил бы вам спуститься со мной с склеп герцогов Савойских. Говорят, что там имеется подземный ход, что он длиною почти в льё и ведет прямо в пещеру Сейзериа, — вот мы с вами и поискали бы его. Заметьте, что я предлагаю развлечение именно англичанину: ведь вы перенеслись бы в атмосферу «Удольфских тайн» знаменитой Анны Радклиф. Но вы видите, что это невозможно. Итак, поставим на этом крест. Идемте.

— Куда же мы направимся?

— Честное слово, я и сам не знаю. Десять лет назад я повел бы вас на фермы, где откармливали пулярок. Вы же знаете, что бресские пулярки славились на всю Европу. В Бурке был филиал крупного хозяйства, находившегося в Страсбуре. Но вы понимаете, во время террора этот филиал закрылся. Всякого, кто ел пулярок, объявляли аристократом, а вы, конечно, помните припев, исполненный братских чувств: «Дело пойдет, дело пойдет, аристократов на фонарь!» После падения Робеспьера стали снова откармливать пулярок. Однако после восемнадцатого фрюктидора всем обитателям Франции был дан приказ похудеть, приказ распространялся даже на кур… Но все равно идемте, вместо пулярок я покажу вам что-то другое, например, площадь, на которой казнили тех, кто их ел. Впрочем, за время моего отсутствия названия улиц переменились: так сказать, мне знакомы коробки, но я не знаю новых этикеток.

— Вот как! — удивился сэр Джон. — Значит, вы не республиканец?

— Это я-то не республиканец? Полноте! Напротив, самый убежденный, я способен сжечь себе руку на манер Муция Сцеволы или броситься в пропасть, подобно Курцию, ради спасения республики. Но, на беду, у меня ясный, логический ум: всякая нелепость бросается мне в глаза, можно подумать, что меня щекочут, — я не могу удержаться от хохота. Я охотно принимаю Конституцию тысяча семьсот девяносто первого года. Но когда бедняга Эро де Сешель попросил директора Национальной библиотеки прислать ему законы царя Миноса, чтобы создать конституцию по образцу критской, мне подумалось, что можно найти образец и поближе, приняв законы Ликурга. Я нахожу, что названия январь, февраль и март с их мифологической окраской ничуть не хуже нивоза, плювиоза и вантоза. Я не понимаю, почему если в тысяча семьсот восемьдесят девятом году новорожденных нарекали такими именами, как Антуан или Хризостом, то в тысяча семьсот девяносто третьем их называют Брутом и Кассием! Вот эта почтенная улица, милорд, называлась Рыночной, и в этом названии не было ничего непристойного или аристократического, не правда ли? Так вот, теперь она именуется… погодите (Ролан взглянул на надпись) … улицей Революции. Вот и другая, она называлась улицей Богоматери, а сейчас называется улицей Тампля. Спрашивается, почему ее так окрестили? Вероятно, для того, чтобы увековечить память о тюрьме, где гнусный Симон пытался обучать сапожному мастерству наследника шестидесяти трех королей. — Может быть, я одного прибавил или двух убавил, не придирайтесь! — Но вот третья улица, она носила имя Кревкёра, полководца, знаменитого в Бресе, в Бургундии и во Фландрии, а теперь это улица Федерации. Федерация — хорошая вещь, но чем плохо было имя Кревкёр? К тому же эта улица теперь идет прямо к площади Гильотины, и, по-моему, это ее серьезный недостаток: я предпочел бы, чтобы не было улиц, ведущих к таким площадям. Но она обладает важным преимуществом: находится она в каких-нибудь ста шагах от тюрьмы, так что господину Буркскому уже не нужна телега для перевозки заключенных. Обратите внимание, что палач остается дворянином! Вдобавок эта площадь так прекрасно расположена, что с любой ее точки видно все, что на ней происходит. Она носила имя моего пращура Монтревеля. Очевидно, предвидя ее теперешнее назначение, он удачно разрешил проблему, которую еще предстоит разрешить при постройке театров: здесь отовсюду хорошо видно. Если когда-нибудь мне там отсекут голову, — а в наше время в этом нет ничего невероятного! — то я буду сетовать лишь на одно: я займу плохое место, и мне будет видно хуже, чем другим. А теперь поднимемся на несколько ступеней — вот мы и на площади Стычек. Наши революционеры сохранили ее прежнее название, но, по всей вероятности, они не знают, почему она так названа. По правде сказать, это и мне неизвестно. Впрочем, я как будто припоминаю, что некий сеньор д'Эставайе бросил вызов какому-то фламандскому графу, и на этом месте между ними произошла схватка. Теперь, дорогой лорд, перейдем к тюрьме. Глядя на это здание, вы проникаетесь мыслью о превратностях судьбы. Сам Жиль Блаз не испытал в жизни столько перемен, как здание тюрьмы. До прихода Цезаря это был галльский храм; Цезарь превратил его в римскую крепость; неизвестный архитектор сделал из него средневековое оборонительное сооружение; сеньоры де Бей, по примеру Цезаря, перестроили его в крепость. Одно время там была резиденция герцогов Савойских; впоследствии там поселилась тетка Карла Пятого; она посещала строящуюся церковь в Бру, но не дожила до окончания постройки. Наконец, после Лионского договора, когда округ Брес вновь присоединился к Франции, из этого здания сделали сразу тюрьму и зал суда. Подождите меня здесь, милорд, если вам неприятно слышать скрип решетчатых ворот и скрежет засовов в петлях. Мне нужно посетить одну камеру.

— Скрежет засовов и скрип ворот не слишком веселые звуки, но все равно, раз вы занялись моим образованием, ведите меня в эту камеру.

— Ну, тогда идемте скорее! Тут собралось множество зевак, и они как будто хотят со мной говорить.

И в самом деле, по городу уже стали распространяться какие-то слухи, люди выходили из домов, сбивались в кучки, с любопытством рассматривали Ролана, указывая на него пальцем.

Ролан позвонил у решетчатых ворот, которые тогда находились на том же месте, что и в наши дни, но открывались во двор. Тюремщик подошел к решетке.

— А! Это по-прежнему вы, дядюшка Куртуа? — заговорил молодой человек. — Не правда ли, подходящее имя для тюремщика? — добавил он, обращаясь к сэру Джону. Тюремщик с удивлением воззрился на Ролана.

— Кто это? — спросил он сквозь решетку. — Вы знаете мое имя, а я вашего не знаю!

— Да! Я знаю не только ваше имя, но и ваши убеждения: вы старый роялист, дядюшка Куртуа!

— Сударь, — испуганно прошептал тюремщик, — ради Бога, бросьте эти опасные шутки и скажите, что вам угодно!

— Так вот, милый дядюшка Куртуа, я хотел бы посмотреть камеру, в которую в свое время посадили мою мать, госпожу де Монтревель, и мою сестру, мадемуазель де Монтревель.

— Ах! — воскликнул тюремщик. — Так это вы, господин Луи? Ведь мы с вами и впрямь знакомы! Ей-Богу, вы стали писаным красавцем!

— Вы находите, дядюшка Куртуа? Но я могу отплатить

вам тою же монетой: ваша дочка Шарлотта, честное слово, красивая девушка. Шарлотта — это горничная моей сестры, милорд.

— И она этому очень рада, у вас ей лучше, чем здесь, господин Луи. Правда, что вы адъютант генерала Бонапарта?

— Увы, Куртуа, я имею эту честь. Ты предпочел бы, чтобы я был адъютантом господина графа д'Артуа или господина герцога Ангулемского?

— Да перестаньте же, господин Луи!

Потом, наклонившись, тюремщик спросил Ролана:

— Скажите, это правда?

— Что именно, дядюшка Куртуа?

— Что генерал Бонапарт вчера проезжал через Лион?

— Мне думается, этому можно верить, — я уже второй раз слышу эту новость. А! Теперь я понимаю, почему эти славные люди смотрели на меня с таким любопытством: очевидно, они собирались меня расспросить. Они, так же как и вы, дядюшка Куртуа, не знают, чем объяснить приезд генерала Бонапарта.

— А знаете, что еще говорят, господин Луи?

— А разве еще что-нибудь говорят, дядюшка Куртуа?

— Конечно, говорят, только шепотком.

— Что же именно?

— Говорят, будто генерал Бонапарт едет в Париж с тем, чтобы посадить на трон его величество Людовика Восемнадцатого, и если гражданин Гойе, президент Директории, воспротивится, то он посадит короля силой!

— Ну и ну! — с насмешливой улыбкой протянул Ролан. Но дядюшка Куртуа, настаивая на своем, утвердительно кивнул головой.

— Возможно, — добавил Ролан, — но эту новость вам следовало бы преподнести мне в первую очередь. А теперь, когда вы меня узнали, надеюсь, вы нас впустите?

— Еще бы! Черт возьми, это моя обязанность!

И тюремщик, встретивший Ролана с недоверием, бросился отпирать ему ворота.

Молодой человек вошел во двор, а вслед за ним сэр Джон.

Тюремщик тщательно запер решетку ворот и зашагал впереди, позади шли Ролан и англичанин.

Сэр Джон уже начал привыкать к причудам своего молодого друга. Страдающего сплином можно назвать мизантропом, хотя он и не склонен к выпадам, характерным для Тимона, и к язвительности, какой отличался Альцест. Тюремщик пересек двор, отделенный от здания суда стеной в пятнадцать футов высотою; посередине стена делала небольшой изгиб шириной в несколько футов; там находилась массивная дубовая дверь, через которую заключенные могли, не выходя на улицу, попасть в здание суда. В дальнем углу двора виднелась винтовая лестница, по которой можно было проникнуть внутрь тюрьмы.

Мы останавливаемся на всех этих подробностях, потому что нам придется в свое время возвратиться в эти места, и мы хотим заранее хоть немного ознакомить с ними читателя.

Поднявшись по ступенькам, попадаешь в прихожую тюрьмы, то есть в комнату судебного привратника. Оттуда спускаешься по лестнице в десять ступенек во второй двор; он отделен от двора для прогулки заключенных стеной, похожей на описанную уже нами, но в ней имеются три двери. В глубине двора — вход в коридор, ведущий к комнате тюремщика, которая примыкает к другому коридору, где расположены камеры, носящие красочное название «клеток».

Тюремщик остановился у первой «клетки» и показал на дверь.

— Вот сюда, — сказал он, — я поместил вашу матушку и вашу сестру, чтобы эти дамы могли постучать в стенку, если бы им понадобился я или Шарлотта.

— Есть кто-нибудь в этой камере?

— Ни души.

— Ну, так будьте добры, отоприте дверь. Это мой друг лорд Тенли, англичанин-филантроп; он путешествует по нашей стране и хочет узнать, какие тюрьмы лучше: французские или английские. Входите, милорд, входите!

И как только дядюшка Куртуа открыл дверь, Ролан впустил сэра Джона в квадратную камеру шириной и длиной в десять-двенадцать футов.

— О! — воскликнул сэр Джон. — Какое мрачное место!

— Вы находите? Так вот, дорогой лорд, в этой камере моя мать, достойнейшая в мире женщина, и сестра, с которой вы познакомились, просидели шесть недель, ожидая, что их вот-вот поведут на Бастионную площадь. Заметьте, что это было пять лет назад, когда сестре едва минуло двенадцать.

— Но какое же преступление они совершили?

— О! Чудовищное! Город Бурк счел своим долгом торжественно отметить годовщину смерти Друга народа, но моя матушка не согласилась, чтобы сестра в числе других юных дев несла урну со слезами Франции. Что поделаешь! Бедная женщина считала, что она принесла в жертву родине кровь сына, пролитую в Италии, и кровь мужа, пролитую в Германии. Но она заблуждалась! Оказывается, родина требовала от нее еще слезы дочери. По мнению матушки, это было уже чересчур, тем более что приходилось оплакивать гражданина Марата! И вот в день церемонии, вечером, когда город был объят энтузиазмом, матушку арестовали. К счастью, Бурку далеко до Парижа по части скоростей. В судебной канцелярии у нас имеется друг, который и затянул разбирательство дела. В один прекрасный день стало известно сразу о падении и о смерти Робеспьера. Это событие положило конец многому, в том числе и смертным казням. Наш друг из судебной канцелярии растолковал членам суда, что в Париже стали склонны оказывать милосердие. Подождали неделю-другую и наконец сообщили матери и сестре, что они свободны. Все это наводит на глубокие философские размышления. Дело в том, мой друг, что их освобождению предшествовал целый ряд событий, вытекавших одно из другого. Началось с того, что мадемуазель Тереза Кабаррюс приехала из Испании во Францию и вышла замуж за господина Фонтене, парламентского советника; потом ее арестовали, и она предстала перед проконсулом Тальеном, который был сыном дворецкого маркиза де Берси и занимал последовательно должности писаря в прокуратуре, мастера цеха в типографии, экспедитора, секретаря Коммуны Парижа, в тот момент откомандированного в Бордо; проконсул влюбился в Терезу; сидя в тюрьме, она послала ему кинжал и такую записку: «Если тиран не умрет сегодня, я умру завтра»; после этого Сен-Жюст был арестован, не успев договорить своей речи; Робеспьер в этот день охрип, что дало повод Гарнье (из департамента Об) крикнуть: «Тебя душит кровь Дантона!» Луше потребовал ареста Робеспьера; того взяли под стражу, Коммуна его освободила, затем его снова арестовали, ему раздробили челюсть выстрелом из пистолета, а на другой день казнили…

Если бы все это не произошло, моей матери, по всей вероятности, отсекли бы голову за то, что она не позволила своей дочери оплакивать гражданина Марата, наполняя слезами одну из двенадцати урн, предназначенных для этой цели муниципалитетом города Бурка… Прощай, Куртуа, ты хороший человек, ты давал моей матери и сестре вина, разбавленного водой, кусок мяса, чтобы они ели не один хлеб, ты внушал им надежду, поддерживал их. Ты послал к ним свою дочь, чтобы им самим не надо было мести камеру. Это неоценимые услуги! Но, к сожалению, я небогат: у меня с собой всего пятьдесят луидоров. Вот они… Идемте, милорд!

И молодой человек так быстро вышел, увлекая за собой сэра Джона, что дядюшка Куртуа не успел опомниться и поблагодарить Ролана или же отказаться от денег. Если бы тюремщик не принял денег, то доказал бы свое бескорыстие, тем более похвальное, что он придерживался отнюдь не республиканских убеждений.

Покинув тюрьму, Ролан и сэр Джон направились на площадь Стычек и увидели целую толпу горожан, которые, узнав о возвращении генерала Бонапарта во Францию, теперь кричали во всю глотку: «Да здравствует Бонапарт!» Одни из них были поклонниками победителя в сражениях на Аркольском мосту, при Риволи и у пирамид; другие ликовали, услышав, подобно дядюшке Куртуа, что этот герой побеждал, чтобы возвести на трон его величество Людовика XVIII.

Посетив все, что было интересного в Бурке, Ролан и сэр Джон возвратились в замок Черных Ключей, нигде не останавливаясь по дороге.

Госпожи де Монтревель и Амели не было дома. Ролан усадил сэра Джона в кресло и попросил его немного подождать.

Через пять минут он вернулся, держа в руке что-то вроде брошюры, кое-как напечатанной на серой бумаге.

— Милый мой гость, — сказал он, — мне показалось, что вам трудно было поверить в самую возможность торжества, о котором я вам рассказывал и которое едва не стоило жизни моей матери и сестре, — так вот, я принес вам его программу. Прочитайте-ка, а я тем временем пойду посмотрю, что сталось с моими собаками. Ведь я полагаю, что вы не захотите заниматься рыбной ловлей, и мы сразу же перейдем к охоте.

И он вышел, оставив в руках сэра Джона постановление муниципалитета города Бурка относительно торжественной траурной церемонии в день годовщины смерти Марата.

XIII. КАБАН

Сэр Джон дочитывал сей любопытный документ, когда возвратилась г-жа де Монтревель и ее дочь.

Амели не подозревала, что Ролан и сэр Джон так много говорили о ней, и поэтому ее удивило выражение, с каким джентльмен смотрел на нее.

Она казалась ему восхитительной.

Он понимал ее мать, которая, рискуя жизнью, не пожелала, чтобы прелестное создание в роли статистки принимало участие в торжественном поклонении богу Марату среди толпы, осквернявшей взглядами ее юную красоту.

Он представлял себе холодную и сырую камеру, которую посетил час тому назад, и содрогался при мысли, что эта хрупкая белая лилия пробыла полтора месяца взаперти, лишенная воздуха и света.

Он смотрел на ее шею, пожалуй, чуть длинноватую, но нежную и гибкую, подобно лебединой, и ему вспоминались печальные слова, которые произнесла злосчастная принцесса де Ламбаль, прикасаясь рукой к своей шее: «Она не затруднит палача!»

Эти мысли пронеслись в голове сэра Джона, и его лицо приняло столь необычное для него выражение, что г-жа де Монтревель невольно спросила, что с ним такое.

Сэр Джон рассказал ей о посещении тюрьмы, о благоговейном паломничестве Ролана в камеру, где были заключены его мать и сестра.

Когда сэр Джон заканчивал свой рассказ, неожиданно прозвучала охотничья фанфара «В добрый путь» и вошел Ролан.

Он прижимал к губам охотничий рог, а затем опустил его и обратился к англичанину:

— Дорогой гость, скажите спасибо моей матушке: благодаря ей завтра у нас будет замечательная охота!

— Благодаря мне? — удивилась г-жа де Монтревель.

— Как же это? — спросил сэр Джон.

— Не правда ли, я ушел от вас, чтобы узнать, что сталось с моими собаками?

— Вы так сказали.

— У меня были две прекрасные собаки, Барбишон и Равода.

— А! — воскликнул сэр Джон. — Так они околели?

— Нет, вы только представьте себе, моя чудесная матушка (он расцеловал г-жу де Монтревель в обе щеки, обхватив руками ее голову) не позволила топить ни одного их щенка под предлогом, что это щенята моих собак. И вот, милый лорд, дети, внуки и правнуки Барбишона и Раводы теперь так же многочисленны, как потомки Измаила. Сейчас у меня уже не пара собак, а целая стая, двадцать пять псов, незаменимых на охоте. И все это черным-черно, как полчище кротов, лапы белые, глаза так и горят, на груди рыжая подпалина, хвосты трубой — целый лес! Вы прямо залюбуетесь!

Ролан снова затрубил охотничью фанфару, и ее звуки привлекли младшего брата.

— А! — воскликнул, вбегая, Эдуард. — Ты завтра идешь на охоту, дорогой Ролан! И я с тобой! И я с тобой! И я с тобой!

— Да знаешь ли ты, на какую охоту мы идем? — спросил Ролан.

— Нет. Я знаю одно, что иду с вами!

— Мы будем охотиться на кабана!

— Ах, какой счастье! — захлопал в ладоши мальчик.

— Да ты с ума сошел! — воскликнула, бледнея, г-жа де Монтревель.

— Почему вы так говорите, матушка?

— Потому что охота на кабана очень опасна.

— Уж не такая опасная, как охота на людей! А ведь Ролан вернулся с той охоты, ну так и я вернусь с этой.

— Ролан, — обратилась к старшему сыну г-жа де Монтревель, между тем как Амели, погруженная в раздумье, не принимала участия в разговоре, — Ролан, образумь Эдуарда, скажи ему, что он потерял рассудок!

Но Ролан и не думал бранить Эдуарда; вспоминая свое детство, он узнавал себя в брате и улыбался, поощряя его мальчишескую отвагу.

— Я охотно взял бы тебя с собой, — сказал он, — но чтобы идти на охоту, надо, по крайней мере, знать, что такое ружье.

— Господин Ролан, — воскликнул Эдуард, — идемте со мною в сад, повесьте свою шляпу в ста шагах от меня, и я вам покажу, что такое ружье!

— Несчастное дитя! — вскричала г-жа де Монтревель, содрогаясь от ужаса. — Где же ты научился стрелять?

— У оружейника в Монтаньяр у которого хранятся ружья Ролана и нашего отца. Ты меня спрашиваешь иногда, куда я деваю свои деньги? Так вот, я покупаю на них порох, пули и учусь убивать австрийцев и арабов, как мой брат Ролан!

Госпожа де Монтревель воздела руки к небу.

— Что поделаешь, матушка, — сказал Ролан. — Породистого пса не надо учить! Еще никто из Монтревелей не боялся пороха. Ты пойдешь завтра с нами, Эдуард!

Мальчик бросился на шею брату.

— А я, — заявил сэр Джон, — обязуюсь вооружить вас на охоту, как раньше вооружали рыцарей. У меня есть прелестный маленький карабин, я вам его подарю, и с ним вам будет не так скучно ждать, пока пришлют пистолеты и саблю.

— Ну что, — спросил Ролан, — ты доволен, Эдуар?

— Да. Но когда вы мне подарите карабин? Если вам надо будет писать в Англию, то имейте в виду, я этому не верю!

— Нет, мой юный друг, надо только подняться в мою комнату и открыть ящик с ружьями. А это недолго.

— Так поднимемся сейчас же вашу комнату!

— Идем! — согласился сэр Джон и отправился вместе с Эдуардом.

Через минуту Амели, по-прежнему задумчивая, встала и удалилась из комнаты.

Ни г-жа де Монтревель, ни Ролан не обратили внимания на ее уход, они были поглощены серьезным спором.

Госпожа де Монтревель умоляла Ролана, чтобы он не брал мальчика с собой на охоту, а Ролан возражал ей, что, поскольку Эдуарду суждено со временем, подобно отцу и брату, стать солдатом, он только выиграет, если как можно раньше получит боевое крещение и привыкнет обращаться с порохом и свинцом.

Их спор еще не был закончен, когда вернулся Эдуард с карабином через плечо.

— Смотри, брат, — обратился он к Ролану, — какую чудесную вещь подарил мне милорд!

И он благодарил взглядом сэра Джона, который, стоя на пороге, напрасно искал глазами Амели.

В самом деле, подарок был великолепный! Карабин был превосходной работы, отличался строгостью орнамента и простотой формы, характерной для английского оружия. Подобно пистолетам, точность боя которых уже смог оценить Ролан, он вышел из мастерских Ментона и заряжался пулей двадцать четвертого калибра. По-видимому, его делали для женщины, так как у него был короткий приклад и на ложе — бархатная подушечка. По своим размерам и устройству он идеально подходил для двенадцатилетнего мальчика.

Ролан снял карабин с плеча Эдуарда и стал осматривать его глазами знатока, проверил курок, прицелился, перебросил из одной руки в другую и сказал, возвращая брату:

— Еще раз поблагодари милорда: твой карабин сделан для королевского сына! Пойдем испробуем его!

И все трое вышли испытывать карабин сэра Джона. Госпожа де Монтревель осталась в одиночестве, опечаленная, подобно Фетиде, увидевшей, как одетый в женское платье Ахилл извлек из ножен меч Одиссея.

Через четверть часа Эдуард возвратился с торжествующим видом; он принес матери картонный круг размером с тулью мужской шляпы; в эту мишень он всадил на расстоянии пятидесяти шагов десять пуль из двенадцати.

Двое мужчин остались в парке, они прогуливались, мирно беседуя.

Госпожа де Монтревель выслушала немного хвастливый рассказ Эдуарда о его подвиге. Потом она долго глядела на него со святой материнской скорбью во взоре, ибо для матерей слава не окупается кровью, проливаемой ради нее.

О! Какую неблагодарность проявляет сын, который видел этот взгляд, на него устремленный, и не запомнил его на всю жизнь!

Не отводя глаз от младшего сына, г-жа де Монтревель прижала его к сердцу и разразилась рыданиями.

— Наступит день, — прошептала она, — когда ты тоже покинешь свою мать!

— Да, матушка, — отвечал мальчик, — но для того, чтобы стать генералом, как отец, или адъютантом, как брат.

— И чтобы тебя убили, как убили твоего отца, и как может быть, убьют брата?

От г-жи де Монтревель не ускользнула странная перемена в характере Ролана, и к ее волнениям прибавилась новая тревога.

До сих пор ее сильно беспокоили бледность и задумчивость Амели.

Амели исполнилось семнадцать лет. Она росла веселой, здоровой, жизнерадостной девочкой.

Смерть отца омрачила ее юность, угасила веселье. Но весенние грозы быстро проходят: улыбка-солнце, блистающая на заре жизни, вернулась на ее уста и, как бывает в природе, тихо сияла сквозь слезы, что увлажняют глаза, словно утренняя роса — цветы.

Но с некоторых пор — это было примерно полгода тому назад — взор Амели омрачился, щеки побледнели, и, подобно тому, как перелетные птицы уносятся на юг с приближением осеннего ненастья, улыбка исчезла и замер детский смех, то и дело слетавший с ее полуоткрытых губ.

Госпожа де Монтревель расспрашивала дочь, но Амели уверяла, что она все такая же, как была. Она с трудом овладела собой, но, как постепенно исчезают круги, разбегающиеся от камня, брошенного в пруд, на лице Амели угасла вымученная улыбка, которой она хотела успокоить тревогу матери.

Непогрешимый материнский инстинкт подсказывал г-же де Монтревель мысли о любви. Но кого могла полюбить Амели? В замке Черных Ключей никого не принимали. Политические бури разогнали светское общество, к тому же Амели никогда не выходила из дому одна.

Госпожа де Монтревель терялась в догадках.

После приезда Ролана она стала надеяться, что он сумеет развлечь и развеселить Амели. Но вскоре она утратила эту надежду, обнаружив, какое впечатление произвел на дочь его приезд.

Мы помним, что навстречу Ролану вышла бледная, как призрак, сестра.

Все это время г-жа де Монтревель продолжала наблюдать за Амели и с горестным изумлением поняла, какие чувства вызвал у сестры ее брат-офицер. Раньше девушка смотрела на Ролаиа глазами, полными любви, но теперь она взирала на него с каким-то ужасом.

Несколько минут тому назад Амели воспользовалась уходом сэра Джона с Эдуардом и поднялась в свою комнату. Это было единственное место к замке, где она чувствовала себя свободной и где вот уже полгода проводила большую часть времени.

Только услышав колокол, призывающий к обеду, она спускалась в столовую, да и то лишь после второго удара.

В этот день, как мы уже говорили, Ролан и сэр Джон осмотрели Бурк и занялись приготовлениями к завтрашней охоте.

С утра до полудня собирались делать облаву, с полудня до вечера — вести псовую охоту. Как уже сообщил брату Эдуард, садовник Мишель, заядлый браконьер, вывихнул ногу и был прикован к постели, но, едва речь зашла об охоте, ему стало лучше и он взобрался на низкорослую лошадку, на которой обычно разъезжали по хозяйственным делам, и отправился в Сен-Жюст и в Монтанья приглашать загонщиков.

Он не мог участвовать ни в облаве, ни в псовой охоте, и ему поручили собак, лошадей сэра Джона и Ролана и пони Эдуарда; он должен был держать их наготове в середине леса, пересеченного только одной большой дорогой и двумя проезжими тропинками.

Загонщики, не участвовавшие в псовой охоте, должны были вернуться в замок с убитой дичью.

На другой день, в шесть часов утра, загонщики собрались у ворот замка. В одиннадцать Мишелю предстояло отправиться в лес с лошадьми и собаками.

Сейонский лес примыкал к замку Черных Ключей, и, выйдя за ворота, можно было начинать охоту.

Загонять намеревались ланей, косуль и зайцев, в которых стреляли дробью. Ролан дал Эдуарду простое одноствольное ружье, каким он сам пользовался в детские годы и с которым впервые пошел на охоту; не слишком надеясь на благоразумие брата, он не решался доверить ему двуствольное ружье.

Поскольку у карабина, подаренного сэром Джоном Эдуарду, был нарезной ствол, то из него стреляли только пулями. Поэтому карабин передали Мишелю, с тем чтобы тот вручил его мальчику, когда начнется травля кабана, то есть вторая часть охоты.

Перед началом этой части охоты Ролану и сэру Джону следовало переменить ружья, вооружиться двуствольными карабинами и острыми как бритва охотничьими ножами, имевшими форму кинжала. Ножи привез с собой сэр Джон; их можно было привесить к поясу или укрепить на конце ружейного ствола в виде штыка.

После первой же облавы стало ясно, что охота будет удачной: убили косулю и двух зайцев.

К полудню застрелили трех ланей, семь косуль и двух лисиц. Обнаружили двух кабанов, но, когда в них всадили несколько зарядов крупной дроби, они преспокойно отряхнулись и исчезли в лесной чаще.

Эдуард был в восторге: он убил косулю!

Как было условлено, загонщиков щедро вознаградили за труды и отослали с дичью в замок. Потом затрубили в рог, чтобы узнать, где находится Мишель; он тут же отозвался.

Не прошло и десяти минут, как трое охотников добрались до полянки, где их поджидал садовник со стаей псов и с лошадьми.

Мишель выследил молодого кабана, его старший сын Жак загнал зверя в ограду, находившуюся шагах в ста.

Жак с собаками Барбишоном и Раводой обыскал огороженное место. Через пять минут кабан уже стоял у своего логова.

Можно было его тотчас же убить или хотя бы стрелять в него, но тогда охота окончилась бы слишком скоро. На зверя спустили собак. Увидев, что стая пигмеев устремилась к нему, кабан быстро удалился, перебежав через дорогу.

Ролан затрубил в рог, давая знать, что зверь на виду. Заметив, что кабан направился в сторону Сейонского монастыря, всадники поскакали по тропинке, пересекавшей лес.

Гон кабана продолжался до пяти часов вечера; зверь то и дело возвращался на свои следы, не осмеливаясь выбраться из чащи. Наконец, около пяти охотники поняли по яростному, оглушительному лаю, что стая псов напала на зверя.

Теперь охотники находились в самой гуще леса, в каких-нибудь ста шагах от дома, относящегося к монастырю, и, так как до кабана невозможно было добраться на лошади, пришлось спешиться.

Лай собак указывал охотникам дорогу, и они отклонялись от прямой линии, лишь обходя преграды на пути.

Время от времени раздавался отчаянный визг, это означало, что один из псов отважился напасть на зверя и поплатился за свою смелость.

В двадцати шагах от кровавой схватки уже можно было разглядеть всех действующих лиц охотничьей драмы.

Кабан прижался к скале, чтобы на него не напали с тылу; опираясь на передние ноги, он повернул к собакам голову с налитыми кровью глазами и огромными клыками.

Собаки прыгали перед зверем, бросались на него, окружили его со всех сторон, образуя живой, движущийся ковер.

Пять-шесть псов были уже ранены, иные довольно тяжело, земля обагрилась их кровью, но они все с тем же остервенением нападали на кабана, являя пример безумной отваги.

Трое охотников прибыли на место сражения в разное время.

Эдуард, самый отчаянный и самый маленький, прибежал первым, быстрее всех пробившись сквозь чащу.

За ним последовал Ролан, не только презиравший опасность, но и рвавшийся к ней.

Третьим появился из кустов сэр Джон, самый медлительный, степенный и благоразумный.

Как только кабан заметил охотников, он перестал обращать внимание на собак. Свирепо щелкая зубами, он неподвижно уставился красными глазами на людей.

Ролан с минуту смотрел на эту картину; ему не терпелось броситься с ножом в руке на кабана, окруженного собаками, и заколоть его, как мясник закалывает быка, а колбасник — домашнюю свинью.

Уловив намерение Ролана, англичанин удержал его за руку.

— Братец! — приставал к Ролану Эдуард. — Дай мне выстрелить в кабана! Ролан сдержал свой порыв.

— Ну что ж, — сказал он, поставив ружье к дереву и извлекая из ножен охотничий нож, — стреляй! Только берегись!

— О, будь спокоен, — ответил мальчик и, стиснув зубы, бледный, но полный решимости, стал прицеливаться из карабина.

— Вы знаете, — заметил сэр Джон, — что если он промахнется или только ранит кабана, то зверь мигом бросится на нас!

— Знаю, милорд, я привык к такой охоте, — отвечал Ролан; у него сверкали глаза, раздувались ноздри и губы были полуоткрыты. — Огонь, Эдуард!

Раздался выстрел, и в тот же миг, если не раньше, кабан, подобно молнии, устремился на мальчика.

Снова грянул выстрел, и сквозь дым блеснули огненные глаза зверя.

С разбегу он налетел на Ролана, который стоял на одном колене с ножом в руке.

В следующий миг человек схватился со зверем, и по земле покатилась какая-то темная бесформенная масса.

Но вот прогремел третий выстрел, и вслед за ним послышался хохот Ролана.

— Милорд, — воскликнул он, — вы зря загубили порох и пулю, — разве вы не видите, что кабан заколот? Только сбросьте с меня его тушу, негодяй весит килограммов четыреста, и я задыхаюсь под ним.

Но не успел сэр Джон наклониться, как Ролан сильным движением плеча откинул в сторону труп кабана и встал на ноги, весь залитый кровью, но без единой царапины.

Эдуард не двинулся с места: то ли не успел, то ли это было проявлением мужества. Правда, Ролан, бросившись вперед, закрыл его своим телом.

Сэр Джон, отскочивший в сторону, чтобы сбоку стрелять в кабана, смотрел на Ролана, который стряхивал с себя кровь после этой второй дуэли, смотрел с таким же удивлением, с каким наблюдал его после первой.

Собаки — их оставалось не больше двадцати — сбежались к кабану и набросились на его тушу, тщетно пытаясь прогрызть шкуру, заросшую щетиной и твердую, как железо.

— Вот увидите, — пообещал Ролан, вытирая окровавленные руки и лицо тонким батистовым платком, — они его сожрут и вместе с ним ваш нож, милорд!

— В самом деле, — удивился сэр Джон, — где же нож?

— Он вошел в него целиком, — заметил Ролан.

— Да, — подхватил мальчик, — по самую рукоятку!

И, бросившись к зверю, он вытащил кинжал, вонзившийся в грудь животного.

Точно рассчитанным ударом могучая рука острием ножа пронзила сердце зверя.

На теле кабана виднелись еще три раны.

Первая от пули Эдуарда — кровавая полоса тянулась над глазом, но пуля не смогла пробить лобную кость.

Вторую рану нанес выстрел сэра Джона — пуля, пущенная сбоку, скользнула по железной броне животного.

Последний выстрел был сделан англичанином в упор — пуля прошла сквозь тело кабана, но, как сказал Ролан, в этот момент зверь был уже мертв.

XIV. СТРАШНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Охота кончилась. Темнело. Пора было возвращаться в замок.

Лошади стояли в каких-нибудь пятидесяти шагах. Они ржали от нетерпения и, казалось, спрашивали, почему им не дали участвовать в разыгравшейся драме: уж не усомнились ли в их храбрости?

Эдуард во что бы то ни стало хотел дотащить кабана до лошадей, взвалить его на седло и везти в замок. Но Ролан заметил, что гораздо проще послать за ним двух человек с Носилками. Того же мнения держался и сэр Джон; Эдуарду, который твердил, указывая на рану в голове кабана: «Это я попал; я сюда целился», поневоле пришлось уступить мнению большинства.

Охотники добрались до места, где стояли лошади, вскочили в седла и через какие-нибудь десять минут прискакали в замку.

Госпожа де Монтревель ожидала их на крыльце. Несчастная мать стояла там уже больше часа в смертельной тревоге за жизнь своих сыновей.

Эдуард увидел ее издали, пустил пони в галоп и крикнул, подъезжая к воротам:

— Мама! Мама! Мы убили кабана, громадного, как лошадь! Я целился ему в голову. Ты увидишь дырку от моей пули! Ролан вспорол ему брюхо охотничьим ножом, всадил по самую рукоятку! Милорд два раза попал в него из ружья!.. Скорей! Скорей! Пошлите за ним людей! Не пугайся, когда увидишь, что Ролан весь в крови, — это кровь зверя. А у Ролана — ни царапины!

Услышав знакомую скороговорку Эдуарда, г-жа де Монтревель устремилась к нему навстречу и отворила ворота.

Она хотела обнять Эдуарда, но он спрыгнул на землю и сам бросился ей на шею.

В этот момент подъехал Ролан и сэр Джон и тут же на крыльце появилась Амели.

Госпожа де Монтревель ужасалась, глядя на залитого кровью Ролана, а Эдуард тем временем побежал к сестре и повторил ей все только что выложенное матери.

Амели выслушала его с отсутствующим видом, что ранило самолюбие Эдуарда, и он поспешил на кухню поведать о событии Мишелю, не сомневаясь, что тот внимательно его выслушает. И действительно, все касавшееся охоты живейшим образом интересовало Мишеля. Но когда Эдуард, рассказав, где лежит убитый кабан, передал ему приказание

Ролана найти людей и послать их за тушей, он покачал головой.

— Как! — воскликнул Эдуард. — Ты посмеешь ослушаться моего брата?

— Боже упаси, господин Эдуард! Жак сейчас же отправится в Монтанья.

— Ты боишься, что он никого не найдет?

— Да нет! Ничего не стоит набрать и десяток людей. Но час уж поздний, да и место, где прикончили зверя, неподходящее. Вы говорите, что это около монастырского домика?

— В двадцати шагах.

— Было бы лучше, если б он лежал в добром льё оттуда, — отвечал Мишель, почесывая затылок. — Нуда ладно, мы их пришлем, только не скажем, ни зачем, ни почему. А как придут, ну, тогда пускай ваш брат уговаривает их.

— Хорошо! Хорошо! Пусть приходят, я сам их уговорю!

— Ах, — вздохнул Мишель, — если б не этот проклятый вывих, я пошел бы сам; правда, после нынешней охоты мне здорово полегчало. Жак! Жак!

Парень появился.

Эдуард оставался на кухне, пока Жак, получив приказание, не отправился в Монтанья.

Потом мальчик поднялся к себе в комнату, чтобы заняться тем, чем уже занимались сэр Джон и Ролан, то есть чтобы привести себя в порядок.

Разумеется, за столом только и было речи, что об охотничьих подвигах. Эдуард рассказывал с увлечением, а сэр Джон, пораженный мужеством, ловкостью и удачливостью Ролана, превозносил его, пожалуй, еще больше, чем мальчик.

Госпожа де Монтревель вздрагивала, когда узнавала всякую новую подробность, а между тем заставляла по двадцать раз повторять их.

Под конец ей стало ясно, что Ролан спас жизнь Эдуарду.

— Ты его, по крайней мере, поблагодарил? — спросила она сына.

— Кого?

— Да старшего брата.

— А зачем благодарить? — удивился Эдуард. — Разве я на его месте не поступил бы точно так же?

— Что поделаешь, сударыня! — сказал сэр Джон. — Вас можно сравнить с газелью, которая, сама того не ведая, произвела на свет львов.

Амели напряженно слушала рассказ; но ее внимание удвоилось, когда она услышала, что охотники приблизились к монастырю.

С этого момента она словно замерла с тревогой во взоре, и у нее вырвался вздох облегчения, когда рассказчик добавил, что после удачного окончания охоты они не стали углубляться в лес и поскакали домой.

К концу обеда доложили, что Жак вернулся из Монтанья с двумя крестьянами, которые хотят узнать, в каком именно месте оставили убитого кабана.

Ролан встал и хотел было к ним пойти, но г-жа де Монтревель, которая не могла наглядеться на сына, приказала слуге:

— Пусть эти славные люди войдут сюда, Ролану незачем вставать из-за стола.

Через пять минут появились двое крестьян; стоя у дверей, они мяли в руках свои шапки.

— Вот что, друзья мои, — обратился к ним Ролан, — надо принести из Сейонского леса кабана, которого мы там убили.

— Что ж, можно, — согласился один из крестьян. Он взглядом спросил товарища.

— И в самом деле можно, — отозвался тот.

— Будьте спокойны, — продолжал Ролан, — вы не даром будете трудиться.

— Нам нечего беспокоиться, — ответил крестьянин. — Мы же знаем вас, господин де Монтревель.

— Да, — подтвердил первый, — уж мы знаем, что вы, как прежде и ваш батюшка-генерал, никогда не заставите людей трудиться даром. О! Будь все аристократы такие же, как вы, не было бы никакой революции, господин Луи!

— И правда не было бы, — вставил другой, неизменно поддакивавший своему спутнику, как его живое эхо.

— А теперь скажите нам, где лежит кабан, — спросил первый крестьянин.

— Да, — повторил другой, — где он лежит?

— О! Его легко найти!

— Тем лучше, — кивнул крестьянин.

— Вы знаете дом в лесу?

— Какой?

— Да, какой?

— Дом послушников Сейонского монастыря. Крестьяне переглянулись.

— Ну, так вы найдете его в двадцати шагах от фасада, со стороны Женудского леса.

Крестьяне снова переглянулись.

— Хм! — вырвалось у первого.

— Хм! — как эхо подхватил второй.

— Ну, чего это вы? — спросил Ролан.

— Да только…

— В чем дело? Что такое?

— По мне, лучше бы он лежал на другом конце леса.

— Как это на другом конце?

— Так бы лучше было, — сказал второй.

— Почему же на другом? — с раздражением в голосе спросил Ролан. — До того конца отсюда добрых три льё, а между тем до места, где лежит кабан, не будет и одного льё.

— Дело в том, — сказал первый крестьянин, — что место, где лежит кабан…

Он умолк и почесал затылок.

— И действительно, так, — подхватил другой.

— Что такое?

— Это слишком близко от монастыря.

— Не от монастыря! Я же говорю — от дома.

— Все равно. Вы, верно, слышали, господин Луи, что от дома идет к монастырю подземный ход.

— Да, так оно и есть, — поддакнул второй крестьянин.

— Но какое отношение имеют монастырь, дом и подземный ход к нашему кабану?

— А такое отношение, что зверь лежит в нехорошем месте. Вот! — отвечал первый крестьянин.

— Да, да, в нехорошем, — повторил его товарищ.

— Да скажете ли вы, наконец, в чем тут дело, дураки вы эдакие! — вспылил Ролан, меж тем как его мать начала беспокоиться, а Амели заметно побледнела.

— Простите, господин Луи, — возразил крестьянин, — никакие мы не дураки, а попросту люди, боящиеся Бога. Вот и все.

— Гром и молния! — воскликнул Ролан. — Я тоже боюсь Бога! Ну, что дальше?

— Вот нам и неохота путаться с дьяволом.

— Нет, нет, нет! — подтвердил второй.

— Еще ничего, когда имеешь дело с людьми, — продолжал первый, — один человек меряется силой с другим.

— А иной раз он и вдвое сильней, — заявил второй крестьянин геркулесова сложения.

— Но когда там всякая чертовщина, привидения, призраки — нет уж, спасибо!

— Спасибо! — повторил второй.

— Послушай, матушка! Послушай, сестрица! — обратился Ролан к женщинам. — Скажите, ради Бога, понимаете ли вы, что там городят эти дурни?

— Дурни! — проговорил первый. — Может быть, и так. Но что правда, то правда: Пьер Маре осмелился заглянуть за ограду монастыря, а неведомая сила возьми да и сверни ему шею. Правда, дело было в субботу, в день шабаша.

— И ни за что не могли повернуть ее обратно, — заявил второй. — Так и похоронили его с вывернутой шеей, так что он теперь видит, что позади него делается.

— О-о! — воскликнул сэр Джон. — Это становится интересным. Я очень люблю рассказы о привидениях.

— А вот сестрице Амели, милорд, они, видно, не по душе, — заметил Эдуард.

— Ты так думаешь?

— Посмотри, Ролан, как она побледнела!

— В самом деле, — проговорил англичанин, — мадемуазель, кажется, плохо себя чувствует.

— Я? Ничуть не бывало! — возразила Амели. — Не находите ли вы, матушка, что здесь душно?

И она вытерла платком выступивший на лбу пот.

— Не нахожу, — отвечала г-жа де Монтревель.

— Простите, что я вас беспокою, матушка, — продолжала Амели, — но я хочу попросить у вас позволения открыть окно.

— Открой, дитя мое.

Девушка быстро поднялась и, пошатываясь, направилась к окну, выходившему в сад.

Она остановилась у окна, прислонившись к косяку, полускрытая шторами.

— Ах! — простонала он. — Здесь хоть можно подышать. Сэр Джон встал и предложил ей флакон с солью.

— Нет, нет, милорд, — живо ответила Амели, — благодарю вас, мне уже легче.

— Хорошо, хорошо, — сказал Ролан, — речь не об этом, а о нашем кабане.

— Ну что ж, господин Луи, завтра мы сходим за ним.

— Вот-вот, — подхватил второй крестьянин, — утром, как только рассветет.

— Ну а почему бы не сегодня вечером?..

— О, нынче вечером…

Крестьяне переглянулись и сказали в один голос, покачав головой:

— Нынче вечером никак невозможно.

— Трусы!

— Господин Луи, бояться чего-нибудь еще не значит быть трусом, — ответил первый крестьянин.

— Ну да, не значит, — отозвался второй.

— О! — возмутился Ролан. — Какой здравомыслящий человек станет мне доказывать, что бояться не значит быть трусом?

— Это смотря по тому, кого бояться, господин Луи. Дайте мне в руки острый садовый нож да здоровенную дубину, и я не побоюсь волка! Дайте мне доброе ружье, и я не побоюсь человека, ежели узнаю, что он сидит в засаде и задумал меня ухлопать.

— Да, — вставил Эдуард, — а вот привидения, даже если это будет призрак монаха, ты боишься?

— Молодой господин Эдуард, — сказал крестьянин, — пускай говорит ваш братец господин Луи, — вы еще не выросли, и вам рановато смеяться над такими вещами, да!

— Да, — добавил второй, — погодите, покамест у вас вырастет борода, молодой господин.

— У меня, правда, нет бороды, — отвечал Эдуард, гордо выпрямившись, — но будь у меня побольше силы, я непременно пошел бы один за кабаном в любое время дня и ночи!

— Дай вам Бог здоровья, молодой господин, — но вот мы с товарищем прямо говорим, что не пойдем и за луидор!

— Ну а за два? — спросил Ролан, добиваясь их согласия.

— Ни за два, ни за четыре, ни за десять, господин де Монтревель. Конечно, десять луидоров — хорошая штука, но скажите, зачем они, коли мне свернут шею?

— Да, свернут шею, как Пьеру Маре, — подхватил второй.

— Ваши десять луидоров не прокормят мою жену и ребятишек до конца их дней, верно я говорю?

— И вдобавок у тебя будет не десять, а только пять луидоров, ведь пять других достанутся мне, — продолжал второй.

— Так, значит, и в доме послушников бывают привидения? — спросил Ролан.

— Я не говорю, что в доме послушников… может, их там и нету, а вот в монастыре…

— А ты уверен, что они водятся в монастыре?

— Ну да, уж это точно.

— А ты их видел?

— Я-то нет, а вот другие видали.

— А твой напарник? — и офицер повернулся ко второму крестьянину.

— Я их не видал, зато приметил огоньки, а Клод Филиппон слышал, как громыхали цепи.

— Вот как! Там бегают огоньки и гремят цепи? — усмехнулся Ролан.

— Да! — ответил первый крестьянин. — Я тоже своими глазами видел огоньки.

— А Клод Филиппон слышал, как громыхали цепи, — повторил второй.

— Прекрасно, друзья мои, прекрасно, — продолжал Ролан насмешливым тоном, — Значит, сегодня вечером вы ни за какие деньги не пойдете?

— Ни за какие!

— Хотя бы нас озолотили!

— А завтра утром пойдете?

— Да, господин Луи, не успеете вы встать, как кабан уже будет здесь.

— И встать еще не успеете, — как эхо подтвердил другой крестьянин.

— Ну хорошо, — согласился Ролан, — приходите ко мне послезавтра.

— С удовольствием, господин Луи. Только зачем?

— Я говорю: приходите!

— Ну ладно, мы придем.

— Раз уж вы сказали: «Приходите!», то как же нам не прийти, господин Луи!

— Так вот, я вам сообщу самые достоверные новости.

— Оком?

— О привидениях.

У Амели вырвался глухой крик, но его услышала одна г-жа де Монтревель. Ролан жестом простился с крестьянами; они столкнулись в дверях, выходя в одно и то же время.

В этот вечер уже больше не было речи ни о монастыре, ни о доме послушников, ни о привидениях и призраках, посещающих эти места.

XV. ВОЛЬНОДУМЕЦ

Когда пробило десять, в замке Черных Ключей все уже улеглись спать — во всяком случае, каждый удалился в свою комнату.

В течение вечера Амели два или три раза подходила к Ролану, будто намеревалась что-то ему сказать, но слова замирали у нее на устах.

Когда выходили из гостиной, она оперлась на его руку и, хотя комната Ролана была расположена этажом выше ее спальни, сопровождала брата до его двери.

Ролан поцеловал сестру, пожелал ей спокойной ночи, добавив, что до крайности утомлен, и закрыл за собой дверь.

Но, несмотря на эту жалобу, Ролан, войдя к себе, не стал готовиться ко сну. Он начал пересматривать свои трофеи, рыться в ящике с оружием и извлек пару великолепных пистолетов, изготовленных на версальской мануфактуре и пожалованных его отцу Конвентом; он проверил курки, продул стволы, удостоверяясь, что они не заряжены.

Пистолеты оказались в полном порядке.

Потом Ролан положил их рядышком на стол, тихонько отворил дверь, огляделся по сторонам; убедившись, что никто за ним не следит, что в коридоре и на лестнице нет ни души, он подошел к двери сэра Джона и постучал.

— Войдите, — отозвался англичанин. Сэр Джон и не думал ложиться.

— Вы мне подмигнули, и я сообразил, что вы хотите что-то мне сказать, — проговорил сэр Джон, — как видите, я вас поджидал.

— Разумеется, я хочу вам что-то сказать, — с веселой улыбкой проговорил Ролан, растягиваясь в кресле.

— Дорогой мой хозяин, я уже немного изучил вас, — заявил англичанин, — и вот, когда у вас такой веселый вид, я уподобляюсь вашим крестьянам: мне становится страшновато.

— Вы слышали, о чем они толковали?

— Ну да, они рассказали великолепную историю о привидениях. У меня в Англии есть замок, где по временам появляются призраки.

— А вы их видели, милорд?

— Да, когда я был маленьким. К сожалению, когда я вырос, они исчезли.

— Так всегда случается с привидениями, — улыбнулся Ролан. — Они приходят и уходят. Какое счастье, что я приехал домой, как раз когда в Сейонском монастыре завелись привидения!

— Да, — отвечал сэр Джон, — большая удача. Но вы уверены, что они там имеются?

— Нет. Но послезавтра я буду все знать.

— Каким же образом?

— Я решил завтра провести там ночь.

— О! — воскликнул англичанин. — Хотите, я пойду с вами?

— Мне это было бы очень приятно, милорд, но, к сожалению, это невозможно!

— Как! Невозможно?

— Смею вас уверить, дорогой мой гость!

— Невозможно? Но почему?

— Вы знакомы с нравами привидений, милорд? — серьезным тоном спросил Ролан.

— Нет.

— А я знаком: привидения появляются только при известных условиях.

— Объясните же, в чем дело.

— Ну, возьмем, например, Италию и Испанию, милорд. Это самые суеверные страны, а между тем там нет привидений, а если они и появляются, черт возьми, то раз в десять лет, в двадцать лет, в столетие.

— А чем вы это объясните?

— Отсутствием туманов, милорд.

— О-о!

— Так оно и есть. Вы меня понимаете: туман — это атмосфера привидений. В Шотландии, в Дании, в Англии — в этих странах туманов — множество привидений: призрак отца Гамлета, призрак Банко, тени жертв Ричарда Третьего. В Италии имеется лишь одно привидение — призрак Цезаря. К тому же где является он Бруту? В Филиппах — в Македонии, во Фракии, то есть в странах, которые можно уподобить Дании и Шотландии. Во Фракии туманы нагнали такую тоску на Овидия, что он назвал «Скорбными элегиями» созданные там стихи. Почему у Вергилия тень Анхиза является Энею? Да потому, что Вергилий родом из Мантуи. А вы знаете, что такое Мантуя? Это страна болот, настоящий лягушатник, фабрика ревматизмов, атмосфера, насыщенная испарениями, следовательно, гнездо привидений.

— Продолжайте, я слушаю вас.

— Вы бывали на берегах Рейна?

— Да.

— В Германии, не так ли?

— Да.

— Вот вам страна фей, ундин, сильфов, следовательно, и привидений — при богатстве фантазии, что стоит их вообразить? — и все это объясняется наличием тумана. Но в Италии, в Испании где, черт возьми, укрыться привидениям? Никаких испарений! И будь я сейчас в Испании или в Италии, я отказался бы от завтрашней затеи.

— И все-таки я не понимаю, почему вы не хотите взять меня с собой! — настаивал сэр Джон.

— Погодите. Я уже сказал, что призраки не появляются в некоторых странах, так как там нет подходящих природных условий. Позвольте теперь вам рассказать, что еще требуется, чтобы могло появиться привидение.

— Говорите, говорите! — воскликнул сэр Джон. — Честное слово, я никого не слушал с таким интересом, как вас, Ролан!

И англичанин, в свою очередь, растянулся в кресле, предвкушая удовольствие, какое ему доставят импровизации человека с такой причудливой фантазией, которого за пять-шесть дней их знакомства он наблюдал в самых различных проявлениях характера.

Ролан поблагодарил его наклоном головы.

— Так вот в чем дело, милорд, и вы, конечно, меня поймете. Я столько раз в своей жизни слышал рассказы о привидениях, что досконально изучил этих молодцев, как будто сам их выдумал. Зачем появляются привидения?

— Вы меня спрашиваете? — удивился сэр Джон.

— Да, вас.

— Признаюсь, у меня нет ваших познаний, и я не могу ответить на ваш вопрос.

— Так знайте же, милый лорд, привидения появляются, чтобы напугать того, кто их видит.

— Бесспорно.

— Черт побери, они или хотят кого-нибудь напугать, или сами боятся этого человека. Так было, например, с господином де Тюренном: являвшиеся ему призраки оказались фальшивомонетчиками. Вам знакома эта история?

— Нет.

— Я расскажу вам ее в другой раз, — не будем отклоняться от нашей темы. Вот почему, если привидения находят нужным появиться, — что бывает редко! — они избирают грозовую ночь, когда полыхают молнии, гремит гром и бушует ветер: это их декорация.

— Должен признать, что дело обстоит именно так.

— Погодите! Бывают минуты, когда даже самый храбрый человек чувствует, как у него по жилам пробегает дрожь. Пока еще у меня не было аневризмы, со мной это случалось раз десять, когда над головой сверкали сабли, словно молнии, и орудия оглушали, подобно грому. Но с тех пор как я стал страдать аневризмой, я бросаюсь туда, где все это видится и слышится. К счастью, привидения этого не знают — они думают, что я могу испытывать страх.

— А между тем это невозможно, верно? — спросил сэр Джон.

— Что поделаешь! Если человек не боится смерти, а, напротив, имеет основания, реальные или мнимые, желать ее, то скажите, чего после этого он может страшиться? Но повторяю, возможно, что привидения, которые вообще-то очень осведомлены, как раз этого и не знают. Однако им известно, что та или иная обстановка, все, что мы видим и слышим, усиливает или уменьшает чувство страха. Возьмем пример: где чаще всего появляются призраки? В темноте, на кладбищах, в заброшенных монастырях, на развалинах, в подземельях, где все окружающее наводит на нас ужас. Что предшествует их появлению? Звон цепей, стоны, вздохи — все это создает атмосферу жути. Они ни за что не покажутся при ярком свете или при звуках кадрили. Нет, страх — это бездна, в которую спускаются со ступеньки на ступеньку, пока у вас не закружится голова, тут вы поскользнетесь и полетите, зажмурив глаза, на дно пропасти… Почитайте рассказы о таких явлениях, и вы увидите, как действуют призраки: вначале небо заволакивается тучами, гремит гром, свистит ветер, хлопают ставни, скрипят двери. Если в комнате человека, которого они хотят напугать, горит лампа, то пламя колеблется, бледнеет и гаснет. Непроглядный мрак! Тогда в темноте слышатся горестные вопли, стоны, лязг цепей. Наконец дверь отворяется и появляется привидение. Должен сказать, что все привидения, которых я не видел, но о которых читал, показывались именно при таких обстоятельствах. Верно я говорю, сэр Джон?

— Совершенно верно.

— А бывают ли случаи, когда призрак видят одновременно два человека?

— В самом деле, о таких случаях мне не приходилось ни читать, ни слышать.

— Это очень просто объясняется, дорогой лорд: вы понимаете, что вдвоем не страшно. Испуг — это нечто странное, таинственное, не зависящее от нашей воли; чтобы его испытать, надо находиться в темноте и в одиночестве. Привидение ничуть не страшнее пушечного ядра. А разве солдат боится пушечного ядра при свете дня, когда он окружен товарищами и чувствует рядом их локти? Нет, он идет прямо на орудие, его убивают или он убивает. Но такая безбоязненность не нравится привидениям. Поэтому они никогда не показываются сразу двум лицам. Потому-то, милорд, я и хочу идти в монастырь один. Если вы будете со мной, то не появится даже самое смелое привидение. Если я ничего не увижу или увижу что-нибудь важное, тогда вы отправитесь послезавтра. Ну что ж, по рукам?

— Идет! Но почему бы мне не пойти первым?

— Прежде всего потому, что эта мысль пришла в голову не вам, а мне, и я заслужил такое преимущество. Во-вторых, я родился здесь, в свое время был связан с этими добрыми монахами, и больше шансов, что они явятся с того света именно мне. Наконец, я хорошо знаю эту местность, и если придется убегать или кого-нибудь преследовать, в любом случае я справлюсь с этим лучше вас. Что, вы согласны с моими доводами, дорогой лорд?

— Совершенно. Но я смогу пойти туда послезавтра?

— Конечно. В любой день и в любую ночь, когда вам заблагорассудится. Я настаиваю только на том, что пойду первым. А теперь, — добавил, вставая, Ролан, — обещайте, что все это останется между нами. Ни слова никому на свете! Иначе привидения могут узнать и принять соответствующие меры. Будет чертовски обидно, если эти молодцы оставят нас в дураках!

— Не беспокойтесь. Вы пойдете с оружием, так ведь?

— Если бы я верил, что буду иметь дело только с призраками, я пошел бы, засунув руки в карманы. Но, как я уже сказал, я помню фальшивомонетчиков господина де Тюренна и возьму с собой пистолеты.

— Не хотите ли взять мои?

— Нет, благодарю вас. Хотя они и очень хороши, я решил больше никогда ими не пользоваться.

Он усмехнулся и прибавил с невыразимой горечью:

— Они приносят мне несчастье. Спокойной ночи, милорд! Сегодня я должен как следует выспаться, чтобы завтра меня не клонило ко сну. И, крепко пожав руку англичанину, он покинул его комнату.

Когда он подошел к своей спальне, его поразило, что дверь открыта; он был уверен, что затворил ее.

Но, войдя к себе, он сразу понял, в чем дело: перед ним стояла сестра.

— Как! — воскликнул он удивленно и встревожено. — Это ты, Амели?

— Да, это я, — отвечала девушка.

Она подошла к брату, и он поцеловал ее в лоб.

— Ты не пойдешь, — спросила она с мольбой в голосе, — не правда ли, мой друг?

— Куда? — спросил Ролан.

— В монастырь.

— А кто говорит, что я туда пойду?

— О! Уж я-то тебя знаю и сразу догадалась.

— А почему ты не хочешь, чтобы я пошел в монастырь?

— Я боюсь, как бы с тобой не случилось несчастья.

— Вот как! Значит, ты веришь в привидения? — спросил Ролан, пристально глядя ей в лицо.

Амели опустила глаза, и Ролан почувствовал, как дрожит ее рука.

— Я полагаю, — сказал Ролан, — что Амели, та, которую я так хорошо знал, дочь генерала де Монтревеля, сестра Ролана, слишком умна, чтобы поддаваться таким нелепым страхам! Ты не можешь верить дурацким россказням о бряцании цепей и мелькающих огоньках, о призраках, о привидениях!

— Если бы я этому верила, мой друг, я бы так не тревожилась. Если даже и существуют призраки, то это бесплотные души, которые не могут испытывать земной ненависти. Да и за что привидению ненавидеть тебя, Ролан? Ведь ты никому не делал зла.

— Ты забываешь о тех, кого я убил на войне или на дуэли!

Амели покачала головой:

— Их я не боюсь.

— Так чего же ты тогда боишься?

Девушка подняла на него свои прекрасные глаза, влажные от слез, и бросилась в его объятия, пряча лицо у него на груди.

— Не знаю, Ролан, — отвечала она. — Но что поделаешь! Я боюсь!

Молодой человек осторожно приподнял ее голову и спросил, нежно целуя ее длинные ресницы:

— Неужели ты думаешь, что завтра я буду сражаться с привидениями?

— Не ходи в монастырь, брат! — с мольбою в голосе воскликнула Амели, не отвечая на вопрос Ролана.

— Это матушка поручила тебе отговорить меня, признайся, Амели!

— Нет, брат, нет, матушка мне ничего не поручала, — я сама догадалась, что ты хочешь пойти туда.

— Ну что ж, если я задумал, — твердо заявил Ролан, — то непременно пойду, так и знай, Амели!

— Даже если я буду тебя умолять, брат, — заломив руки, проговорила девушка, и в ее голосе звучала скорбь. — Даже если буду умолять на коленях?

И она опустилась к ногам брата.

— О женщины, женщины! — воскликнул Ролан. — Непостижимые создания! Ваши слова загадочны, ваши уста никогда не выскажут тайны сердца! Вы плачете, умоляете, дрожите, но почему? Одному Богу известно! Нам, мужчинам, никогда не узнать этого! Я пойду, Амели, потому что так решил, а если я принял какое-нибудь решение, никакая сила в мире не заставит меня отказаться! А теперь поцелуй меня, не бойся ничего, и я шепотом скажу тебе важную тайну.

Амели подняла голову и устремила на брата вопросительный взгляд, в котором сквозило отчаяние.

— Уже больше года, как я убедился, — продолжал молодой человек, — что, на свою беду, никак не могу умереть. Поэтому будь спокойна и не тревожься.

Ролан произнес эти слова таким скорбным тоном, что Амели, которой до сих пор удавалось сдерживать слезы, направилась в свою спальню, громко рыдая.

Услышав, что дверь сестры захлопнулась, офицер затворил свою дверь.

— Посмотрим, — прошептал он, — кому из нас первому это надоест, мне или судьбе!

XVI. ПРИВИДЕНИЕ

На другой день, примерно в тот же час, в какой мы в предыдущей главе расстались с Роланом, он, удостоверившись, что все обитатели замка Черных Ключей легли спать, тихонько приоткрыл свою дверь, затаив дыхание спустился по лестнице, вошел в переднюю, бесшумно отодвинул засов выходной двери и спустился с крыльца. Тут он остановился и оглядел замок. Убедившись, что все спокойно и во всех окнах темно, он решительно отворил ворота.

Как видно, петли были еще днем смазаны маслом; решетка распахнулась без малейшего скрежета и столь же беззвучно закрылась за Роланом, и он быстро зашагал в направлении дороги от Пон-д'Эна до Бурка.

Не прошел он и ста шагов, как послышался колокол в Сен-Жюсте; ему как эхо отвечал бронзовым звоном колокол в Монтанья; пробило половину одиннадцатого.

Молодой человек шагал так быстро, что мог за какие-нибудь десять минут дойти до монастыря. Он не стал огибать лес и направился по тропинке, которая вела прямо к обители.

Ролану с детства были знакомы все прогалинки в Сейонском лесу, и он решил выгадать время. Он без колебаний углубился в лес и через пять минут вышел из него с противоположной стороны.

Пройдя по открытому месту, он оказался у ограды монастырского фруктового сада; на это ушло еще примерно пять минут.

У подножия стены он на миг остановился, потом снял плащ, скатал его и перебросил через ограду.

Сбросив плащ, он остался в бархатном сюртуке, в белых лосинах и в сапогах с отворотами.

Сюртук его был перетянут поясом, за который были засунуты два пистолета. Широкополая шляпа закрывала лицо юноши, бросая на него густую тень.

С той же быстротой, с какой он избавился от плаща, стеснявшего его движения, Ролан стал перебираться через ограду. Он живо нащупал ногой выбоину в стене, ухватился руками за верхушку ограды и перепрыгнул через нее, даже не задев гребня.

Затем он подобрал плащ, набросил его на плечи, застегнул на крючок и, пройдя большими шагами через фруктовый сад, очутился возле небольшой двери, из которой монахи выходили в сад.

Когда он переступал порог этой двери, пробило одиннадцать.

Ролан остановился и сосчитал удары. Потом он медленно обошел весь монастырь, пристально вглядываясь в темноту и прислушиваясь.

Он ничего не увидел и ничего не услышал.

Мрачен и пуст был заброшенный монастырь. Все двери были распахнуты настежь — и в кельях, и в часовенке, и в трапезной…

В огромной трапезной, где еще стояли столы, под сводами носились летучие мыши. Испуганная сова вылетела в разбитое окно, уселась где-то поблизости на дерево, и послышался ее заунывный крик.

— Так! — громко сказал Ролан. — Пусть моя штаб-квартира будет здесь! Летучие мыши и совы — авангард привидений.

В темноте и в мрачном безмолвии человеческий голос прозвучал так необычно и даже зловеще, что содрогнулся бы всякий другой, кроме Ролана, которому, как он сам говорил, был неведом страх.

Он стал искать место, откуда можно было бы охватить взглядом всю трапезную. В одном ее конце на возвышении стоял стол, устроившись за которым, настоятель, вероятно, во время трапезы читал вслух жития святых или вкушал пищу в стороне от братии. Это место показалось Ролану во всех отношениях подходящим для наблюдений.

Здесь он сядет у самой стены, и на него нельзя будет напасть сзади, к тому же отсюда, когда глаз привыкнет к темноте, можно оглядеть все вокруг.

Ролан начал разыскивать какой-нибудь стул, и в трех шагах от стола нашел опрокинутый табурет, на котором в свое время, должно быть, сидел настоятель.

Он уселся за стол, сбросил плащ, обеспечивая себе свободу движений, вынул из-за пояса пистолеты, один из них положил перед собой, а рукоятью другого три раза постучал по столу.

— Заседание открыто! — провозгласил он. — Милости просим, господа привидения!

Те, кому случалось вдвоем проходить ночью по кладбищу или в безлюдной церкви, нередко испытывали благоговение, навеянное окружающей обстановкой, и безотчетно понижали голос. Можно себе представить, какое потрясающее впечатление произвел бы на них резкий насмешливый голос, нарушивший гробовое безмолвие темной трапезной.

Звуки эти, не вызвав эха, какой-то миг дрожали во мраке, потом угасли, замерли, вылетев наружу сквозь отверстия, проделанные временем.

Как и ожидал Ролан, его глаза вскоре привыкли к темноте. К тому же взошла луна, и ее бледные лучи, лившиеся сквозь разбитые окна, ложились на полу длинными белесыми полосами. Теперь он мог разглядеть все предметы в огромном зале.

Хотя Ролан не испытывал страха ни когда проходил по саду, ни когда проникал в монастырь, он все же был настороже и прислушивался к малейшему шороху.

Часы пробили один раз. Он невольно вздрогнул при этом звуке, который доносился из монастырской церкви.

Как могли уцелеть часы, отражающие живой ритм времени, среди этого запустения, в этом царстве смерти?

— О! — воскликнул Ролан. — Теперь-то я непременно уж что-нибудь да увижу!

Эти слова вырвались у него непроизвольно: строгое величие трапезной и царившая там торжественная тишина подействовали на человека, чье сердце, казалось, было отлито из бронзы, подобно колоколу, возвестившему о времени здесь, где все говорило о вечности.

Минуты шли за минутами. Ролану казалось, что сумрак сгущается: очевидно, луна скрылась за набежавшим облаком.

Близилась полночь. Его напряженный слух улавливал тысячи смутных звуков, всевозможные шорохи и шелесты, долетавшие из ночного мира, который пробуждается, когда засыпает дневной.

Природа не желает, чтобы жизнь замирала даже в часы нашего отдыха, ею создан ночной мир наподобие мира дневного, и вот над ухом спящего жужжит комар, и лев бродит вокруг шатра бедуина.

Но недаром приходилось Ролану стоять на страже ночью, охраняя лагерь, затерянный в пустыне, охотиться по ночам, совершать ночные походы: все эти звуки были ему хорошо знакомы и ничуть не беспокоили его. Внезапно снова раздался бой часов, совсем близко, чуть не над его головой.

Он насчитал двенадцать ударов: полночь.

Последний удар затрепетал в воздухе, словно крыло бронзовой птицы, и медленно, уныло, тоскливо погас.

В тот же миг молодому человеку послышался глухой стон.

Ролан напряг слух, повернув голову в ту сторону, откуда доносился звук.

Снова прозвучал стон, теперь уже ближе.

Он встал и оперся о стол, сжимая в каждой руке по пистолету. Слева, в шагах десяти от Ролана, послышался шорох, напоминающий шуршанье длинного платья, задевающего траву.

Он выпрямился, напряженный, как струна.

В следующий миг на пороге огромного зала появилась тень. Призрак напоминал старинную статую, из тех, что лежат на гробницах. Он был закутан в длинный саван, волочившийся за ним по полу.

На минуту Ролан усомнился в себе самом. Быть может, все дело тут в самовнушении, в предвзятой идее? Уж не жертва ли он обмана чувств, одной из тех галлюцинаций, которые признает медицина, будучи не в силах их объяснить?

Новый стон призрака рассеял его сомнения.

— Клянусь честью! — воскликнул Ролан, громко смеясь. — Мы сведем с тобой счеты, дружище!

Привидение остановилось и протянуло руку к офицеру.

— Ролан! Ролан! — проговорил призрак глухим голосом. — Сжалься, не преследуй мертвых в могиле, куда ты их загнал!

И призрак продолжал свой путь, не ускоряя шага.

Удивленный Ролан сошел с возвышения и ринулся преследовать его.

Это было нелегким делом: путь преграждали камни, сдвинутые с места скамьи, опрокинутые столы.

А между тем призрак, казалось, двигался среди всех этих препятствий по незримой тропе, он шел все тем же ровным шагом, и ничто не останавливало его.

Всякий раз, как он проходил мимо окна, тусклые лунные лучи освещали саван и вырисовывались очертания его фигуры; вслед за тем он тонул во мраке, вновь появлялся и вновь исчезал.

Ролан не спускал глаз с призрака: он боялся хоть на миг упустить его из виду и не мог разглядеть дорогу, которая так легко давалась привидению и так трудна была для человека.

На каждом шагу он спотыкался, а призрак уходил все дальше.

Привидение приблизилось к двери, находившейся против той, в которую оно вошло. Ролан разглядел вход в темный коридор и понял, что призрак сейчас ускользнет от него.

— Человек или призрак, грабитель или монах! — крикнул он. — Остановись или я стреляю!

— Два раза нельзя убить одно и то же тело, а душа, как ты знаешь, — продолжало привидение глухим голосом, — неподвластна смерти!

— Кто же ты? — спросил Ролан.

— Призрак человека, которого ты безжалостно вырвал из мира сего! Молодой офицер расхохотался; его нервный, пронзительный смех жутко звучал во мраке.

— Клянусь честью, — произнес он, — если ты мне не дашь более точных сведений, я не стану допытываться, так и знай!

— Вспомни Воклюзский источник… — чуть слышно прошептал призрак, и, казалось, из его уст вырвался вздох, а не отчетливые слова.

У Ролана выступил на лбу пот, но он не ослабел духом. Собрав все силы, он овладел собой.

— В последний раз, кто бы ты ни был, привидение или живой человек, — с угрозой в голосе крикнул Ролан, — если ты не остановишься, я стреляю!

Призрак не отвечал ни слова и продолжал свой путь.

Ролан остановился на миг, прицеливаясь; привидение находилось в десяти шагах от него. У Ролана была твердая рука; за минуту перед тем он вложил в пистолет пулю, а теперь проверил стволы, желая убедиться, что пистолет заряжен.

В момент, когда белая фигура отчетливо вырисовывалась под сводами темного коридора, он выстрелил.

Вспышка огня как молния осветила коридор, и стало видно, что привидение уходит все дальше, не ускоряя и не замедляя шага.

Потом вновь сгустился мрак, казавшийся еще непроглядней после яркого света.

Призрак скрылся под темными сводами коридора.

Ролан бросился его преследовать, на ходу переложив второй пистолет из левой руки в правую. Но, хотя он остановился только на краткий миг, привидение успело отдалиться от него. Ролан увидел его в самом конце коридора, оно четко вырисовывалось на фоне сероватого ночного неба.

Ролан удвоил шаг и добрался до конца коридора в тот момент, когда призрак исчезал за дверью цитерны. Ролан прибавил ходу, и, когда он добежал до этой двери, ему показалось, что привидение погружается в землю.

Но оно еще было видно по пояс.

— Будь ты хоть сам дьявол, — крикнул Ролан, — я настигну тебя!

И он снова выстрелил; сверкнуло пламя, и цитерна наполнилась дымом. Когда дым рассеялся, привидения уже не было и Ролан обнаружил, что остался один.

Вне себя от ярости, он спустился в цитерну. Он тщательно обследовал стены, постукивая по ним рукояткой пистолета, он исследовал пол, ударяя по нему ногой, но всякий раз слышался глухой звук, как будто внизу был камень. Он упорно всматривался в темноту, но ничего не удавалось разглядеть: лунный свет едва озарял верхние ступеньки цитерны.

— О! — вскричал Ролан. — Факел бы мне! Факел! Никто не отозвался. Слышалось только журчанье ручья, протекавшего в каких-нибудь трех шагах от Ролана. Он понял, что розыски ни к чему не приведут, вышел из цитерны, вынул из кармана пороховницу, две пули, завернутые в бумагу, и перезарядил пистолеты.

Потом он возвратился тем же путем, прошел по темному коридору и оказался в трапезной. В конце огромного безмолвного зала Ролан снова уселся на место, с которого он сорвался, пустившись в погоню за призраком.

И он стал ждать.

Часы мерно отбивали время. Постепенно небо стало светлеть, и первые проблески нарождающегося дня тускло растекались по стенам монастыря.

— Ну, на сегодня кончено, — прошептал Ролан. — Быть может, в другой раз мне больше повезет.

Через двадцать минут он входил в замок Черных Ключей.

XVII. РОЗЫСКИ

Двое ожидали возвращения Ролана: одна в смертельной тревоге, другой — с нетерпением.

То были Амели и сэр Джон.

Ни она, ни он всю ночь не сомкнули глаз.

Амели медленно закрывала дверь, пока Ролан поднимался по лестнице. Ролан услышал скрип двери и догадался о тревоге сестры. У него не хватило духа пройти в двух шагах от Амели, не успокоив ее.

— Не волнуйся, Амели, это я! — сказал он.

Ему и в голову не приходило, что сестра может беспокоиться о ком-нибудь другом.

Дверь распахнулась, и Амели в ночном пеньюаре бросилась к брату.

Бледность ее и большие темные круги под глазами говорили о том, как она провела ночь.

— С тобой ничего не случилось, Ролан? — спросила она, обнимая брата и с тревогой ощупывая его.

— Ничего.

— Ни с тобой и ни с кем другим?

— Ни со мной и ни с кем другим.

— И ты ничего не видел?

— Не совсем так, — ответил Ролан.

— Боже мой, что же ты видел?

— Я расскажу тебе потом. А сейчас кратко: ни убитых, ни раненых, все целы!

— О! Я могу вздохнуть с облегчением.

— А теперь я хочу тебе посоветовать, сестрица, только одно: ложись-ка ты спокойно в постель и, если можешь, поспи до завтрака. Я тоже этим займусь, и, уверяю тебя, меня не придется убаюкивать. Доброй ночи или, вернее, доброго утра!

Ролан нежно поцеловал сестру и, с наигранной беспечностью насвистывая охотничий мотив, поднялся на третий этаж.

Сэр Джон ожидал его в коридоре, не скрывая своего нетерпения.

Он шагнул навстречу молодому человеку.

— Ну что? — спросил он.

— Что ж, я не потерял времени даром.

— Вам явилось привидение?

— Да, нечто весьма на него похожее.

— И вы мне расскажете?

— Конечно, а то вы не заснете или будете дурно спать. Вот в двух словах, что произошло…

И Ролан точно и обстоятельно поведал о своем ночном приключении.

— Хорошо, — проговорил сэр Джон, когда Ролан кончил свой рассказ. — Надеюсь, вы кое-что оставили на мою долю?

— Я даже опасаюсь, — ответил Ролан, — что на вашу долю выпадет самое трудное.

Сэр Джон принялся его расспрашивать, вдаваясь в подробности, желая ознакомиться с местностью и обстановкой.

— Знаете что, — предложил Ролан, — давайте мы с вами сегодня после завтрака при дневном свете осмотрим монастырь. Разумеется, это не помешает вам устроиться там на ночь. Напротив, днем вы сможете ознакомиться с обстановкой. Только никому ни слова.

— О! — возмутился англичанин. — Неужели я похож на болтуна?

— Нет, — засмеялся Ролан. — Уж вас-то никак не назовешь болтуном, милорд, а вот меня вы вправе назвать глупцом.

И он удалился в свою комнату.

После завтрака Ролан и сэр Джон, делая вид, что хотят прогуляться по берегу Ресузы, спустились по склонам парка. Потом они повернули налево, пройдя шагов сорок, поднялись на высокий берег, пересекли большую дорогу, прошли через лес и оказались у подножия монастырской ограды, в том самом месте, где Ролан накануне перелезал через нее.

— Милорд, — сказал Ролан, — вот здесь можно пройти.

— Ну что ж, — отозвался сэр Джон. — Войдемте.

И, не спеша, но проявляя незаурядную силу рук, англичанин, как опытный гимнаст, схватился за гребень ограды, подтянувшись, сел на него верхом и спрыгнул на другую сторону.

Ролан вслед за ним живо перескочил через ограду, показав, что ему это не впервые.

Они очутились в монастырском саду.

При свете дня запустение еще больше бросалось в глаза.

Все аллеи заросли травой, достигавшей человеку до колен; шпалеры были так густо оплетены лозами, что виноград уже не вызревал в тени, под листвой. Местами ограда была повреждена, и плющ, скорее нахлебник, чем друг развалин, распространялся во все стороны, обвивая стену.

Плодовые деревья, сливовые, персиковые и абрикосовые, разрослись на свободе, как дубы и буки в лесу, словно завидуя их вышине и толщине. Множество могучих, пышных ветвей поглощали растительные соки, и если кое-где и вызревали плоды, они были мелкие и кислые.

Пока друзья шли по саду, перед ними два-три раза начинали колыхаться высокие травы; они догадались: уж, ползучий обитатель пустынных мест, спешит спрятаться, удивляясь, что нарушили его покой.

Ролан провел сэра Джона прямо к двери в монастырской стене, но, прежде чем войти в монастырь, он взглянул на циферблат часов: ходившие ночью часы днем стояли.

Друзья проследовали в трапезную. Там при дневном свете Ролану предстали в своем обычном виде предметы, принимавшие ночью самые фантастические очертания.

Ролан показал сэру Джону опрокинутый табурет, стол, на котором оставили следы пистолеты, дверь, откуда появился призрак.

Вместе с англичанином офицер проделал путь, каким он шел, преследуя привидение. Он узнал, какие предметы служили ему преградой, задерживая его; их было легко обойти тому, кто заранее ознакомился с обстановкой.

Дойдя до места, где он выстрелил в привидение, Ролан подобрал пыжи, но так и не разыскал пули.

Коридор отходил от двери под косым углом, и было ясно, что если пуля не оставила следа на стене, то она должна была попасть в привидение.

Но если пуля попала в плотное тело, то почему это существо осталось стоять? Неужели оно не было ранено? А если было ранено, то почему на полу не видно крови?

Никаких следов не удалось обнаружить.

Лорд Тенли склонен был думать, что его друг имел дело с настоящим привидением.

— Тут кто-то побывал после меня, — заметил Ролан, — он и подобрал пулю.

— Но если вы стреляли в человека, то почему пуля не поразила его?

— О! Очень просто: под саваном на нем была кольчуга. Это было весьма правдоподобно. Но сэр Джон покачал головой, выражая сомнение: он предпочитал верить в сверхъестественное явление; это казалось ему убедительнее.

Друзья продолжали свои исследования.

Пройдя коридор, они оказались на другом конце фруктового сада.

Здесь ночью Ролан увидел, как призрак скрылся под темным сводом.

Офицер направился прямо к цитерне и шагал так уверенно, точно все еще преследовал привидение.

Спустившись в цитерну, он понял, почему ночью там царил такой непроглядный мрак: туда не проникало извне ни одного луча света, даже днем там мало что можно было разглядеть.

Ролан достал из-под плаща два факела длиною в фут, взял огниво, зажег трут, а потом и спичку.

Факелы запылали.

Теперь предстояло найти выход, каким воспользовалось привидение.

Ролан и сэр Джон стали освещать факелами пол.

Цитерна была вымощена большими известняковыми плитами, плотно примыкавшими друг к другу.

Ролан разыскивал вторую пулю с таким же усердием, как и первую. Но вот ему попался под ноги камень, и когда он столкнул его с места, то увидел кольцо, вделанное в плиту.

Не говоря ни слова, Ролан схватился за кольцо и изо всех сил потянул к себе.

Плита легко повернулась на оси (видно было, что это часто с ней проделывали), и тут же открылся вход в подземелье.

— А! — воскликнул Ролан. — Вот куда удрал мой призрак! И он стал спускаться в зияющее подземелье.

Сэр Джон последовал за ним.

Они проделали тот же путь, что и Морган, недавно приходивший давать Соратникам Иегу отчет в своей экспедиции. В конце подземного хода они увидели решетку, за которой находилась монастырская усыпальница.

Ролан толкнул решетку — она не была заперта и сразу же подалась.

Они пересекли подземное кладбище и подошли к другой решетке — она, как и первая, легко отворилась.

Ролан по-прежнему шагал впереди. Поднявшись по ступенькам, они очутились на клиросе часовни, в которой разыгралась описанная нами сцена между Морганом и Соратниками Иегу.

Но сиденья были пусты, на клиросе — ни души, а на заброшенном алтаре — ни пылающих свечей, ни священного покрова. Ролану было ясно, что здесь закончился путь мнимого привидения, которого сэр Джон упорно считал настоящим.

Впрочем, англичанин соглашался, что настоящий или мнимый призрак направился именно сюда. На минуту он задумался, потом заявил:

— Ну что ж, раз сегодня моя очередь сторожить и мне предоставлено право выбора, то я буду караулить именно здесь!

И он указал на стоявший на клиросе дубовый пьедестал, на котором раньше было водружено изображение орла, венчавшего аналой.

— Действительно, — заметил Ролан таким беззаботным тоном, словно речь шла о нем самом, — здесь вам будет неплохо. Но имейте в виду, что, когда вы придете сегодня вечером, вход в подземелье, возможно, будет замурован и обе решетки окажутся на замке. Поэтому поищем выход, которым вы воспользуетесь, чтобы проникнуть прямо сюда.

Через пять минут они отыскали выход.

Пройдя с клироса в ризницу, они увидели там полуразрушенное окно, из которого можно было выбраться в лес.

Мужчины вылезли из окна и оказались в чаще, в двадцати шагах от того места, где они прикончили кабана.

— Это как раз то, что нам нужно, — заметил Ролан, — Только, дорогой милорд, ночью вам ни за что не найти дороги в лесу — здесь и днем-то легко заблудиться, поэтому я провожу вас сюда.

— Хорошо, но как только я войду, вы сразу же удалитесь, — потребовал англичанин. — Я помню, что вы мне рассказывали о крайней чувствительности привидений: если вы будете стоять за стеной в нескольких шагах от меня, они, пожалуй, не появятся. Вам посчастливилось встретить привидение, и я тоже хочу увидеть хотя бы одно.

— Я уйду, — отвечал Ролан, — не беспокойтесь. Но я опасаюсь лишь одного, — добавил он, смеясь.

— Чего же именно?

— Ведь вы англичанин, следовательно, еретик, и, может быть, они не пожелают иметь дело с вами.

— О! — серьезным тоном отвечал сэр Джон. — Какая досада, что до вечера я не успею отречься от своей ереси!

Осмотрев все, что им требовалось, друзья возвратились в замок. Ни у кого, даже у Амели, не возникло ни малейших подозрений относительно их прогулки.

Они вернулись довольно поздно, но им не задавали вопросов, и остаток дня прошел спокойно.

Когда сели за стол, разговор, к великой радости Эдуарда, зашел о новой охоте.

О ней толковали за обедом и вечером.

В десять часов, когда, по обыкновению, все разошлись по своим комнатам, Ролан направился в спальню сэра Джона.

Они занялись приготовлениями, во время которых ярко проявилось различие их характеров. Ролан готовился к ночной операции радостно, словно собирался на увеселительную прогулку, между тем как сэр Джон все это проделывал серьезно, как будто ему предстояла дуэль.

Пистолеты зарядили весьма тщательно, и англичанин засунул их за пояс. Вместо плаща, который стеснял бы его движения, он надел поверх сюртука длинный редингот с высоким воротником.

В половине одиннадцатого друзья вышли из дому, соблюдая все предосторожности, к каким прибегал Ролан, когда отправлялся один.

Без пяти одиннадцать они уже стояли под полуразрушенным окном; выпавшие из свода кирпичи валялись тут же и могли служить ступеньками.

Здесь, как было условлено, им надлежало расстаться.

Сэр Джон напомнил Ролану об их соглашении.

— Хорошо, — отвечал молодой человек. — Знайте, милорд, раз и навсегда: для меня что решено, то решено. Но позвольте мне в свою очередь дать вам один совет.

— Какой?

— Я не нашел пуль, потому что кто-то приходил и унес их, а сделали это для того, чтобы я не видел отпечатка, который, конечно, остался на них.

— Какой же отпечаток?

— От звеньев кольчуги: мой призрак был просто человеком в панцире.

— Очень жаль, — признался сэр Джон, — привидение мне было бы больше по вкусу.

Какой-то миг они молчали, но вот англичанин вздохнул: он был очень огорчен, что приходится отказаться от мысли увидеть призрака.

— Ну а что вы хотели мне посоветовать? — спросил он.

— Стреляйте в голову!

Англичанин кивнул в знак согласия, пожал руку офицеру, вскарабкался на окно, спрыгнул в ризницу и скрылся из виду.

— Доброй ночи! — крикнул ему вслед Ролан.

И с беспечностью, характерной для солдата, не помышляющего об опасности, что грозит ему и его товарищам, Ролан, как и обещал сэру Джону, направился к замку Черных Ключей.

XVIII. ПРИГОВОР

На другой день Ролан, которому удалось заснуть лишь к двум часам ночи, открыл глаза в семь утра.

Пробудившись, он собрался с мыслями, припомнил все, что они с сэром Джоном проделали накануне, и его удивило, что англичанин, вернувшись в замок, не разбудил его.

Юноша наспех оделся и, рискуя нарушить сладкий сон своего друга, подошел к его комнате и постучал в дверь.

Сэр Джон не отозвался.

Ролан постучал погромче.

Все то же безмолвие.

До сих пор Роланом владело только любопытство, но теперь к удивлению стала примешиваться легкая тревога.

Ключ торчал в скважине, офицер открыл дверь и мигом оглядел комнату.

Сэра Джона там не было, он домой не вернулся.

Постель была не разобрана.

Что же случилось?

Нельзя было терять ни одной секунды, и легко догадаться, что, от природы решительный, Ролан сразу же начал действовать.

Добежав до своей комнаты, он живо докончил туалет, привесил к поясу охотничий нож, вскинул на плечо ружье и вышел.

В доме еще спали, но горничная уже встала.

Ролан повстречал ее, спускаясь с лестницы.

— Скажите госпоже де Монтревель, — обратился он к девушке, — что мне вздумалось пройтись с ружьем по Сейонскому лесу. Пусть не беспокоятся, если мы с сэром Джоном опоздаем к завтраку.

И быстрыми шагами он вышел из замка.

Десять минут спустя Ролан уже стоял у окна часовни, где накануне, в одиннадцать вечера, он покинул лорда Тенли.

Он прислушался: из здания не доносилось ни малейшего шума, но в окружавшем его лесу обостренный слух охотника улавливал множество звуков, какие ранним утром издают птицы и звери.

Ролан без труда вскарабкался по стене, влез в окно и, пробежав через ризницу, устремился на клирос. С первого же взгляда он убедился, что не только на клиросе, но и во всем нефе часовни не было ни души.

Уж не проделал ли англичанин, следуя за привидением, тот же путь, что и он, только в обратном направлении?

Это было весьма вероятно.

Офицер быстро обогнул алтарь, направляясь к решетке, замыкающей вход в подземелье: она была отворена.

Он двинулся по подземному кладбищу.

В густом мраке ничего нельзя было разглядеть. Три раза он громко позвал сэра Джона, но ответа не последовало.

Добравшись до второй решетки, он обнаружил, что она также открыта.

Ролан двинулся дальше по сводчатому подземному ходу.

Не снимая с плеча ружье, которым нельзя было пользоваться в темноте, он зажал в руке охотничий нож и пробирался ощупью все дальше, никого не встречая на пути.

Темнота все сгущалась, и это означало, что входная плита цитерны задвинута.

Он стал подниматься по ступеням, пока не уперся головой во входную плиту; когда он нажал на нее, она повернулась.

Ролан увидел свет и поспешил выбраться из цитерны.

Дверь, открывавшаяся во фруктовый сад, была распахнута. Ролан сделал несколько шагов по саду и вошел в коридор, на другом конце которого он стрелял в привидение.

По коридору он добрался до трапезной: она была пуста.

Как и в зловещем подземелье, Ролан трижды окликнул сэра Джона.

Лишь эхо отвечало глухим бормотаньем; казалось, его удивил человеческий голос, от которого оно давно уже отвыкло.

По всему было видно, что сэр Джон сюда не приходил; оставалось только вернуться назад.

Ролан снова проделал тот же путь и вскоре очутился на клиросе часовни. Здесь должен был провести ночь сэр Джон, здесь и следовало искать его следы.

Молодой человек пошел вдоль клироса.

Внезапно у него вырвался крик.

Он увидел у своих ног, на плитах клироса, широко расплывшееся кровавое пятно.

Шагах в четырех от первого пятна на мраморе виднелось второе, столь же широкое и свежее: казалось, оно составляло пару с первым.

Одно из пятен темнело справа, а другое слева от пьедестала, на котором, как мы упоминали, прежде находилось изображение венчавшего аналой орла; здесь милорд решил обосноваться на ночь.

Ролан бросился к пьедесталу — пьедестал был залит кровью!

Очевидно, тут и разыгралась драма.

Судя по кровавым следам, она была ужасной!

Как охотник и солдат Ролан был опытным следопытом.

По количеству крови он мог определить, кто ее потерял, убитый или раненый.

Этой ночью здесь были убиты или ранены трое.

Что же можно было предположить?

По-видимому, справа и слева пролилась кровь противников сэра Джона.

Вероятно, пьедестал обагрила его кровь.

На него напали с двух сторон, и, выстрелив из двух пистолетов, он убил или ранил двоих.

Так появились два кровавые пятна на плитах.

Когда на него напали, он стоял у пьедестала, где виднелась его кровь. За несколько секунд Ролан так отчетливо представил себе картину, о которой мы только что рассказали, как если бы схватка разыгралась у него на глазах.

Но что сделали с телами тех двоих и с телом сэра Джона?

Судьба противников англичанина Ролану была достаточно безразлична.

Но он жаждал узнать, что стало с его другом.

От пьедестала до наружной двери тянулся кровавый след.

Значит, сэра Джона вынесли из часовни.

Ролан рванул массивную дверь — она была заперта только на задвижку и сразу же отворилась.

За порогом он снова обнаружил брызги крови; по измятому кустарнику он мог определить, куда направлялись люди, что несли тела.

Их путь был отмечен сломанными ветками и примятой травой. Ролан пошел по этим следам и выбрался на опушку леса, вдоль которой тянулась дорога из Пон-д'Эна в Бурк.

Тут следы кончились. Должно быть, сэр Джон, живой или мертвый, лежал в придорожной канаве.

Какой-то мужчина шагал по дороге, удаляясь от замка Черных Ключей. Ролан направился к нему.

— Скажите, вы ничего не видели на дороге? Вы никого не повстречали? — спросил он.

— Как же, — ответил мужчина, — я видел двух крестьян, они несли человека на носилках.

— О! — воскликнул Ролан. — И человек был живой?

— Он был страсть какой бледный, лежал неподвижно, как покойник.

— А кровь сочилась из ран?

— Я видел капли крови на дороге.

— В таком случае он жив! Ролан вынул из кармана золотой.

— Вот тебе луидор, — сказал он. — Живо беги в Бурк, к доктору Милье. Скажи ему, чтобы он сел на коня и во весь опор мчался к замку Черных Ключей. Добавишь, что там человек при смерти.

Поощренный вознаграждением, крестьянин бросился в сторону Бурка, а Ролан во весь дух устремился к замку.

Теперь, когда наш читатель, по всей вероятности, не меньше Ролана жаждет узнать, что приключилось с сэром Джоном, мы поведаем ему о событиях минувшей ночи.

На наших глазах сэр Джон около одиннадцати часов проник в здание, которое обычно называли домом послушников (или монастырским домиком) и которое было не чем иным, как часовней, воздвигнутой среди леса.

Из ризницы он перешел на клирос.

Кругом было пусто. Довольно яркая луна временами исчезала в облаках; ее голубоватые лучи проникали в часовню сквозь стрельчатые окна с разбитыми цветными стеклами.

Сэр Джон прошел на середину клироса и остановился возле пьедестала. Минуты проходили за минутами, но на сей раз отбивали время часы не в монастыре, а в ближайшей деревне Перонназ.

До полуночи дело обстояло так же, как и в дежурство Ролана: сэр Джон улавливал лишь смутные шорохи и случайные ночные звуки.

Но вот пробило двенадцать. Сэр Джои с нетерпением ждал этого момента, ибо если что-то должно было случиться, то именно сейчас.

Когда затих последний удар, в подземелье послышались глухие шаги и за решеткой подземного кладбища блеснул свет.

Англичанин не спускал глаз с решетки. Она распахнулась, и появился монах с факелом в руке; лицо его было закрыто капюшоном.

Он был в одежде картезианца.

Вслед за ним вошел второй, третий… Сэр Джон насчитал двенадцать. Перед алтарем они разошлись в разные стороны. На клиросе находилось двенадцать сидений — шесть справа и шесть слева от сэра Джона.

Монахи молча остановились перед сиденьями. Каждый из них вставил свой факел в отверстие в подлокотнике. Но вот вошел тринадцатый и встал перед алтарем.

Ни один из монахов не разыгрывал роль привидения или призрака. Нет, это были вполне земные существа, живые люди.

Сэр Джон стоял с пистолетом в каждой руке, прислонившись к пьедесталу, и с величайшим хладнокровием наблюдал все происходящее; ему было ясно, что его хотят окружить со всех сторон.

Как и сэр Джон, все монахи хранили молчание.

Монах, стоявший у алтаря, первым нарушил тишину.

— Братья, — спросил он, — зачем собрались мстители?

— Чтобы судить осквернителя святыни! — отвечали монахи.

— Какое преступление он совершил?

— Он задумал проникнуть в тайны Соратников Иегу.

— Какую кару он заслужил?

— Смертную казнь!

Начальствующий монах несколько минут помолчал, как будто давая время обвиняемому воспринять всю тяжесть приговора. Потом он повернулся к англичанину, который по-прежнему был невозмутимо спокоен, словно присутствовал на каком-то спектакле.

— Сэр Джон Тенли, — проговорил он, — вы иностранец, к тому же англичанин, и в силу этого вы должны были оставаться в стороне, не препятствуя Соратникам Иегу сводить счеты с правительством, которое они поклялись уничтожить. Но у вас недостало благоразумия, вы поддались пустому любопытству. Вы проникли в пещеру льва, и лев вас растерзает!

Снова наступило безмолвие. Казалось, начальствующий ждал ответа, но, так как сэр Джон продолжал молчать, он добавил:

— Сэр Джон Тенли, ты приговорен к смерти, готовься умереть!

— Ха-ха! Я вижу, что попал в шайку разбойников. Если так, я смогу откупиться!

Сэр Джон повернулся к начальствующему:

— Какой назначите мне выкуп, атаман? Возмущенный ропот был ответом на дерзкие слова. Начальствующий простер к нему руку.

— Ты заблуждаешься, сэр Джон, — ты имеешь дело не с шайкой разбойников, — сказал он не менее спокойно и хладнокровно, чем англичанин, — и я сейчас тебе докажу это. Если у тебя есть с собой крупная сумма или драгоценности, сделай нам распоряжения, и деньги и драгоценности будут переданы членам твоей семьи или лицу, которое ты назовешь.

— А какая у меня гарантия, что моя последняя воля будет исполнена?

— Мое слово!

— Слово главаря убийц! Я ему не верю!

— Ты и на сей раз ошибся, сэр Джон! Я никогда не был ни главарем убийц, ни атаманом шайки разбойников!

— Тогда кто же ты?

— Я избранник Небес, призванный совершить отмщение! Я посланец Иегу, царя Израиля, которому пророк Елисей повелел истребить дом Ахава!

— Если вы действительно облечены столь высокой миссией, то почему вы прячете свои лица? Почему носите панцирь под монашеским одеянием? Истинные избранники сражаются с открытым лицом и, убивая, рискуют жизнью. Откиньте свои капюшоны, станьте передо мной с обнаженной грудью, и я признаю за вами достоинства, какие вы себе приписываете!

— Вы слышали, братья? — спросил начальствующий. И, сбросив с себя рясу, он рывком распахнул на груди сюртук, жилет и рубашку.

Остальные монахи последовали его примеру; теперь они стояли перед сэром Джоном с открытым лицом и обнаженной грудью.

То были красивые молодые люди; самому старшему из них нельзя было дать и тридцати пяти лет.

Их одежда поражала своей элегантностью, и, странное дело, ни у кого из них не было оружия.

Это были прежде всего судьи.

— Ты должен быть доволен, сэр Джон Тенли, — заявил начальствующий, — ты умрешь, но перед смертью сможешь исполнить высказанное тобою желание — смотреть нам в лицо и убить того, кого захочешь. Сэр Джон, я даю тебе пять минут, чтобы ты мог вверить свою душу Богу.

Но сэр Джон, не заботясь о спасении души, стал спокойно осматривать свои пистолеты. Он проверил, в порядке ли запал, привел в действие курки, испытывая исправность пружин, и попробовал, прочно ли сидят пули. И, не ожидая, пока истекут дарованные ему пять минут, он обратился к Соратникам Иегу:

— Господа, я готов. А вы?

Молодые люди переглянулись и по знаку начальствующего двинулись прямо на сэра Джона, окружая его со всех сторон.

Начальствующий по-прежнему стоял неподвижно у алтаря, наблюдая разыгравшуюся перед ним сцену.

У сэра Джона было всего два пистолета, и он мог убить только двоих.

Он наметил себе жертвы и выстрелил.

Двое соратников Иегу упали, обагрив кровью церковные плиты. Остальные, словно ничего не произошло, не замедлили шага и надвигались на сэра Джона.

Англичанин схватил пистолеты за стволы и стал наносить удары рукоятками.

Он обладал богатырской силой, и с ним было не так-то легко справиться. Около десяти минут посреди клироса метался бесформенный клубок человеческих тел; потом это беспорядочное движение прекратилось. Соратники Иегу разошлись направо и налево, каждый к своему сиденью, а сэр Джон остался лежать на пьедестале, руки и ноги его были скручены веревками, какими опоясывались монахи.

— Ты вверил свою душу Богу? — спросил начальствующий.

— Да, убийца! — отвечал сэр Джон. — Я жду удара! Монах взял кинжал, лежавший на престоле, и поднял его высоко над головой. Подойдя к сэру Джону, он занес кинжал над его грудью.

— Сэр Джон Тенли, — проговорил он, — ты отважный человек и, конечно, честный. Поклянись, что ты не обмолвишься ни единым словом о том, что ты видел здесь! Поклянись, что при любых обстоятельствах ни узнаешь ни одного из нас, — и мы оставим тебя в живых!

— Как только я выйду отсюда, — ответил сэр Джон, — я немедленно донесу на вас! Как только окажусь на свободе, стану вас преследовать!

— Поклянись! — повторил монах.

— Нет, — отвечал англичанин.

— Поклянись! — в третий раз приказал монах.

— Никогда! — отрезал сэр Джон.

— Ну, так умри, раз ты сам этого хочешь!

И он вонзил кинжал по самую рукоятку в грудь сэра Джона. У англичанина не вырвалось ни единого вздоха: то ли он на редкость владел собой, то ли был мгновенно убит.

— Правосудие свершилось! — торжественно провозгласил монах, сознавая, что исполнил свой долг.

И, оставив кинжал в груди сэра Джона, он вернулся на свое место у алтаря.

— Братья, — сказал он, — вам уже известно, что вы приглашены на бал жертв, который состоится в Париже, на Паромной улице, в доме номер тридцать пять, двадцать первого января, в годовщину смерти короля Людовика Шестнадцатого.

И он удалился, а за ним в подземелье последовали десять монахов с факелами в руках. Два факела, оставленные на клиросе, освещали неподвижные тела.

Через минуту вошли братья-прислужники, при свете факелов подняли два трупа, лежавшие на каменном полу, и унесли их в подземелье.

Потом они вернулись, взяли тело сэра Джона и положили на носилки; отворив входную дверь, они вышли наружу и заперли ее за собою. Два монаха, шедшие перед носилками, захватили с собой факелы.

А теперь, если читатели спросят нас, почему так по-разному обошлись с Роланом и с англичанином, почему к одному проявили снисходительность, а к другому жестокость, мы им ответим.

Вспомните, что Морган позаботился о безопасности брата Амели: жизнь Ролана стала священной для Соратников Иегу, ни один из них не имел права его умертвить.

XIX. ДОМИК НА УЛИЦЕ ПОБЕДЫ

Пока сэра Джона Тенли переносят в замок Черных Ключей, пока Ролан спешит домой, пока посланный Роланом крестьянин бежит в Бурк сообщить доктору Милье, что случилась беда и его присутствие необходимо в доме г-жи де Монтревель, мысленно перенесемся через пространство, отделяющее Бурк от Парижа, и через время, истекшее между 16 октября и 7 ноября, то есть между 24 вандемьера и 16 брюмера, и войдем в четыре часа пополудни в домик на улице Победы, который стал историческим благодаря знаменитому заговору 18 брюмера, созревшему в его стенах.

Этот дом уцелел до наших дней и, кажется, сам удивляется, что после стольких смен правительств на его двойных дубовых дверях еще красуются консульские фасции; он стоит под номером 60 на правой стороне улицы и открыт для любопытных посетителей.

Пройдем по длинной и узкой липовой аллее, что тянется от ворот к двери дома, пересечем переднюю, повернем по коридору направо и, поднявшись по лестнице из двадцати ступенек, войдем в рабочий кабинет с зелеными обоями, где все занавески, стулья, кресла и диванчики такого же цвета.

Стены увешаны географическими картами и планами городов. По обеим сторонам камина высятся книжные шкафы кленового дерева; стулья, кресла, диванчики и столы завалены книгами; лишь с трудом можно примоститься на кончике стула, а на столах так тесно, что негде писать.

Среди гор рапортов, писем, брошюр и книг сидит человек и, вырывая у себя волосы на голове от нетерпения, бьется над страницей с заметками, расшифровать которые куда труднее, чем иероглифы луксорского обелиска.

Он уже впадал в отчаяние, когда дверь отворилась и вошел молодой офицер в мундире адъютанта.

Секретарь поднял голову, и лицо его засияло.

— А! Это вы, милый Ролан! — воскликнул он. — Я страшно рад видеть вас сразу по трем причинам: во-первых, я до смерти соскучился; во-вторых, генерал ждет вас с нетерпением и требует вас во что бы то ни стало; в-третьих, вы поможете мне разобрать слово, над которым я мучаюсь добрых десять минут… Но прежде всего обнимемся!

Секретарь и адъютант дружески обнялись.

— Что ж, посмотрим, на каком слове вы застряли, дорогой Бурьенн, — сказал адъютант.

— Ах, мой друг, что за почерк! Разобрать несколько строк — значит заработать себе седой волос! Сегодня я дополз только до третьей страницы! Попробуйте-ка прочитать!

Ролан взял листок из рук секретаря и, сосредоточившись, довольно бойко прочел:

— «Параграф XI. Начиная от Асуана, до пункта, находящегося в трех льё к северу от Каира, Нил течет единым потоком…» — Тут он остановился. — Ну что же, все идет гладко. Что это вы говорили? Напротив, генерал старался писать разборчиво.

— Продолжайте, продолжайте! — попросил Бурьенн. Молодой человек стал читать дальше:

— «…У этого пункта, который называется…» А-а!..

— Вот мы и наткнулись. Что вы скажете? Ролан повторил:

— «…который называется…» Черт! «…который называется…»

— Да, «который называется», а дальше?

— А что вы мне дадите, Бурьенн, — воскликнул Ролан, — если я вам преподнесу разгадку?

— Диплом о присвоении чина полковника: как только мне попадется подписанный бланк, я заполню пробел вашим именем.

— Ну нет! Я не хочу расставаться с генералом! Лучше один хороший отец, чем пятьсот плохих детей. Отдаю вам эти три слова даром!

— Как! Здесь три слова?

— Это название никак не уложишь в два слова. Слушайте, кланяйтесь и благодарите! «У этого пункта, который называется Ventre della Vacca…»

— А! Коровье Брюхо!.. Черт побери! Он и по-французски-то пишет неразборчиво, а уж если ему взбредет в голову писать по-итальянски, да еще на жаргоне его родного Аяччо!.. До сих пор я боялся сойти с ума, а теперь как бы мне не превратиться в идиота!.. Вот как это звучит.

И он произнес всю фразу:

— «Начиная от Асуана до пункта, находящегося в трех льё к северу от Каира, Нил течет единым потоком. У этого пункта, который называется Коровье Брюхо, он образует два рукава, на одном из них стоит Розетта, а на другом Дамьетта». Спасибо, Ролан!

И Бурьенн дописал параграф до конца.

— Скажите, — спросил Ролан, — наш генерал все еще не расстался со своим коньком — колонизацией Египта?

— Нет, нет, и заодно он понемножку собирается править Францией. Мы будем колонизировать… на расстоянии.

— Прошу вас, дорогой Бурьенн, расскажите мне, как обстоят дела, а то я будто из Мономотапы явился.

— Скажите сначала: вы приехали по собственному желанию или вас вызвали?

— Вызвали, еще как вызвали!

— А кто?

— Да сам генерал.

— Приватная депеша?

— Написанная его рукой. Вот, взгляните!

Молодой человек вынул из кармана бумажку, где были нацарапаны всего две строчки, без подписи. Почерк был тот же, что в тетрадке, над которой усердствовал Бурьенн.

Депеша гласила:

«Отправляйся и будь в Париже 16 брюмера. Ты мне нужен».

— Да, — сказал Бурьенн, — мне думается, это произойдет восемнадцатого.

— Что произойдет?

— Честное слово, вы меня спрашиваете, Ролан, о том, что мне самому неизвестно. Вы же знаете, что он не очень-то общителен. Что будет восемнадцатого брюмера? Пока не могу сказать, но ручаюсь, нечто произойдет.

— Но вы-то догадываетесь?

— Я думаю, что он хочет стать членом Директории вместо Сиейеса, а может быть, президентом вместо Гойе.

— А как же Конституция Третьего года?

— При чем тут Конституция Третьего года?

— Там сказано, что членом Директории может быть человек не моложе сорока лет, а нашему генералу недостает ровно десяти годов.

— Черт возьми! Тем хуже для Конституции — над ней совершат насилие, вот и все!

— Но она еще совсем юная, Бурьенн. Разве допустимо совершать насилие над семилетней малюткой?

— В руках гражданина Барраса, милый мой, все растет как на дрожжах, и семилетняя малютка уже стала опытной куртизанкой.

Ролан покачал головой.

— Ну что? — спросил Бурьенн.

— Я не думаю, что наш генерал станет попросту одним из пяти членов Директории. Посудите сами, милый мой: пять французских королей — это уже не диктатура, это упряжка!

— Во всяком случае, до сих пор у него можно было заметить лишь такие намерения. Но вы знаете, мой друг, когда имеешь дело с нашим генералом, приходится строить догадки…

— Клянусь честью, я чересчур ленив, чтобы этим заниматься, Бурьенн. Я типичный янычар: все, что генерал ни сделает, для меня будет хорошо. На кой черт составлять свое мнение, развивать его и защищать? И без того жизнь — такая скучища!

И Ролан подтвердил свой афоризм, зевнув во весь рот. Потом он добавил самым беспечным тоном:

— Как вы полагаете, Бурьенн, мы поработаем саблями?

— Весьма вероятно.

— Значит, появятся шансы быть убитым, а мне только этого и нужно. А где генерал?

— У госпожи Бонапарт. Он спустился четверть часа назад. Ему доложили о вашем приезде?

— Нет. Мне хотелось сначала повидаться с вами. Но постойте, я слышу его шаги! Вот он!

В этот момент дверь распахнулась и на пороге появился тот самый исторический персонаж, который в Авиньоне на наших глазах, сохраняя инкогнито, играл немногословную роль; на нем был живописный мундир главнокомандующего Египетской армией.

Но Бонапарт был у себя дома и потому оставался с непокрытой головой. Ролан заметил, что у него еще глубже ввалились глаза и лицо как-то посерело.

При виде адъютанта мрачный, или скорее задумчивый, взор Бонапарта блеснул радостью.

— А! Это ты, Ролан! — воскликнул он. — Надежен, как сталь! Тебя зовут — ты появляешься. Добро пожаловать!

И он протянул руку молодому человеку. Потом продолжал с еле уловимой улыбкой:

— Что ты тут делаешь у Бурьенна?

— Я жду вас, генерал.

— А в ожидании вы болтаете, как две кумушки.

— Признаюсь, генерал, я показал ему вашу депешу — приказ быть здесь шестнадцатого брюмера.

— Как я написал тебе: шестнадцатого или семнадцатого?

— Конечно, шестнадцатого, генерал, — семнадцатого было бы слишком поздно.

— Почему семнадцатого поздно?

— Да ведь, по словам Бурьенна, восемнадцатого вы намереваетесь предпринять какой-то важный шаг.

— О-о! — прошептал Бурьенн. — Из-за этого вертопраха мне будет головомойка.

— Вот как! Он тебе сказал о моих замыслах на восемнадцатое?

Бонапарт подошел к Бурьенну и взял его за ухо.

— Старая сплетница! — бросил он.

— В самом деле, — обратился он к Ролану, — у меня намечено на восемнадцатое нечто весьма важное. Мы с женой обедаем у президента Гойе. Это прекрасный человек, в мое отсутствие он так радушно принимал Жозефину. Ты будешь обедать с нами, Ролан.

Ролан взглянул на Бонапарта.

— И вы для этого вызвали меня, генерал? — засмеялся он.

— Да, для этого и, может быть, еще для чего-то другого. Пиши, Бурьенн. Бурьенн схватился за перо.

— Ты готов?

— Да, генерал.

— «Дорогой президент, извещаю Вас, что мы с супругой и одним из моих адъютантов просим разрешения отобедать у Вас послезавтра, восемнадцатого брюмера.

Разумеется, мы имеем в виду семейный обед…»

— А дальше? — спросил Бурьенн.

— Что дальше?

— Написать: «Свобода, равенство и братство»?

— «Или смерть», — добавил Ролан.

— Не надо, — отвечал Бонапарт. — Дай мне перо. Он взял перо из рук Бурьенна и подписался:

«Преданный вам Бонапарт».

— Напиши адрес, Бурьенн, — сказал он, отодвигая листок, — и отправь с ординарцем.

Бурьенн написал адрес, запечатал письмо и позвонил. Появился дежурный офицер.

— Пошлите это с ординарцем, — приказал Бурьенн.

— Скажите, что я жду ответа, — добавил Бонапарт. Офицер вышел.

— Бурьенн, — заговорил генерал, указывая на Рола-на, — посмотри-ка на своего приятеля.

— Я смотрю на него, генерал.

— Ты знаешь, что он натворил в Авиньоне?

— Надеюсь, он не избрал там нового папу?

— Нет. Он швырнул тарелку в лицо одному субъекту.

— Горячая голова!

— Но это еще не все.

— Я так и думал.

— Он дрался с ним на дуэли.

— И, разумеется, убил его? — вставил Бурьенн.

— Да. А ты знаешь из-за чего?

— Нет.

Генерал пожал плечами.

— Потому, что этот человек назвал меня грабителем. И он взглянул на Ролана с непередаваемым выражением какой-то насмешливой нежности.

— Дурачок! — бросил он. Внезапно Бонапарт спросил:

— Кстати, ты разузнал об англичанине?

— Я как раз собираюсь вам о нем рассказать, генерал.

— Он все еще во Франции?

— Да, и одно время я даже опасался, что он останется здесь до того дня, когда труба Страшного суда заиграет зорю в Иосафатовой долине.

— Что ж, ты его тоже чуть не убил?

— О нет! Только не я! Мы с ним закадычные друзья, генерал! Он превосходный человек и при этом такой оригинал, что я попрошу вас проявить к нему капельку благосклонности.

— Черт! К англичанину?! Бонапарт покачал головой:

— Не люблю я англичан!

— Я понимаю, вы не любите этот народ, но отдельные лица…

— Ну так что же стряслось с твоим другом?

— Его судили, вынесли ему приговор и казнили.

— Что ты плетешь, черт подери!

— Чистую правду, генерал.

— Как! Его судили, вынесли приговор и гильотинировали?

— О, не совсем так. Судить-то его судили, приговорить — приговорили, но не гильотинировали. Если бы его гильотинировали, он чувствовал бы себя еще хуже.

— Что за чушь ты городишь! Какой трибунал его судил и вынес приговор?

— Трибунал Соратников Иегу.

— Что это еще за Соратники Иегу?

— Как! Вы уже позабыли о нашем друге Моргане, о человеке в маске, что принес виноторговцу его двести луидоров?

— Нет, — возразил Бонапарт, — я его не забыл. Бурьенн, ведь я тебе рассказывал о безумной смелости этого проходимца?

— Да, генерал, — отвечал Бурьенн, — и я еще заметил, что на вашем месте я дознался бы, кто это такой.

— О, генерал узнал бы это, если бы сам не помешал мне; я уже готов был схватить молодчика за горло и сорвать с него маску, когда генерал бросил мне хорошо знакомым вам тоном: «Ролан, сиди смирно!»

— Да вернись ты к своему англичанину, болтун! — прервал его Бонапарт. — Этот Морган его убил, что ли?

— Нет, не он… а его сообщники.

— Но ты только что говорил о трибунале, о приговоре.

— Ах, генерал, вы все такой же! — заметил Ролан, позволяя себе маленькую фамильярность, вынесенную из военного училища. — Вы хотите узнать, а сами не даете рта раскрыть!

— Стань членом Совета пятисот, и будешь болтать в свое удовольствие.

— Вот еще! В Совете пятисот у меня будет четыреста девяносто девять коллег, им как и мне, захочется говорить, и они будут перебивать меня на каждом шагу. Уж лучше вы меня перебивайте, чем какой-нибудь адвокатишка!

— Да расскажешь ли ты, наконец?

— Охотно. Представьте себе, генерал, в окрестностях Бурка есть картезианский монастырь…

— Сейонский монастырь — я знаю.

— Как! Вы знаете этот монастырь? — удивился Ролан.

— Да ведь генерал знает все на свете! — заметил Бурьенн.

— Ну что же, в твоем монастыре еще есть монахи?

— Нет, теперь там бродят одни привидения.

— Уж не хочешь ли ты мне рассказать историю о привидениях?

— Да еще какую!

— Черт возьми! Бурьенн знает, что я обожаю такие истории. Говори.

— Так вот, к моей матушке пришли крестьяне и рассказали, что в монастыре появляются призраки. Разумеется, мы решили разузнать, в чем дело; и сэр Джон, и я, или, вернее, я, а затем сэр Джон, провели там ночь.

— Где же это?

— В картезианском монастыре.

Бонапарт незаметно сделал большим пальцем знак креста, — эту привычку он приобрел еще на Корсике и сохранил ее до конца дней.

— Вот как! И ты видел привидения? — спросил он.

— Да, одно привидение я видел.

— И как ты с ним обошелся?

— Я выстрелил в него.

— А потом?

— А потом оно как ни в чем не бывало двинулось дальше.

— И ты признал себя побежденным?

— Это я-то? Как будто вы не знаете меня? Я стал его преследовать и снова в него выстрелил. Но оно лучше меня ориентировалось в полуразрушенном монастыре и ускользнуло.

— Черт!

— На другой день была очередь сэра Джона, нашего англичанина.

— И он видел твое привидение?

— Он видел кое-что почище: видел двенадцать монахов; они вошли в церковь и судили его за то, что он захотел проникнуть в их секреты; они приговорили его к смерти и закололи кинжалом.

— И он не защищался?

— Как лев! Он убил двоих!

— И он умер?

— Нет, но ему крепко досталось. Все же я надеюсь, что он выкарабкается. Представьте себе, генерал, его нашли на обочине дороги и отнесли к моей матери; у него в груди торчал кинжал, как жердь в винограднике.

— А! Да ты, я вижу, рассказываешь мне сказки про судилище святой Феме! Только и всего!

— А на лезвии кинжала, чтобы знали, кем нанесен удар, была надпись: «Соратники Иегу».

— Хватит тебе! Разве что-нибудь подобное может происходить во Франции, в последний год восемнадцатого века? Я понимаю, еще в Германии, в средние века, во времена Отгонов и Генрихов!

— По-вашему, этого не может быть, генерал? А вот посмотрите кинжал. Как он вам понравится? Не правда ли, симпатичный?

И молодой человек вынул из-под полы одежды кинжал, лезвие и гарда которого были выкованы из одного куска железа.

Гарда, или скорее рукоятка, имела форму креста; на лезвии были вырезаны слова: «Соратники Иегу».

Бонапарт внимательно рассмотрел кинжал.

— И ты говоришь, они вонзили эту игрушку в грудь твоему англичанину?

— По самую рукоятку.

— И он не умер?

— Пока еще нет.

— Ты слышал, Бурьенн?

— С величайшим интересом!

— Напомни мне об этом, Ролан!

— Когда, генерал?

— Когда… когда я стану хозяином. Пойди поздоровайся с Жозефиной. Идем, Бурьенн, ты будешь обедать с нами. Смотрите не болтайте, — у меня обедает Моро. А кинжал я оставлю у себя как диковинку.

Бонапарт вышел первым, вслед за ним Ролан, за которым следовал Бурьенн.

На лестнице генерал повстречался с ординарцем, посланным к Гойе.

— Ну, что? — спросил он.

— Вот ответ президента.

— Дайте.

Бонапарт распечатал письмо и прочитал:

«Президент Гойе почитает для себя счастьем предложение генерала Бонапарта. Послезавтра, 18 брюмера, он ждет его к обеду вместе с его прелестной супругой и с любым из его адъютантов.

Мы сядем за стол в пять часов.

Если время не подходит генералу Бонапарту, мы просим его сообщить удобный для него час.

16 брюмера, год VII.

Президент Гойе».

С тонкой, непередаваемой усмешкой Бонапарт спрятал письмо в карман. Потом он повернулся к Ролану.

— Ты знаешь президента Гойе? — спросил он.

— Нет, генерал, — ответил Ролан.

— Вот увидишь, какой это славный человек!

Это было сказано ни с чем не сравнимым тоном, столь же загадочным, как и его усмешка.

XX. СОТРАПЕЗНИКИ ГЕНЕРАЛА БОНАПАРТА

Жозефине было тридцать четыре года. Несмотря на свой возраст, а может быть, благодаря этому прелестному возрасту, когда женщина как бы с некой высоты взирает и на минувшую молодость и на приближающуюся старость, она была в полном расцвете красоты, обладала несравненной грацией и неотразимым обаянием.

Опрометчивое признание Жюно вызвало у Бонапарта, при возвращении в Париж, некоторое охлаждение к Жозефине, но не прошло и трех дней, как эта волшебница снова покорила победителя в битвах при Риволи и у пирамид.

Она царила в гостиной, радушно принимая гостей, когда вошел Ролан.

Как настоящая креолка, Жозефина была неспособна сдерживать свои чувства и при виде Ролана вскрикнула от радости и протянула ему руку; она знала, как глубоко он предан ее мужу и как велика безумная храбрость молодого человека, и не сомневалась, что, будь у него двадцать жизней, он отдал бы их все за генерала Бонапарта.

Ролан поспешно взял протянутую ему руку и почтительно поцеловал ее. Жозефина еще на Мартинике знала мать Ролана. Всякий раз, встречаясь с ним, она вспоминала его деда с материнской стороны, г-на де ла Клемансьера, в чьем саду ей случалось в детские годы срывать незнакомые нам, обитателям холодных стран, чудесные плоды.

Для разговора сейчас же нашлась тема: Жозефина с нежностью в голосе осведомилась о здоровье г-жи де Монтревель, ее дочери и юного Эдуарда.

— Дорогой Ролан, — сказала она после этого, — сейчас я принадлежу не себе, но моим гостям, подождите сегодня вечером, пока все разойдутся, или же завтра постарайтесь остаться со мной наедине. Мне нужно поговорить с вами о нем (она указала глазами на Бонапарта) и хочется рассказать вам тысячу вещей.

Тут она вздохнула и сжала руку молодому человеку.

— Что бы ни случилось, — спросила она, — ведь вы не покинете его?

— Что бы ни случилось? О чем вы? — удивился Ролан.

— Я знаю, о чем говорю, — добавила Жозефина, — и уверена, что, если вы побеседуете десять минут с Бонапартом, вы меня поймете. А сейчас наблюдайте, слушайте и молчите!

Ролан отвесил поклон и отошел в сторону, решив по совету Жозефины ограничиться ролью наблюдателя.

И в самом деле, наблюдать было что.

В гостиной образовалось три кружка.

Центром первого была г-жа Бонапарт, единственная женщина в гостиной. Впрочем, состав кружка то и дело менялся: одни приходили, другие уходили.

Второй кружок собрался вокруг Тальма, там были Арно, Парсеваль-Гранмезон, Монж, Бертоле и еще несколько членов Института.

В третьем кружке, к которому только что присоединился Бонапарт, выделялись Талейран, Люсьен, адмирал Брюи note 12Не смешивать с контр-адмиралом де Брюэсом, убитым в сражении при Абукире 1 августа 1798 года. Адмирал Брюи, который вместе с Талейраном вел переговоры в преддверии 18 брюмера, умер только в 1805 году. (Примеч. автора.), Редерер, Реньо де Сен-Жан-д'Анжели, Фуше, Реаль и два-три генерала, в том числе Лефевр.

В первом кружке толковали о модах, музыке, спектаклях, во втором — о литературе, науках и драматическом искусстве, в третьем — обо всем на свете, кроме того, о чем каждому хотелось говорить.

Без сомнения, эта сдержанность была не по вкусу Бонапарту, занятому своими мыслями; поговорив минуту-другую на избитые темы, он взял под руку бывшего епископа Отёнского и уединился с ним в амбразуре окна.

— Ну что? — спросил он.

Талейран посмотрел на Бонапарта с характерным для него неповторимым выражением глаз.

— Что я говорил вам о Сиейесе, генерал?

— Вы сказали: «Ищите опоры в людях, которые называют якобинцами друзей Республики, и будьте уверены, что Сиейес во главе этих людей».

— Я не ошибся.

— Значит, он сдается?

— Более того, он уже сдался…

— И этот человек хотел меня расстрелять за то, что, высадившись во Фрежюсе, я не выдержал карантина!

— О нет, совсем не за это!

— За что же?

— За то, что вы даже не взглянули на него и не говорили с ним на обеде у Гойе.

— Признаюсь, я сделал это умышленно: терпеть не могу этого монаха-расстригу!

Бонапарт слишком поздно спохватился, что вырвавшееся у него слово, подобно мечу архангела, было обоюдоострым: если Сиейес был монахом-расстригой, то Талейран — расстригой-епископом.

Он быстро взглянул на своего собеседника; бывший епископ Отёнский улыбался приятнейшей улыбкой.

— Значит, я могу на него рассчитывать?

— Я за него ручаюсь.

— А Камбасерес, Лебрен? Вы с ними виделись?

— Я взял на себя Сиейеса как самого упорного, а с двумя другими виделся Брюи.

Адмирал Брюи, беседуя с окружающими его людьми, следил глазами за генералом и за дипломатом: он имел основания думать, что они обсуждают весьма серьезный вопрос.

Бонапарт сделал ему знак подойти.

Другой, менее опытный человек сразу повиновался бы, но Брюи поступил по-своему.

С самым равнодушным видом он обошел раза три вокруг гостиной, потом, как бы внезапно увидев Талейрана и Бонапарта, беседующих у окна, направился к ним.

— Да, Брюи — человек сильной воли, — заметил Бонапарт, который привык судить о людях не только по важным их поступкам, но и по самым незначительным.

— А главное, весьма осмотрительный, генерал, — подхватил Талейран.

— Все так, но боюсь, что понадобится штопор, чтобы вытягивать из него слова.

— О нет, теперь, примкнув к нам, он будет обо всем говорить открыто.

И действительно, подойдя к Бонапарту и Талейрану, Брюи сразу же приступил к делу.

— Я с ними повидался, они колеблются, — лаконично сказал он.

— Колеблются! Камбасерес и Лебрен колеблются? Я понимаю, еще Лебрен, литератор, человек умеренных взглядов, пуританин, но Камбасерес…

— Что поделаешь!

— А вы им не сказали, что я намерен сделать их обоих консулами?

— Нет, так далеко я не заходил, — улыбнулся Брюи.

— А почему? — поинтересовался Бонапарт.

— Да потому, что вы только сейчас сообщили мне о своих намерениях, гражданин генерал.

— Это верно, — проговорил Бонапарт, закусывая губы.

— Что ж, мне исправить свое упущение? — спросил Брюи.

— Нет, нет, — быстро ответил генерал, — а то они еще вообразят, что я в них нуждаюсь. Не хочу прибегать ни к каким уловкам. Пусть они сегодня же примут решение, а то завтра будет поздно. Я и один достаточно силен, а теперь я заполучил Сиейеса и Барраса.

— Барраса? — удивились оба участника переговоров.

— Да, Барраса, который называет меня «маленьким капралом» и не хочет снова посылать в Италию, говоря, что там я сделал свою карьеру и незачем мне туда возвращаться… Так вот, Баррас…

— Что Баррас?

— Да ничего…

Немного помедлив, Бонапарт продолжал:

— А впрочем, я могу вам это сказать! Как вы думаете, какое признание вчера за обедом сделал мне Баррас? Он сказал, что Конституция Третьего года потеряла силу, что он признает необходимость диктатуры, что он решил сойти со сцены и передать бразды правления другому. Он добавил, что потерял популярность и Республике нужны новые люди. Но догадайтесь, кому он вздумал передать свою власть!.. Держу пари, по примеру госпожи де Севинье, на сто, на тысячу, на десять тысяч, что вы не догадаетесь. Генералу Эдувилю! Это славный малый… но стоило мне поглядеть ему в лицо, как он опустил глаза. Правда, мои глаза, должно быть, метали молнии… И что же за этим последовало? Сегодня в восемь утра Баррас прилетел ко мне и застал меня в постели. Он начал рассыпаться в извинениях: вчера он, видите ли, сглупил. Поскольку лишь я один могу спасти Республику, он отдает себя в мое распоряжение, будет делать все, что мне угодно, исполнять роль, какую я ему поручу. Уверял, что в моих замыслах вполне могу рассчитывать на него… Да, на него. Пусть себе сидит у моря и ждет попутного ветра!

Господин де Талейран не мог не сострить:

— Боюсь, генерал, что ему не дождаться ветра свободы! Бонапарт покосился на бывшего епископа.

— Да, я знаю, что Баррас — ваш друг, друг Фуше и Реаля, но он никогда не был моим другом, и я ему это докажу. Вы, Брюи, вернетесь к Лебрену и Камбасересу и заключите сделку с ними!

Тут он взглянул на свои часы и нахмурился:

— Мне кажется, Моро заставляет себя ждать.

И он направился к группе гостей, окружавших Тальма. Оба дипломата проводили его глазами. Потом адмирал Брюи шепотом спросил Талейрана:

— Что вы скажете, дорогой Морис? Вот как он относится к человеку, который выдвинул его во время осады Тулона, когда он был еще простым офицером, поручил ему тринадцатого вандемьера защищать Конвент и, наконец, сделал его в возрасте двадцати шести лет главнокомандующим армией в Италии?

— Я скажу, дорогой адмирал, — отвечал г-н де Талейран с бледной и одновременно иронической улыбкой, — существуют услуги настолько важные, что за них можно отплатить только неблагодарностью.

В этот момент дверь отворилась и доложили о генерале Моро.

Его приход был настолько неожиданным, что большинство присутствующих были изумлены, услышав его имя, и все взоры устремились на дверь.

Появился Моро.

В ту пору три человека приковывали к себе внимание французов, и одним из них был Моро.

Двое других были Бонапарт и Пишегрю.

Каждый из них стал своего рода символом.

Пишегрю, после 18 фрюктидора, стал живым символом монархии.

Моро, после того как его прозвали Фабием, стал символом Республики. Бонапарт, живой символ войны, превосходил их обоих: его имя было окружено ореолом побед.

Моро был тогда в полном расцвете сил; мы сказали бы, в блеске своей гениальности, если бы решительность не была одним из признаков гения. А между тем этот знаменитый cunctator note 13Медлитель (лат.) обнаруживал крайнюю нерешительность.

Ему минуло тридцать шесть лет; он был высокого роста; лицо его выражало приветливость, спокойствие и твердость. Вероятно, он походил на Ксенофонта.

Бонапарт никогда его не видел, и он тоже до сих пор еще не встречал Бонапарта.

В то время как один из них сражался на Адидже и Минчо, другой подвизался на Дунае и на Рейне.

Увидев Моро, Бонапарт пошел ему навстречу.

— Добро пожаловать, генерал! — произнес он. На губах Моро появилась любезная улыбка.

— Генерал, — отвечал он, — вы вернулись из Египта победителем, а я возвращаюсь из Италии после крупного поражения.

Между тем гости окружили их со всех сторон: каждому хотелось посмотреть, как новый Цезарь встретит нового Помпея.

— Лично вы не были разбиты и не отвечаете за это поражение, генерал, — сказал Бонапарт. — В этом поражении виновен Жубер: если бы он прибыл к своей армии в

Италию, как только был назначен главнокомандующим, то более чем вероятно, что русские и австрийцы теми силами, которые у них тогда были, не выдержали бы его натиска; но медовый месяц удержал его в Париже! За этот роковой месяц бедняга Жубер заплатил жизнью, потому что союзники успели сосредоточить там все свои силы; после взятия Мантуи освободилось пятнадцать тысяч человек, прибывших накануне сражения, и, естественно, наши храбрые войска были раздавлены их объединенными силами!

— Увы, это так, — отозвался Моро, — численное превосходство всегда приносит победу.

— Великая истина, генерал, — воскликнул Бонапарт, — неоспоримая истина!

— А между тем, — вмешался в разговор Арно, — вы, генерал, с небольшим войском одерживали победы над крупными армиями.

— Будь вы Марием, а не автором «Мария», вы бы этого не сказали, господин поэт. Даже когда с небольшим войском я разбивал большие армии… Слушайте внимательно, молодые люди, вы, которые сегодня подчиняетесь, а завтра будете командовать!.. Всякий раз численное превосходство приносило победу!

— Мы этого не понимаем, — в один голос сказали Арно и Лефевр.

Но Моро кивнул головой, давая знать, что он понял. Бонапарт продолжал:

— Вот моя теория — в этом все военное искусство! Когда мне предстоит битва с превосходящими силами противника, я стягиваю все свои полки, обрушиваюсь с быстротой молнии на один из его флангов и опрокидываю его. Этот маневр всякий раз вносит беспорядок в ряды врага; воспользовавшись этим, я тут же атакую другой фланг, опять пуская в ход все свои силы. Таким образом я разбивал армию противника по частям и одерживал победу, которую всякий раз, как видите, приносило численное превосходство.

При последних словах гениального полководца, делившегося с гостями своей тактикой, двери распахнулись и слуга доложил, что обед подан.

— Идемте, генерал, — проговорил Бонапарт, подводя Моро к Жозефине. — Дайте руку моей жене, и прошу всех за стол!

Гости перешли из гостиной в столовую.

После обеда Бонапарт под предлогом, что хочет показать Моро великолепную саблю, привезенную из Египта, увел его в свой кабинет.

Там двое соперников провели больше часа с глазу на глаз. Что произошло между ними? Какое соглашение они подписали? Какие дали друг другу обещания? Это никому не известно.

Когда Бонапарт вернулся в гостиную, Люсьен спросил его:

— Ну, что Моро?

— Как я и предвидел, он предпочитает военную власть власти политической. Я обещал ему командование армией…

При этих словах Бонапарт улыбнулся.

— А тем временем… — продолжал он.

— Что тем временем? — допытывался Люсьен.

— Он будет командовать… Люксембургским дворцом: я не прочь сделать его тюремщиком членов Директории, прежде чем сделать победителем австрийцев…

На другой день в газете «Монитёр» появилась заметка:

«Париж, 17 брюмера. Бонапарт подарил Моро украшенную драгоценными камнями дамасскую саблю, привезенную им из Египта; она оценивается в двенадцать тысяч франков».

XXI. БАЛАНС ДИРЕКТОРИИ

Мы уже сказали, что Моро, без сомнения получивший какие-то указания, покинул домик на улице Победы и Бонапарт вернулся в гостиную.

На этом вечере все возбуждало любопытство гостей, и, конечно, от их внимания не ускользнули ни отсутствие Моро, ни то, что Бонапарт вернулся один, ни довольная улыбка на его лице.

С особым волнением наблюдали за ним Жозефина и Ролан: Моро за Бонапарта — это лишних двадцать шансов на успех! Моро против Бонапарта — это потеря добрых пятидесяти шансов!

Жозефина смотрела на мужа с такой мольбой во взоре, что, поговорив с Люсьеном, он тихонько подтолкнул брата в ее сторону.

Люсьен понял и подошел к Жозефине.

— Все хорошо, — шепнул он.

— Моро?

— Он с нами.

— Я считала, что он республиканец.

— Ему доказали, что действуют во имя блага Республики.

— А я бы сказал, что он честолюбив, — заметил Ролан. Люсьен вздрогнул и посмотрел на адъютанта.

— А ведь вы правы, — согласился он.

— Но если он честолюбив, — сказала Жозефина, — то он не даст Бонапарту захватить власть.

— Почему же?

— Да потому, что сам захочет завладеть ею.

— Это так. Но он будет ждать, пока ему преподнесут ее готовенькую, а сам не сможет стать властителем, не дерзнет захватить власть.

В это время Бонапарт подошел к гостям, обступившим, как и перед обедом, Тальма: выдающиеся люди всегда занимают в обществе центральное место.

— Что вы там рассказываете, Тальма? — спросил Бонапарт. — Я вижу, вас слушают с напряженным вниманием.

— Да, но вот пришел конец моему владычеству, — отозвался артист.

— А почему?

— Я поступаю, подобно гражданину Баррасу: отказываюсь от власти.

— Так гражданин Баррас отказывается от власти?

— Ходят слухи.

— А известно, кто будет назначен на его место?

— Строят догадки.

— Что, он ваш друг, Тальма?

— В свое время, — отвечал Тальма, отвешивая поклон, — он оказал мне честь, назвав меня своим другом.

— В таком случае, Тальма, я попрошу у вас протекции.

— Она вам обеспечена, — ответил тот с улыбкой. — Остается только узнать, для чего это вам нужно.

— Чтобы меня послали в Италию! Дело в том, что гражданин Баррас не хочет, чтобы я туда возвращался.

— Вы, конечно, знаете эту песенку, генерал?

В лес ходить — зачем, помилуй! Лавры срезаны давно note 14Перевод Г.Адлера.

— О Росций, Росций! — улыбнулся Бонапарт. — Неужели ты стал в мое отсутствие льстецом?

— Росций был другом Цезаря, генерал, и при его возвращении из Галлии он, вероятно, сказал ему что-то в этом же роде.

Бонапарт положил руку на плечо Тальма.

— Но повторил ли бы он эти слова после перехода через Рубикон?

Тальма посмотрел Бонапарту в глаза.

— Нет, — отвечал артист, — он сказал бы ему, подобно прорицателю: «Цезарь! Ид марта берегись» note 15У.Шекспир. «Юлий Цезарь», I, 2. — Перевод И.Мандельштама.

Бонапарт сунул руку за борт сюртука, словно искал что-то. Нащупав там клинок Соратников Иегу, он судорожно сжал его.

Не предчувствовал ли он заговоры Арена, Сен-Режана и Кадудаля?

В этот миг двери растворились и слуга доложил:

— Генерал Бернадот!

— Бернадот! — невольно прошептал Бонапарт. — Чего ему здесь нужно? Действительно, после возвращения Бонапарта Бернадот держался в стороне, отвечая отказом на все предложения, какие ему делал главнокомандующий или передавал через своих друзей.

Дело в том, что Бернадот уже давно разглядел в Бонапарте политического деятеля под солдатской шинелью, диктатора под мундиром главнокомандующего; хотя впоследствии он и стал королем, но в ту пору был, в противоположность Моро, искренним республиканцем.

К тому же у Бернадота имелись основания обижаться на Бонапарта.

Его военная карьера была не менее блистательной, чем карьера молодого генерала; их судьбы и в дальнейшем были сходны, но он оказался счастливей Бонапарта — он умер на троне. Правда, Бернадот не захватил королевскую власть, он был призван на престол.

Сын адвоката, проживавшего в По, Бернадот родился в 1764 году, то есть на пять лет раньше Бонапарта. Семнадцати лет он поступил добровольцем в солдаты. В 1789 году он был еще старшим сержантом. Но для этой эпохи были характерны быстрые продвижения: в 1794 году Клебер произвел его в бригадные генералы тут же, на поле битвы, победа в которой была одержана благодаря Бернадоту. Став дивизионным генералом, он с блеском принимал участие в сражениях при Флёрюсе и Юлихе, добился капитуляции Маастрихта, взял Альтдорф и прикрывал отступление Журдана под натиском армии, вдвое превосходящей численностью французскую. В 1797 году Директория приказала Бернадоту привести подкрепление в семнадцать тысяч человек к Бонапарту; то были его старые солдаты, ветераны Клебера, Марсо и Гоша, армии Самбры и Мёзы. Тогда Бернадот позабыл о соперничестве и поддержал Бонапарта всеми своими силами. Он участвовал в переправе через Тальяменто, взял Градиску, Триест, Лайбах, Идрию. Закончив кампанию, он преподнес Директории захваченные у неприятеля знамена и был назначен, быть может, против его желания, послом в Вену, меж тем как Бонапарт добился назначения на пост главнокомандующего Египетской армией.

Трехцветный флаг, водруженный над дверью французского посольства, вызвал в Вене волнения. Не добившись от правительства извинений, Бернадот вынужден был потребовать свои паспорта. Вернувшись в Париж, он был назначен Директорией военным министром. Но происки Сиейеса, которого шокировал республиканский образ мыслей Бернадота, побудили его подать в отставку; отставка была принята, и, когда Бонапарт высадился во Фрежюсе, вместо Бернадота военным министром уже три месяца был Дюбуа-Крансе.

Друзья Бернадота хотели вновь призвать его на пост военного министра после возвращения Бонапарта, но тот воспротивился. Это вызвало взаимную вражду генералов, пусть не открытую, но вполне реальную.

Появление Бернадота в гостиной Бонапарта было почти таким же необычайным событием, как и приход Моро, и победитель в битве при Маастрихте возбудил не меньшее любопытство, чем победитель в сражении при Раштатте.

Но Бонапарт на сей раз и не подумал идти навстречу вошедшему, он только повернул к нему голову, выжидая, что будет дальше.

Бернадот, ступив на порог, окинул гостиную быстрым взглядом, определил и рассмотрел группы гостей и, хотя в центре главного кружка он заметил Бонапарта, направился прямо к Жозефине. Красавица возлежала на кушетке возле камина; ее платье падало скульптурными складками, совсем как у статуи Агриппины в музее Питти. Бернадот приветствовал ее с рыцарской учтивостью, сказал ей несколько комплиментов, осведомился о ее здоровье и только тогда поднял голову и стал искать глазами Бонапарта.

В такую минуту каждая мелочь обретает немаловажное значение, и всем бросилась в глаза подчеркнутая галантность Бернадота.

Бонапарт, со свойственной ему живостью ума и проницательностью, заметил это едва ли не первым. Им овладело нетерпение, он не стал ожидать Бернадота, беседуя с окружающими его гостями, и направился к амбразуре окна. Казалось, он бросал вызов бывшему военному министру, предлагая ему последовать за собой.

Бернадот не без грации раскланивался направо и налево и, придав выражение спокойствия своему подвижному лицу, приблизился к Бонапарту, который ждал его, как борец ждет противника, выставив вперед правую ногу и крепко сжав губы.

Генералы обменялись поклонами. Однако Бонапарт не протянул руки Бернадоту, а тот не порывался ее взять.

— Это вы! — сказал Бонапарт. — Я очень рад видеть вас.

— Благодарю, генерал, — ответил Бернадот. — Я пришел сюда, потому что мне хотелось дать вам кое-какие пояснения.

— Я не сразу вас узнал.

— Но мне кажется, генерал, что доложивший обо мне слуга произнес мое имя достаточно отчетливо и громко, чтобы можно было меня узнать.

— Да, но он доложил о генерале Бернадоте.

— И что же?

— Так вот, я увидел человека в штатском, и, хотя узнал ваши черты, я не был уверен, что это именно вы.

Действительно, с недавних пор Бернадот предпочитал мундиру штатскую одежду.

— Знаете, — ответил он, усмехаясь, — я теперь точно наполовину военный: гражданин Сиейес возложил на меня заботу о реформах.

— Оказывается, для меня было совсем неплохо, что вы уже не занимали пост военного министра, когда я высадился во Фрежюсе.

— А почему?

— Ведь вы сказали, как меня уверяют, что если бы получили приказ арестовать меня за нарушение санитарных законов, то привели бы его в исполнение.

— Я это сказал и готов повторить, генерал; будучи солдатом, я всегда строго соблюдал дисциплину; став министром, я сделался рабом закона.

Бонапарт закусил губы.

— И после этого вы еще будете говорить, что вы не питаете вражды лично ко мне?

— Вражды лично к вам, генерал? — возразил Бернадот. — С какой стати? Мы с вами всегда были примерно в одинаковом ранге, я даже стал генералом раньше вас. Мои победы на Рейне хоть и не были такими блестящими, как ваши на Адидже, но принесли не меньшую пользу Республике; а когда я имел честь состоять под вашим началом в Италии, то, согласитесь, я проявил себя как помощник, преданный если не начальнику, то, во всяком случае, родине. Правда, после вашего отъезда из Египта я оказался удачливее вас: мне не приходится отвечать за целую армию, которую, если верить последним депешам Клебера, вы покинули в бедственном положении.

— Как! Депеши Клебера? Значит, Клебер писал?

— Вы этого не знаете, генерал? Директория не сообщила вам о жалобах вашего преемника? Значит, она проявила непростительную слабость! Я вдвойне рад, что пришел сюда: я смогу опровергнуть то, что вам наговорили на меня, и сообщить то, что говорят о вас.

Бонапарт вперил в Бернадота мрачный орлиный взор.

— А что говорят обо мне? — спросил он.

— Говорят, что если вы решили возвращаться, то должны были бы привести с собою армию.

— А разве у меня был флот? Или вы не знаете, что Брюэс позволил сжечь свой флот?

— И все-таки говорят, что если бы, не имея возможности доставить свои войска во Францию, вы остались бы с ними, то не повредили бы своей репутации.

— Я так и поступил бы, сударь, если бы события не призвали меня во Францию.

— Какие события, генерал?

— Ваши поражения.

— Простите, генерал, вы хотели сказать: поражения Шерера.

— В конечном итоге это ваши поражения!

— Я отвечал за генералов, командовавших нашими армиями на Рейне и в Италии, только пока я был военным министром. Давайте, генерал, перечислим победы и поражения за это время и посмотрим, какая чаша перетянет.

— Уж не для того ли вы пришли, чтобы сообщить мне, что ваши дела идут превосходно?

— Нет. Но я вам скажу, что они далеко не в таком безнадежном состоянии, как вам хотелось бы думать.

— Как мне хотелось бы! Честное слово, генерал, послушать вас, так можно подумать, что я заинтересован в том, чтобы престиж Франции упал в глазах иностранцев…

— Я этого не говорю, я сказал только, что пришел к вам, чтобы подвести с вами баланс наших побед и поражений за три месяца, и поскольку явился к вам как обвиняемый…

— Скорее уж как обвинитель.

— Сперва как обвиняемый… Итак, я начинаю.

— А я слушаю, — сказал Бонапарт, видимо глубоко уязвленный.

— Я вступил на пост военного министра тридцатого прериаля, или, если вам угодно, восьмого июня — не будем спорить о словах.

— Это значит, что мы будем спорить о важных предметах!

Бернадот продолжал, не отвечая:

— Итак, я вступил в должность военного министра восьмого июня, то есть через несколько дней после снятия осады с Сен-Жан-д'Акра.

Бонапарт закусил губы.

— Я снял осаду с Сен-Жак-д'Акра лишь после того, как разрушил укрепления.

— Клебер пишет не об этом; впрочем, это меня не касается.

И Бернадот добавил с усмешкой:

— Тогда министром был Кларк.

На минуту наступило молчание, во время которого Бонапарт хотел заставить Бернадота опустить глаза, но, видя, что это ему не удается, он повторил:

— Я слушаю вас.

Бернадот поклонился и продолжал:

— Вероятно, еще не было случая, чтобы военный министр — архив министерства может это подтвердить, — чтобы военный министр получил портфель при таких критических обстоятельствах: в стране гражданская война, неприятель у дверей, упадок духа в наших старых армиях, полная невозможность сформировать новые. Так обстояло дело вечером восьмого июня; но я уже приступил к своим обязанностям… Начиная с этого числа велась энергичная переписка с гражданскими и военными властями; мне удалось вдохнуть в них мужество и воскресить надежды. Я обращался к войскам — быть может, это была ошибка? — не как министр к солдатам, а как товарищ к товарищам; я обращался к администраторам как гражданин к согражданам. Я взывал к геройству армии и к сердцу французов и получил все, о чем просил: национальная гвардия организовалась в единодушном порыве, сформировались легионы на Рейне и на Мозеле, батальоны ветеранов, вместо прежних полков, пришли на помощь защитникам наших границ. В настоящее время наша кавалерия получила пополнение в сорок тысяч лошадей; сто тысяч рекрутов, обмундированных, вооруженных и экипированных, с криками «Да здравствует Республика!» получают знамена, под которыми они будут сражаться и побеждать…

— Однако, — не без горечи перебил его Бонапарт, — вы оправдываетесь, прославляя самого себя!

— Пусть так. Моя речь состоит из двух частей: первая — это условное оправдание, вторая — изложение бесспорных фактов. Оставим апологию и перейдем к фактам.

Семнадцатого и восемнадцатого июня — битва при Треббии. Макдональд вздумал сражаться без Моро, он переправляется через Треббию, атакует врага, разбит и отступает к Модене. Двадцатого июня — битва при Тортоне: Моро разбивает австрийского генерала Белльгарда. Двадцать второго июля крепость Алессандрия взята австрийцами и русскими. Чаша весов склоняется в сторону неудач. Тридцатого — взятие союзниками Мантуи: еще одна неудача! Пятнадцатого августа — сражение при Нови: на сей раз уже не просто неудача, а разгром! Отметьте его, генерал, это — последнее поражение.

В то время как мы терпим поражение при Нови, Массена удерживает свои позиции на линии Цуг — Люцерн и укрепляется на Аре и Рейне, а Лекурб четырнадцатого и пятнадцатого августа овладевает Сен-Готардом. Девятнадцатого — битва при Бергене: Брюн разбивает англо-русскую армию, насчитывающую сорок четыре тысячи человек, и берет в плен русского генерала Германа Двадцать пятого, двадцать шестого и двадцать седьмого того же месяца — сражение под Цюрихом: Массена разбивает австрийцев и русских, которыми командует Корсаков; Хотце и еще три австрийских генерала взяты в плен, три генерала убиты. Неприятель теряет двенадцать тысяч человек, сто пушек и весь свой обоз! Австрийцы отделены от русских и соединяются с ними только по ту сторону Констанцского озера. Тут приходит конец успехам врагов, которых они добились в начале кампании. После взятия Цюриха Франции больше не грозят нашествия иностранцев!

Тридцатого августа Молитор наносит поражение австрийским генералам Елачичу и Линкену и отбрасывает их в Гризон. Первого сентября Молитор атакует и разбивает в долине Муоты генерала Розенберга. Второго Молитор отбирает у Суворова Гларус, причем русские оставляют там своих раненых и пушки, а тысяча шестьсот человек захвачены в плен. Шестого генерал Брюн вторично разбивает англо-русские войска, находящиеся под командой герцога Йоркского. Седьмого генерал Газан овладевает городом Констанц. Девятого вы высаживаетесь близ Фрежюса.

Так вот, генерал, — продолжал Бернадот, — поскольку Франция перейдет, видимо, в ваши руки, вам следует знать, в каком состоянии мы ее вам передаем, а за неимением расписки оправдательным документом послужит теперешнее положение страны. Мы с вами сейчас делаем историю, генерал, и очень важно, чтобы те, кому когда-нибудь понадобится ее искажать, натолкнулись на опровержение Бернадота!

— Вы говорите это, генерал, имея в виду меня?

— Я имею в виду льстецов!.. Говорят, вы возвратились потому, что наши армии были уничтожены, Франция в опасности, Республика в отчаянном положении. Возможно, эти опасения и побудили вас уехать из Египта; но теперь, когда вы прибыли во Францию, ваши опасения должны рассеяться и уступить место спокойной уверенности.

— Я готов присоединиться к вашему мнению, — с достоинством отвечал Бонапарт, — и чем больше вы говорите мне о Франции как о великой и могущественной державе, тем большую благодарность я испытываю к тем, кому она обязана своим могуществом и величием.

— О! Результаты налицо, генерал! Три армии разбиты и уничтожены, русские истреблены, австрийцы побеждены и разгромлены; двадцать тысяч пленных, сто пушек, пятнадцать знамен; захвачены все обозы неприятеля, девять генералов взяты в плен или убиты; Швейцария освобождена, наши границы надежно защищены, Рейн гордо служит нам рубежом — вот итог побед Массена! Вот в каком положении Швейцария!

Англо-русская армия дважды разбита, вконец обескуражена, она бросает свою артиллерию, свои обозы, боевые припасы и продовольствие, даже женщин и детей, приплывших с англичанами, которые уже считали себя хозяевами Голландии; восемь тысяч пленных французов и голландцев возвращаются на родину; Голландия окончательно освобождена! Вот итог побед Брюна! Вот в каком положении Голландия!

Арьергард генерала Кленау вынужден сложить оружие в Вилланове: тысяча пленных, нам достаются три пушки, австрийцы отброшены за Бормиду. После сражений при Стуре и Пиньероло — четыре тысячи пленных, шестнадцать артиллерийских орудий, взята крепость Мондови, оккупирована вся местность между Стурой и Танаро. Вот итог побед Шампионне! Вот в каком положении Италия]

Двести тысяч солдат под ружьем, сорок тысяч кавалеристов! Вот итог моих трудов! Вот в каком положении Франция!

— Однако, — спросил Бонапарт ироническим тоном, — если, по вашим словам, у вас двести сорок тысяч солдат под ружьем, почему вам так нужны пятнадцать или двадцать тысяч человек, оставленных мною в Египте, которые предназначены для колонизации?

— Я требую их, генерал, не потому, что в них нуждаюсь, но потому, что боюсь, как бы с ними не стряслась беда!

— А какая беда может случиться, если ими командует Клебер?

— Клебера могут убить, генерал, а после Клебера кто там останется? Мену… Клебер и ваши двадцать тысяч человек погибли, генерал!

— То есть как погибли?

— Да! Султан пошлет войско — он владеет сушей! Англичане пошлют флот — они владеют морем! Мы не владеем ни сушей, ни морем и, оставаясь здесь, будем свидетелями потери Египта и капитуляции нашей армии.

— Вы видите все в черном цвете, генерал!

— Будущее покажет, кто из нас прав.

— Как же вы поступили бы на моем месте?

— Не знаю. Но если бы даже мне пришлось выводить войско через Константинополь, я ни за что не бросил бы тех, кого мне доверила Франция! Ксенофонт на берегах Тигра находился в еще худшем положении, чем вы на побережье Нила, однако он привел десять тысяч солдат в Ионию, а между тем эти десять тысяч не были сынами Афин, не были его согражданами — то были наемники!

Стоило Бернадоту назвать Константинополь, как Бонапарт перестал его слушать. Казалось, это упоминание породило у него новые мысли, и он отдался их течению.

Он положил руку на плечо изумленного Бернадота и заговорил с блуждающим взором, словно созерцая во мгле призрак великого неудавшегося замысла:

— Да, я думал о Константинополе, и вот почему я во чтобы то ни стало хотел взять эту крепостишку Сен-Жан-д'Акр! Со стороны это казалось вам бессмысленным упорством, бесполезной тратой людей в угоду самолюбию посредственного генерала, который боится, что ему поставят в вину неудачу. Разве я стал бы жалеть, что пришлось снять осаду с Сен-Жан-д'Акра, если бы Сен-Жан-д'Акр не был преградой на пути воплощения самого грандиозного из человеческих замыслов!.. Боже мой, да я взял бы не меньше городов, чем в свое время Александр и Цезарь! Но мне необходим был именно Сен-Жан-д'Акр! Знаете, что я сделал бы, если бы взял Сен-Жан-д'Акр?

Он устремил на собеседника пылающий взгляд, и на сей раз взор гения заставил Бернадота опустить глаза.

— Если бы я взял Сен-Жан-д'Акр, — продолжал Бонапарт и подобно Аяксу погрозил небу кулаком, — я нашел бы в городе сокровища паши и оружие для трехсот тысяч солдат; я бы поднял и вооружил всю Сирию, ведь ее население было так возмущено зверствами Джеззара, что при каждом моем штурме молило Бога о его падении. Я пошел бы на Дамаск и Алеппо; я пополнил бы свою армию за счет всех недовольных; продвигаясь по стране, я возвещал бы народам об отмене рабства и тиранического правления пашей. Я подступил бы к Константинополю с огромным воинством; я разрушил бы турецкую империю и основал бы великую империю со столицей в Константинополе, которая определила бы мое место в истории; я превзошел бы Константина и Мехмеда Второго! И под конец, быть может, я вернулся бы в Париж через Адрианополь и Вену, уничтожив Австрийскую монархию… Вот этот замысел, дорогой мой генерал, помешала мне осуществить крепостишка Сен-Жан-д'Акр!..

Бонапарт так увлекся своим неосуществившимся замыслом, что позабыл, с кем говорит, и назвал Бернадота «дорогой мой генерал»!

Бернадот был едва ли не потрясен величием картины, развернутой перед ним Бонапартом, и непроизвольно отступил на шаг.

— Да, — сказал он, — вы выдали мне свои планы. Теперь я вижу, чего вы домогаетесь на Востоке и на Западе: вам нужен трон! Что ж, почему бы нет? Рассчитывайте на меня: я готов помочь вам завоевать трон где угодно, только не во Франции! Я республиканец и умру республиканцем!

Бонапарт тряхнул головой, как бы прогоняя овладевшие им радужные мечты.

— Я тоже республиканец, — заявил он, — но вы видите, что стало с вашей республикой.

— Что из того! — воскликнул Бернадот. — Для меня имеет значение не название, не форма, а принцип! Если члены Директории уполномочат меня, я сумею защитить Республику от ее внутренних врагов, как уже защитил ее от внешних!

С этими словами Бернадот поднял глаза, его взгляд скрестился со взглядом Бонапарта.

Два обнаженных меча, ударившись друг о друга, не высекли бы такой грозной, жгучей молнии!

Уже долгое время Жозефина с тревогой наблюдала за двумя генералами.

Она прочла в их глазах взаимные угрозы.

Быстро поднявшись, она направилась к Бернадоту.

— Генерал! — произнесла она. Бернадот поклонился.

— Ведь вы в дружбе с Гойе? — спросила Жозефина.

— Он один из моих лучших друзей, сударыня, — отвечал Бернадот.

— Так вот, послезавтра, восемнадцатого брюмера, мы обедаем у него. Приходите тоже к обеду и возьмите с собой госпожу Бернадот. Я буду очень рада познакомиться с ней поближе.

— Сударыня, — ответил Бернадот, — в Древней Греции вы были бы одной из трех граций, в средние века — феей, а в наше время вы самая очаровательная женщина на свете!

И, отступив на три шага назад, он отвесил поклон, но так рассчитал, что Бонапарт не мог принять этот поклон на свой счет.

Жозефина следила глазами за уходящим Бернадотом.

Потом она повернулась к мужу:

— Ну что, — сказала она, — я вижу, с Бернадотом дело обошлось не так гладко, как с Моро?

— Предприимчив, отважен, бескорыстен, искренний республиканец, его ничем не соблазнишь! Он стоит на моем пути как преграда. Его не опрокинешь, придется его обойти!

Бонапарт вышел из гостиной, не простившись ни с кем; он поднялся к себе в кабинет. Ролан и Бурьенн последовали за ним.

Не прошло и четверти часа, как в замочной скважине тихонько повернулся ключ и дверь отворилась.

Вошел Люсьен.

XXII. ПРОЕКТ ДЕКРЕТА

Как видно, Бонапарт ждал брата. Войдя в свой кабинет, он ни разу не произнес его имени, но, храня молчание, несколько раз со все возрастающим нетерпением оглядывался на дверь. Когда наконец молодой человек появился, у Бонапарта вырвалось радостное восклицание.

Люсьен, младший брат главнокомандующего, родился в 1775 году, и в момент нашего рассказа ему было около двадцати пяти лет. Еще в 1797 году, то есть двадцати двух с половиной лет от роду, он стал членом Совета пятисот, где его, как брата Бонапарта, недавно избрали председателем.

Задуманные им проекты были как нельзя более по душе Бонапарту. Искренний и глубоко честный, убежденный республиканец, Люсьен поддерживал замыслы брата, полагая, что служит Республике, а не будущему первому консулу.

По его мнению, вторично спасти Республику мог только тот, кто уже спас ее однажды.

С такими мыслями он вошел в кабинет брата.

— Вот и ты! — воскликнул Бонапарт. — Я ждал тебя с нетерпением.

— Я так и думал, но надобно было улучить момент, чтобы ускользнуть незаметно!

— И это тебе удалось?

— Да. Тальма рассказывал какую-то историю о Марате и Дюмурье. Она меня заинтересовала, но я решил, что обойдусь без нее, и вот я здесь!

— Я только что слышал, как отъезжал какой-то экипаж. Человек, который проходил через прихожую, не видел, как ты поднимался по лестнице в мой кабинет?

— Этот человек был я. Отъезжающий экипаж был моим. Не увидев моей коляски, все подумают, что я уехал.

Бонапарт вздохнул с облегчением.

— Ну что ж, посмотрим, чем ты занимался сегодня! — спросил он.

— О, я не терял времени даром! Да!

— Готов ли декрет Совета старейшин?

— Мы составили его сегодня, и я тебе принес пока что черновик. Взгляни, не нужно ли там что-нибудь выбросить или добавить.

— Посмотрим! — воскликнул Бонапарт.

И, взяв из рук Люсьена бумагу, он стал читать:

«Статья 1. Законодательный корпус переводится в коммуну Сен-Клу; два Совета будут заседать там в обоих крылах дворца…»

— Это очень важная статья, — заметил Люсьен. — Я заставил поместить ее в самом начале, чтобы она сразу бросалась в глаза.

— Да, да, — согласился Бонапарт. И он продолжал:

«Статья 2. Они соберутся там завтра, 20 брюмера…»

— Нет, нет, — возразил он, — завтра, девятнадцатого. Бурьенн, измени дату.

И он передал бумагу секретарю.

— А ты уверен, что будешь готов восемнадцатого?

— Уверен. Фуше сказал мне позавчера: «Торопитесь, иначе я ни за что не ручаюсь».

— «Девятнадцатого брюмера», — повторил Бурьенн, возвращая бумагу генералу.

Бонапарт продолжал:

«Статья 2. Они соберутся там 19 брюмера в полдень. До этого срока и во всяком другом месте воспрещается продолжать совещания».

Он перечитал этот пункт.

— Хорошо, — одобрил он. — Никакой двусмысленности.

И стал читать далее:

«Статья 3. Генералу Бонапарту поручается привести в исполнение настоящий декрет. Он примет все надлежащие меры для обеспечения безопасности народным представителям».

Насмешливая улыбка скользнула по словно высеченным из камня губам генерала, но он не прекращал чтения:

«Генерал, командующий семнадцатой военной дивизией, гвардия Затодателъного корпуса, местная национальная гвардия, линейные войска, находящиеся в парижской коммуне, в конституционном округе и на всей территории семнадцатой дивизии, немедленно переходят под начало генерала Бонапарта и обязаны ему повиноваться».

— Прибавь, Бурьенн: «Все граждане окажут ему поддержку по первому же его требованию». Буржуа до смерти любят принимать участие в политике, и, если они могут быть нам полезны, надо доставить им это удовольствие.

Бурьенн исполнил приказание и передал бумагу генералу, который продолжал читать:

«Статья 4. Генерал Бонапарт призывается на заседание Совета, дабы получить копию настоящего декрета и принести присягу. Он будет совещаться с комиссарами-инспекторами обоих Советов.

Статья 5. Настоящий декрет будет тут же передан через курьеров Совету пятисот и Исполнительной Директории.

Он будет напечатан, расклеен и обнародован во всех коммунах Республики при посредстве чрезвычайных курьеров.

Париж…»

— Даты пока нет, — заметил Люсьен.

— Поставьте «восемнадцатое брюмера», Бурьенн. Надо, чтобы декрет захватил всех врасплох! Он будет утвержден в семь часов утра, и необходимо одновременно с утверждением, даже раньше, расклеить его по всему Парижу!

— А что, если старейшины откажутся его утвердить?

— Тем более оснований будет у нас его вывешивать, простачок! Мы будем действовать, как если бы он был утвержден!

— Нужно ли исправить также одну стилистическую погрешность, вкравшуюся в последний параграф? — с улыбкой спросил Бурьенн.

— Какую? — обиженным тоном сказал Люсьен, чье авторское самолюбие было задето.

— «Тут же», — продолжал Бурьенн. — В таких случаях говорят «тотчас же».

— Не стоит исправлять, — заметил Бонапарт. — Будьте спокойны, я стану действовать, как если бы там стояло «тотчас же».

После минутного раздумья он прибавил:

— Вот ты опасаешься, что декрет может не пройти, но я знаю очень простой способ, который обеспечит нам успех.

— Какой же?

— Надо созвать к шести часам утра членов Совета, в которых мы уверены, а к восьми часам тех, в ком не уверены. Когда соберутся преданные нам люди, — черт возьми! — нам будет обеспечено большинство голосов!

— Но как же так, одних к шести часам, других к восьми?.. — недоумевал Люсьен.

— А ты возьми двух секретарей, один из них ошибется, вот и все!

Тут он повернулся к Бурьенну.

— Пиши!

И, расхаживая по комнате, он принялся уверенно диктовать, как человек, заранее и давно все обдумавший. Временами он останавливался посмотреть, поспевает ли перо Бурьенна за его словами.

«Граждане!

Совет старейшин, носитель народной мудрости, только что утвердил настоящий декрет на основании статей 102-й и 103-й Конституционного акта.

Он возложил на меня обязанность принимать меры для обеспечения безопасности национальному представительству и в первую очередь для мгновенного его перемещения…»

Бурьенн посмотрел на Бонапарта; тот, конечно, хотел сказать: «срочного». Но генерал не обратил внимания, и секретарь оставил «мгновенного».

Бонапарт продолжал диктовать:

«Законодательный корпус найдет возможность избавить народных представителей от опасности, которая им грозит при беспорядке, царящем во всех административных учреждениях.

В таких чрезвычайных обстоятельствах он нуждается в единодушной поддержке и доверии со стороны патриотов. Объединяйтесь вокруг него! Только таким путем удастся укрепить Республику на основе гражданской свободы, всеобщего благополучия, победы и мира».

Бонапарт перечитал эту своеобразную прокламацию и кивнул головой, выражая свое удовлетворение. Потом он взглянул на часы.

— Одиннадцать, — произнес он. — Еще не поздно.

И, усевшись на место Бурьенна, он набросал несколько строк, свернул записку, запечатал ее и надписал:

«Гражданину Баррасу».

— Ролан, — сказал он, передавая записку, — возьми в конюшне лошадь или найми на площади коляску и отправляйся к Баррасу. Я назначаю ему свидание завтра в полночь. Требуется ответ.

Ролан вышел.

Через несколько минут во дворе послышался стук копыт: лошадь неслась галопом в сторону улицы Монблан.

— А теперь, Бурьенн, слушайте, — проговорил Бонапарт, когда шум затих, — завтра в полночь, независимо от того, буду я дома или нет, вы прикажете запрячь лошадей, сядете в мою карету и поедете вместо меня к Баррасу.

— Вместо вас, генерал?

— Да. Весь день он ничего не будет предпринимать, рассчитывая увидеться со мной ночью и полагая, что я хочу сделать его своим соучастником. В полночь вы явитесь к нему и скажете, что у меня разболелась голова и мне пришлось лечь в постель, но завтра я непременно буду у него в семь часов утра. Поверит он вам или нет, но, во всяком случае, он уже не сможет действовать против нас: в семь часов утра у меня под началом окажутся десять тысяч солдат.

— Хорошо, генерал. Будут еще приказания?

— На нынешний вечер нет, — отвечал Бонапарт. — Приходите завтра пораньше.

— А я? — спросил Люсьен.

— Повидайся с Сиейесом, у него в руках Совет старейшин. Принимайте с ним вместе все нужные меры. Я не хочу, чтобы его видели у меня или чтобы меня видели у него: если мы случайно потерпим крах, надо будет отречься от этого человека. Послезавтра я буду действовать на свой страх и риск и не стану брать на себя никаких обязательств.

— Что, я понадоблюсь тебе завтра?

— Приходи ночью и дай мне полный отчет.

— Ты вернешься в гостиную?

— Нет. Я буду ждать Жозефину в ее комнате. Бурьенн, мимоходом шепните ей на ухо, чтобы она как можно скорей отделалась от всей этой публики.

Жестом простившись с братом и с Бурьенном, он прошел по небольшому коридору из кабинета в комнату Жозефины и сел там; при свете алебастровой лампы он казался бледнее обычного. Он прислушивался к стуку отъезжающих экипажей.

Наконец отъехала последняя карета; через пять минут дверь отворилась и вошла Жозефина.

Она держала в руке канделябр с двумя свечами.

В двойном освещении отчетливо рисовались черты ее лица, выражавшего крайнее волнение.

— Что с тобой? — спросил Бонапарт.

— Я боюсь… — отвечала Жозефина.

— Кого? Этих болванов, членов Директории, или адвокатов из двух Советов? Оставь! В Совете старейшин у меня Сиейес, в Совете пятисот — Люсьен.

— Так, значит, все идет хорошо?

— Превосходно!

— Но ты велел мне передать, что ждешь меня в моей спальне, и я боялась услышать от тебя дурные новости!..

— Да будь у меня дурные новости, разве я стал бы тебе их сообщать?

— Как это утешительно!

— Успокойся, у меня только хорошие новости, но я решил привлечь тебя к участию в заговоре.

— Чего же ты хочешь?

— Садись сюда и пиши Гойе!

— Что мы не придем к нему обедать?

— Нет, чтобы он пришел с женой к нам завтракать. Мы с ним такие любящие друзья, что не наглядимся друг на друга!

Жозефина уселась за миниатюрный секретер розового дерева.

— Диктуй, — сказала она, — я буду писать.

— Вот так так! Это чтобы узнали мой стиль! Полно! Ты лучше меня умеешь писать прелестные приглашения, перед которыми никто не устоит.

Жозефина улыбнулась, выслушав этот комплимент, подставила лоб Бонапарту, горячо поцеловавшему ее, и стала писать; приводим это послание дословно:

«Гражданину Гойе, президенту Исполнительной Директории Французской Республики…»

— Так хорошо?

— Отлично. Ему недолго носить этот титул, так уж не будем скупиться.

— Но ему ничто не грозит?

— Я сделаю все, что он захочет, если он сделает то, чего я хочу! Продолжай, мой друг!

Жозефина снова взялась за перо и написала следующее:

«Приходите завтра, любезный Гойе, с Вашей супругой к восьми часам утра позавтракать со мной. Не вздумайте отказываться! Мне хочется поговорить с Вами на весьма интересные темы.

До свидания, мой дорогой Гойе! Не сомневайтесь в моей искренней дружбе!

Ла Пажери-Бонапарт».

— Я написала «завтра», — сказала Жозефина, — и мне придется проставить на письме «семнадцатое брюмера».

— И ты не солжешь, — заметил Бонапарт, — сейчас ровно полночь. Действительно, еще один день канул в бездну времен: часы на стене пробили двенадцать.

Бонапарт внимал ударам, серьезный и задумчивый. Оставалось только двадцать четыре часа до торжественного дня, к которому он готовился добрый месяц, о котором он мечтал целых три года!

Сделаем же то, чего так бы хотелось ему: перескочим через двадцать четыре часа, остающиеся до дня, о котором история еще не вынесла своего суда, и посмотрим, что происходило в семь часов утра в различных местах Парижа, где события, о каких мы сейчас расскажем, должны были вызвать чрезвычайное впечатление.

XXIII. «ALEAJACTAEST» note 16«Жребий брошен» (лат.)

В семь часов утра министр полиции Фуше вошел в кабинет Гойе, президента Директории.

— О! — воскликнул, увидев его, Гойе. — Какие события произошли, господин министр полиции, что я имею удовольствие видеть вас у себя так рано?

— Вы еще не знакомы с декретом? — спросил Фуше.

— С каким декретом? — удивился почтенный Гойе.

— Декретом Совета старейшин.

— Когда он был издан?

— Сегодня ночью.

— Так, значит, Совет старейшин теперь собирается по ночам?

— Да, в случае крайней необходимости.

— О чем же идет речь в этом декрете?

— Он переносит заседания Законодательного корпуса в Сен-Клу.

Гойе почувствовал всю силу удара. Он понял, какие выгоды извлечет из этого перемещения предприимчивый гений Бонапарта.

— А давно ли, — спросил Гойе, — министр полиции превратился в курьера Совета старейшин?

— Вы заблуждаетесь, гражданин президент, — отвечал бывший член Конвента, — сегодня утром я на высоте своего положения как никогда; я пришел вам сообщить о событии, которое может иметь самые серьезные последствия.

Фуше, еще не уверенный в успехе заговора, затеянного на улице Победы, был не прочь на всякий случай обеспечить себе возможность возвращения в Люксембургский дворец.

Но Гойе, при всей своей доверчивости порядочного человека, слишком хорошо знал Фуше, чтобы дать себя одурачить.

— Надобно было еще вчера сообщить мне о декрете, гражданин министр, а не сегодня утром, ведь вы приносите мне это известие лишь на несколько минут раньше официального сообщения, которое я вот-вот получу.

И действительно, в этот миг появился секретарь и доложил президенту, что прибыл курьер, посланный инспекторами дворца Старейшин, и просит разрешения передать послание.

— Пусть войдет! — бросил Гойе.

Вошел курьер и вручил президенту письмо. Тот быстро распечатал его и прочитал:

«Гражданин президент!

Комиссия спешит поставить Вас в известность о декрете, которым резиденция Законодательного корпуса переносится в Сен-Клу.

Декрет будет Вам послан. Но в настоящий момент мы заняты проведением различных мер по обеспечению безопасности.

Мы приглашаем Вас явиться на заседание Комиссии старейшин. Вы встретите там Сиейеса и Дюко.

С братским приветом.

Барийон, Фарг, Корне».

— Хорошо, — сказал Гойе курьеру, отсылая его движением руки.

Курьер вышел.

Гойе повернулся к Фуше.

— О! — воскликнул он. — Заговор идет полным ходом: мне сообщают о декрете, но не посылают его! К счастью, вы мне скажете, в каких выражениях он составлен.

— Но я ничего не знаю, — ответил Фуше.

— Как? Происходит заседание Совета старейшин, и вам, министру полиции, ничего не известно? А между тем это чрезвычайное заседание, которое выносит важное постановление!

— Нет, мне было известно о заседании, но я не смог там присутствовать.

— И у вас на нашлось секретаря-стенографа, который мог бы записать все до последнего слова и принести вам протокол заседания? Ведь, по всей вероятности, на этом заседании решалась судьба Франции!.. Ах, гражданин Фуше, вы весьма неумелый министр полиции или, вернее, более чем ловкий!

— Будут у вас какие-нибудь распоряжения? — спросил Фуше.

— Никаких, гражданин министр! — отвечал президент. — Если Директория найдет нужным давать распоряжения, она выберет людей, достойных доверия. Можете возвращаться к тем, кто вас послал! — прибавил он, поворачиваясь спиной к своему собеседнику.

Фуше вышел. Гойе тотчас же позвонил. Появился секретарь.

— Пойдите к Баррасу, к Сиейесу, к Дюко и к Мулену и попросите их немедленно прийти ко мне… Да! Сначала попросите госпожу Гойе заглянуть сюда и принести письмо госпожи Бонапарт, в котором она приглашает нас на завтрак.

Через пять минут вошла г-жа Гойе в парадном платье, с письмом в руках. Их пригласили к восьми часам утра. Часы уже пробили половину восьмого, и приходилось торопиться: до улицы Победы было не менее двадцати минут езды.

— Вот, мой друг, — сказала г-жа Гойе, протягивая мужу письмо. — Нас ждут к восьми часам.

— Да, — ответил Гойе, — но меня беспокоит не час, а день.

И, взяв письмо из рук жены, он перечитал его.

«Приходите завтра, любезный Гойе, с Вашей супругой к восьми часам утра позавтракать со мной. Не вздумайте отказываться! Мне хочется поговорить с Вами на весьма интересные темы».

— О! — воскликнул он. — Теперь уже нет сомнений!

— Ну что, мой друг, поедем? — спросила г-жа Гойе.

— Ты поедешь, а я нет. Тут произошло одно событие, к которому гражданин Бонапарт, вероятно, имеет прямое отношение. Из-за этого мне и моим коллегам придется остаться в Люксембургском дворце.

— Важное событие?

— Возможно.

— Тогда я остаюсь с тобой!

— Нет. Здесь ты мне ничем не можешь помочь. Отправляйся к госпоже Бонапарт. Может быть, я чересчур подозрителен, но если случится что-нибудь из ряда вон выходящее, что тебя встревожит, дай мне знать любым способом. Придумай что-нибудь — я пойму с полуслова.

— Хорошо, мой друг, я ухожу и надеюсь быть тебе полезной.

— Ступай.

В этот момент вернулся секретарь.

— Генерал Мулен идет следом за мной, — доложил он. — Гражданин Баррас в ванне, но скоро будет. А граждане Сиейес и Дюко ушли в пять часов утра и еще не возвращались.

— Вот двое изменников! — вскричал Гойе. — А Баррас только одурачен.

И, поцеловав жену, он добавил:

— Ступай, ступай!

Выходя из кабинета, г-жа Гойе чуть не столкнулась с генералом Муленом. Вспыльчивый генерал, казалось, был вне себя от ярости.

— Прошу прощения, гражданка, — буркнул он и тут же устремился в кабинет Гойе.

— Ну что, — спросил он, — вы знаете, президент, что творится?

— Нет, но кое-что подозреваю.

— Законодательный корпус переведен в Сен-Клу!.. Генералу Бонапарту поручено привести декрет в исполнение, и он поставлен во главе вооруженных сил!

— А! Вот в чем дело! — воскликнул Гойе. — Ну что ж, нам надо собраться всем вместе и дать отпор!

— Вы слышали, Сиейеса и Роже Дюко нет во дворце!

— Черт возьми! Они в Тюильри! Но Баррас в ванне, бежим к Баррасу! Директория может выносить постановления, когда налицо большинство ее членов. Нас трое. Повторяю, дадим отпор!

— Пошлем сказать, чтобы Баррас сейчас же пришел к нам!

— Нет, пойдем к нему сами, пока он еще в ванне! Двое членов Директории поспешно направились в покои Барраса.

Они, действительно, застали его в ванной и настояли, чтобы он их впустил.

— Что нового? — спросил при виде их Баррас.

— Вы знаете?

— Ровным счетом ничего.

Они рассказали ему все, что знали сами.

— А! — воскликнул Баррас. — Теперь мне ясно!

— Что такое?

— Так вот почему он не пришел ко мне вчера ночью!

— Кто?

— Да Бонапарт!

— Вы ждали его к себе вчера ночью?

— Он сообщил через своего адъютанта, что будет у меня между одиннадцатью и двенадцатью.

— И не явился?

— Нет. Он послал ко мне в своем экипаже Бурьенна сказать, что у него разболелась голова и ему пришлось лечь в постель. Он добавил, что сегодня рано утром будет у меня.

Представители Директории переглянулись.

— Все ясно! — вскричали он.

— Тогда я отправил на разведку моего секретаря Болло, очень толкового малого, — продолжал Баррас.

Он позвонил, появился слуга.

— Как только вернется гражданин Болло, пошлите его ко мне!

— Он уже во дворе, выходит из коляски.

— Пусть поднимется! Пусть войдет! Болло уже был у дверей.

— Ну что? — буквально в один голос спросили его все три члена Директории.

— Так вот, генерал Бонапарт в парадном мундире вместе с генералами Бёрнонвилем, Макдональдом и Моро направляется в Тюильри; там во дворе его ждут десять тысяч солдат.

— Моро?.. Моро с ним! — вырвалось у Гойе.

— По правую руку.

— Я всегда говорил, — выпалил Мулен грубо, по-солдатски, — что Моро — это… всего лишь шлюха!

— Вы по-прежнему намерены сопротивляться, Бар-рас? — спросил Гойе.

— Да, — отвечал Баррас.

— Ну, так одевайтесь и спешите к нам, в зал заседаний!

— Ступайте, — сказал Баррас, — я Сейчас приду. Двое членов Директории направились в зал заседаний. Прошло десять минут, а Барраса все не было.

— Нам следовало подождать, пока Баррас оденется, — заявил Мулен. — Если Моро шлюха… то Баррас просто б…!

Два часа спустя они все еще ждали Барраса.

После них в ванную ввели Талейрана и Брюи, беседуя с которыми Баррас позабыл, что его ждут.

Но посмотрим, что происходило на улице Победы.

Против обыкновения, в семь часов утра Бонапарт уже встал и у себя в кабинете в парадном мундире ожидал своих сподвижников.

Вошел Ролан.

Бонапарт был совершенно спокоен, как всегда накануне сражения.

— Что, еще никто не приходил, Ролан? — спросил он.

— Нет, генерал, — ответил молодой человек, — но я только что слышал, как подъехал экипаж.

— Я тоже, — сказал Бонапарт.

В этот момент доложили:

— Гражданин Жозеф Бонапарт и гражданин генерал Бернадот.

Ролан спросил взглядом Бонапарта, остаться ему или уйти.

Ему велено было остаться.

Ролан замер возле книжного шкафа, как часовой на своем посту.

— А! — воскликнул Бонапарт, увидав Бернадота, как и третьего дня, в штатском. — Вам, я вижу опротивел мундир, генерал!

— Вот еще! — возразил Бернадот. — С какой стати, черт возьми, мне быть в мундире в семь часов утра, когда я не на службе?

— Но вы скоро будете.

— Ведь я в отставке.

— Да. Но я вас снова принимаю на службу!

— Вы?

— Да, я.

— От имени Директории?

— Да разве еще существует Директория?

— Как? Ее больше нет?!

— Разве по дороге сюда вы не видели солдат, что выстроились вдоль улиц, ведущих к Тюильри?

— Я их видел и, признаться, удивился.

— Это мои солдаты!

— Простите, — возразил Бернадот, — я думал, что это защитники Франции.

— Да разве Франция и я не одно и то же?

— Я этого не знал, — холодно бросил Бернадот.

— Я вижу, сейчас вы сомневаетесь, ну, так сегодня вечером вы в этом удостоверитесь. Слушайте, Бернадот, настал великий час! Решайтесь!

— Генерал, — ответил Бернадот, — в настоящий момент я, к счастью, простой гражданин. Позвольте же мне остаться простым гражданином.

— Берегитесь, Бернадот: кто не со мной, тот против меня!

— Генерал, взвешивайте свои слова! Вы сказали мне: «Берегитесь!» Если это угроза, то я не боюсь угроз!

Бонапарт спохватился и взял его за руки.

— Да, я это знаю, вот почему я непременно хочу, чтобы вы были со мной! Я вас не только уважаю, Бернадот, но и люблю. Я оставляю вас здесь с Жозефом. Ведь вы женаты на родных сестрах. Черт побери! Своякам не подобает ссориться.

— А вы куда направляетесь?

— Как истый спартанец, вы строго соблюдаете законы, не так ли? Вот посмотрите декрет, изданный сегодня ночью Советом старейшин, он вверяет мне незамедлительно командование вооруженными силами Парижа. Как видите, — прибавил Бонапарт, — я имел основания сказать, что встреченные вами солдаты мои: ведь я ими командую.

И он передал Бернадоту заверенную копию декрета, изданного в шесть часов утра.

Бернадот прочитал его от первой до последней строчки.

— Я ничего не имею против, — заявил он. — Стойте на страже народного представительства, и все честные граждане будут с вами!

— В таком случае вы должны быть со мной!

— Позвольте мне, генерал, подождать еще двадцать четыре часа, — я хочу посмотреть, как вы будете осуществлять свои полномочия.

— Это дьявол, а не человек! — бросил Бонапарт.

Он взял за руку Бернадота и заставил его отойти на несколько шагов от Жозефа.

— Бернадот, — продолжал он, — я хочу с вами объясниться совершенно откровенно!

— А зачем? — возразил Бернадот. — Ведь я не на вашей стороне.

— Что из того! Вы зритель, а мне хочется, чтобы зрители убедились, что я не мошенничаю в игре.

— Вы не требуете, чтобы я сохранил ваши слова в тайне?

— Нет.

— Вы хорошо делаете, а то я не стал бы слушать ваши признания.

— О! Я буду краток!.. Вашу Директорию все ненавидят, ваша Конституция потеряла силу. Надо положить этому конец и создать правительство, которое придерживалось бы иных принципов. Вы не отвечаете?

— Я хочу послушать, что вы еще скажете.

— Что я еще скажу? Ступайте и наденьте свой мундир. Я больше не могу вас ждать. Вы явитесь в Тюильри и присоединитесь ко мне и ко всем нашим товарищам.

Бернадот покачал головой.

— Вы думаете, что можете рассчитывать на Моро, на Бёрнонвиля и на Лефевра? — продолжал Бонапарт. — Посмотрите-ка в окно. Кого вы там видите… вон там? Моро и Бёрнонвиля! Что до Лефевра, — я его сейчас не вижу, но убежден, что не сделаю и ста шагов, как повстречаюсь с ним… Ну что, вы решаетесь?

— Генерал, — отвечал Бернадот, — я не из тех людей, которые следуют чужим примерам, тем более дурным! Пусть Моро, Бёрнонвиль и Лефевр поступают как им угодно, а я буду исполнять свой долг!

— Итак, вы решительно отказываетесь присоединиться ко мне в Тюильри?

— Я не хочу быть участником мятежа!

— Мятеж! Мятеж! А против кого! Против кучки олухов, которые с утра до ночи кляузничают в своем логове!

— Эти олухи, генерал, в настоящий момент являются представителями закона. Они под охраной Конституции; их жизнь для меня священна!

— Обещайте мне только одно, железный вы человек!

— Что именно?

— Что вы останетесь в стороне.

— Я остаюсь в стороне, пока я простой гражданин, но…

— Что еще за «но»!.. Я вам откровенно сказал все, теперь ваша очередь!

— Но если Директория прикажет мне действовать, я пойду против нарушителей порядка, кто бы они ни были!

— Вот как! Да уж не думаете ли вы, что я честолюбив? — спросил Бонапарт.

Бернадот усмехнулся.

— Я это подозреваю, — сказал он.

— О! Честное слово, вы меня не знаете! — возразил Бонапарт. — Мне опротивела политика, и я желаю только одного — мира. Ах, мой милый, мне бы Мальмезон с пятьюдесятью тысячами ливров дохода, и я откажусь от всего на свете! Вы мне не верите? Я вас приглашаю: приезжайте туда через три месяца, и если вам по нутру пастушеские нравы, мы с вами будем наслаждаться идиллией на лоне природы… А теперь до свидания! Я оставляю вас с Жозефом и, несмотря на ваш отказ, жду вас в Тюильри… Слышите, наши друзья выражают нетерпение.

На улице кричали: «Да здравствует Бонапарт!»

Бернадот слегка побледнел. Бонапарт заметил это.

«Ах, — прошептал он, — он мне завидует… Я ошибался: это не спартанец, это афинянин!»

Бонапарт сказал правду: его сторонники бурно выражали нетерпение.

Декрет был вывешен какой-нибудь час тому назад, а между тем в гостиной, в передней и во дворе особняка уже собралось множество народа.

Первым, кого встретил Бонапарт на верхней площадке лестницы, был его соотечественник полковник Себастиани, командовавший девятым драгунским полком.

— А! Это вы, Себастиани! — воскликнул Бонапарт. — А ваши солдаты?

— В боевом порядке на улице Победы, генерал!

— И хорошо настроены?

— Полны энтузиазма! Я велел раздать им десять тысяч зарядов, которые находились у меня на складе.

— Так. Но их можно было взять со склада только с разрешения коменданта Парижа. Вы знаете, Себастиани, что вы сожгли свои корабли?

— Возьмите меня в свою ладью, генерал! Я верю в вашу счастливую звезду!

— Ты принимаешь меня за Цезаря, Себастиани?

— Честное слово, вас трудно отличить друг от друга… К тому же у вас во дворе я видел десятка четыре офицеров разного рода войск. Директория уж год как не платит им жалованья, и они прозябают в отчаянной нужде. Все они надеются только на вас, генерал, и готовы за вас умереть!

— Хорошо. Иди к своему полку и распрощайся с ним!

— Распрощаться? Как это так, генерал?

— Я даю тебе вместо полка бригаду. Ступай, ступай! Себастиани поспешил уйти. Бонапарт спустился по лестнице. Внизу он встретил Лефевра.

— Вот и я, генерал, — сказал он.

— Ты?.. А где же семнадцатая дивизия?

— Я жду своего назначения, тогда я смогу действовать.

— А разве ты не получил назначения?

— Получил от Директории. Но я не изменник, поэтому сегодня я подал в отставку, чтобы они больше не рассчитывали на меня.

— И ты явился получить новое назначение, чтобы я мог на тебя рассчитывать?

— Вот именно.

— Живо, Ролан, бланк приказа! Проставь там имя генерала, чтобы мне оставалось только подписать. Я сделаю это на луке седла.

— Так будет вернее всего! — заметил Лефевр.

— Ролан!

Молодой человек, уже ринувшийся исполнять распоряжение, вернулся к генералу.

— Заодно возьми на камине, — понизив голос, сказал Бонапарт, — пару двуствольных пистолетов и принеси мне. Еще неизвестно, что может случиться.

— Да, генерал, — ответил Ролан. — Впрочем, я буду при вас.

— Если только мне не понадобится послать тебя на смерть в другое место.

— Правильно, — отозвался адъютант. И он побежал выполнять поручения. Бонапарт двинулся было дальше, но вдруг заметил в коридоре какую-то тень.

Узнав Жозефину, он устремился к ней.

— Боже мой! — воскликнула она. — Так, значит, тебе угрожает опасность!..

— Откуда ты это взяла?

— Я слышала приказ, который ты дал Ролану.

— Так тебе и надо! Вот что значит подслушивать у дверей!.. А что Гойе?

— Он не пришел.

— А его жена?

— Она здесь.

Отстранив рукой Жозефину, Бонапарт вошел в гостиную. Там стояла в одиночестве г-жа Гойе; ему бросилась в глаза ее бледность.

— Что такое? — обратился он к ней без всяких церемоний. — Президент не пришел?

— Он никак не мог, генерал, — ответила г-жа Гойе. Бонапарт чуть не выдал своей досады.

— Он непременно должен прийти, — заявил он. — Напишите ему, что я его жду. Я прикажу отнести ему письмо.

— Спасибо, генерал, — сказала г-жа Гойе, — со мной здесь мои слуги, — я сама их пошлю.

— Пишите, моя дорогая, пишите, — сказала Жозефина. И она предложила жене президента перо, чернила и бумагу.

Бонапарт стал позади г-жи Гойе, намереваясь прочитать письмо через ее плечо.

Она пристально взглянула на него.

Он поклонился и отступил на шаг.

Написав письмо, г-жа Гойе сложила его и стала искать воск, чтобы запечатать, но — случайность или преднамеренность? — на столе оказались только облатки.

Запечатав письмо облаткой, она позвонила. Вошел слуга.

— Передайте это письмо Контуа, — приказала г-жа Гойе, — и пусть он немедленно отнесет его в Люксембургский дворец.

Бонапарт следил глазами за слугой, вернее, за письмом, пока не затворилась дверь.

— Я сожалею, — обратился он к г-же Гойе, — что не смогу завтракать с вами, но если господин президент загружен делами, то у меня тоже их достаточно. Вы позавтракаете с моей женой. Приятного аппетита!

С этими словами Бонапарт вышел. В прихожей он встретился с Роланом.

— Вот приказ, — сказал Ролан, — а вот перо. Бонапарт взял перо и, положив бланк на отворот шляпы адъютанта, расписался. Затем Ролан вручил генералу два пистолета.

— Ты их проверил? — спросил Бонапарт.

Ролан улыбнулся:

— Не беспокойтесь, я за них отвечаю. Бонапарт сунул пистолеты за пояс.

— Хотелось бы мне знать, что она написала мужу, — пробормотал он.

— Сейчас я скажу вам, генерал, все от слова до слова.

— Ты, Бурьенн?

— Да! Она написала следующее: «Ты хорошо сделал, что не пришел, мой друг: судя по всему, что здесь происходит, тебе готовилась западня. Скоро я буду с тобой».

— Ты распечатал письмо?

— Генерал, однажды Секст Помпеи угощал обедом Антония и Лепида на своей галере. К нему подошел его вольноотпущенник и сказал: «Хочешь, я сделаю тебя властителем мира?» — «Каким образом?» — «Очень просто, я перережу канат твоей галеры, и Антоний и Лепид станут твоими пленниками». — «Надо было это сделать, ни слова не говоря мне, — возразил Секст, — а теперь под страхом смерти я запрещаю тебе это!» Мне вспомнились эти слова, генерал: «Надо было это сделать, ни слова не говоря мне».

Бонапарт на минуту задумался, потом, словно очнувшись, сказал:

— Ты ошибаешься, Бурьенн: на галере Секста вместе с Лепидом находился Октавиан, а не Антоний.

И он вышел во двор, сделав Бурьенну упрек только в недостаточном знании истории.

Едва генерал появился на крыльце, как двор огласился криками: «Да здравствует Бонапарт!»; они были подхвачены драгунами, стоявшими у ворот.

— Счастливое предзнаменование, генерал! — заметил Ролан.

— Да. Скорей передай приказ Лефевру, и если у него нет лошади, пусть возьмет одну из моих. Назначаю ему свидание во дворе Тюильри!

— Там уже находится его дивизия.

— Тем более ему необходимо быть там. Оглядевшись по сторонам, Бонапарт увидел Бёрнонвиля и Моро; слуги держали за поводья их лошадей. Он приветствовал генералов, но скорее как повелитель, чем как товарищ.

Заметив, что генерал Дебель в штатском, Бонапарт спустился с крыльца и подошел к нему.

— Почему вы в штатском? — спросил он.

— Генерал, меня ни о чем не предупредили, — ответил Дебель, — я случайно проходил по улице, увидел толпу людей у вашего особняка и вошел, опасаясь, что вам грозит опасность.

— Идите и скорей наденьте мундир!

— Да я живу на другом конце Парижа и не успею. И тут он сделал шаг в сторону.

— Что вы намерены делать?

— Будьте спокойны, генерал.

Дебель заметил конного артиллериста, который был примерно одного с ним роста.

— Слушай, любезный, — обратился он к солдату, — я генерал Дебель. По приказу генерала Бонапарта дай мне свой мундир и лошадь. На сегодняшний день я освобождаю тебя от службы. Вот тебе луидор, выпей за здоровье главнокомандующего! Завтра ты придешь ко мне и получишь обратно мундир и коня. Я живу на улице Шерш-Миди, дом номер одиннадцать.

— И мне ничего за это не будет?

— Будет: тебя сделают бригадиром.

— Слушаюсь, — отозвался артиллерист.

Он передал генералу Дебелю свой мундир и подвел к нему коня.

Между тем Бонапарт услышал голоса где-то наверху. Он поднял голову и увидел в окне Жозефа и Бернадота.

— В последний раз, генерал, — спросил он, — вы идете со мной?

— Нет! — отрезал Бернадот. И он добавил вполголоса:

— Вы сказали мне сегодня, чтобы я остерегался?

— Сказал.

— Ну, так я, в свою очередь, говорю вам: берегитесь!

— Чего?

— Вы направляетесь в Тюильри?

— Конечно.

— Но от Тюильри два шага до площади Революции!

— Ба! — воскликнул Бонапарт. — Гильотина была перенесена к заставе Трона.

— Что из того? Пивовар Сантер по-прежнему ведает Сент-Антуанским предместьем, а он друг Мулена.

— Сантер предупрежден, что если он сделает хоть шаг против меня, то будет расстрелян. Вы идете?

— Нет.

— Ну как вам угодно! Вы не хотите связать свою судьбу с моей, но я не отделяю моей судьбы от вашей. — Коня! — приказал он стремянному.

Ему подвели коня.

Тут он заметил в своем окружении рядового артиллериста.

— Ты что тут делаешь среди золотых эполет? Артиллерист засмеялся:

— Вы не узнаете меня, генерал?

— Ах, клянусь честью, это вы, Дебель! У кого же вы взяли коня и мундир?

— Вот у того артиллериста, видите, он пеший и в одной рубахе! Вам придется подписать еще один приказ — на звание бригадира.

— Вы ошибаетесь, Дебель: два приказа, один на звание бригадира, другой — на звание дивизионного генерала… Вперед, господа! Мы направляется в Тюильри!

И по обыкновению, склонившись над гривой коня, держа левой рукой слабо натянутый повод и опершись правой на бедро, опустив голову, с задумчивым взором, устремленным вдаль, он сделал первые шаги на славном и вместе с тем роковом пути, который должен был привести его к ступеням трона… и на остров Святой Елены.

XXIV. ВОСЕМНАДЦАТОЕ БРЮМЕРА

Выехав из ворот на улицу Победы, Бонапарт увидел драгунов Себастиани, выстроившихся в боевом порядке.

Он обратился было к ним с речью, но они прервали его при первых же словах.

— Не надо нам объяснений! — закричали они. — Мы знаем, что вы хотите только блага Республике! Да здравствует Бонапарт!

И под крики «Да здравствует Бонапарт!» шествие проследовало по улицам Парижа до Тюильри.

Генерал Лефевр, верный своему слову, ожидал у ворот дворца.

Когда Бонапарт подъехал к Тюильри, он был встречен теми же приветственными возгласами, какие сопровождали его во все время пути.

Но вот он выпрямился и покачал головой. Быть может, его уже не удовлетворяли крики «Да здравствует Бонапарт!», и ему мечталось услышать «Да здравствует Наполеон!».

Он остановился перед войском, окруженный многочисленной свитой, и прочитал вслух декрет Совета старейшин о том, что заседания Законодательного корпуса переносятся в Сен-Клу и ему, Бонапарту, вверяется командование вооруженными силами.

Затем, подготовив свою речь заранее или импровизируя (Бонапарт никого не посвящал в эту тайну), вместо воззвания, продиктованного им третьего дня Бурьенну, он произнес следующее: . . — Солдаты!

Совет старейшин на чрезвычайном заседании вверил мне надзор над городом и командование армией.

Я взял на себя и то и другое, чтобы способствовать проведению мер, какие решил принять Совет исключительно для блага народа.

Последние два года Республика страдает от дурного управления. Вы надеялись, что мое возвращение положит конец бедствиям страны. Вы так единодушно приветствовали меня, что я должен был взять на себя обязательства, которые я и выполняю. Вы также выполните свои обязательства и поможете своему генералу, проявляя энергию, твердость и доверие, какие вы обнаруживали столько раз!

Свобода, победа и мир снова поднимут престиж Французской республики в Европе, утраченный ею из-за измен и нелепой политики!

Солдаты бешено аплодировали. Это было объявление войны Директории, а солдаты всегда рукоплещут объявлению войны.

Генерал соскочил с коня при неумолкающих криках «браво!».

Он вошел в Тюильри.

Во второй раз он переступил порог дворца династии Валуа, чьи стены не защитили корону и голову последнего из Бурбонов.

Рядом с ним шагал гражданин Редерер.

Узнав его, Бонапарт невольно вздрогнул.

— Гражданин Редерер, — сказал он, — вы были здесь утром десятого августа.

— Да, генерал, — ответил будущий граф Империи.

— Это вы дали Людовику Шестнадцатому совет явиться в Национальное собрание.

— Да.

— Дурной совет, гражданин Редерер! Я не последовал бы ему!

— Мы даем советы в зависимости от того, с кем имеем дело. Я не дал бы генералу Бонапарту совета, который я дал королю Людовику Шестнадцатому. После бегства в Варенн и после двадцатого июня трудно было спасти короля!

Они подошли к окну, выходившему в сад Тюильри. Бонапарт остановился и схватил Редерера за руку.

— Двадцатого июня, — проговорил он, — я стоял вон там (и он показал пальцем на береговую террасу), за третьей липой. В открытом окне я видел беднягу-короля в красном колпаке. Он выглядел таким подавленным, что мне стало его жаль.

— И что же вы сделали?

— О, ничего, что я мог сделать? Ведь я был всего лейтенантом артиллерии! Но меня так и подмывало войти, как другие, во дворец и шепнуть королю: «Сир! Дайте мне четыре пушки, и я берусь рассеять весь этот сброд!»

Что произошло бы, если б лейтенант Бонапарт поддался искушению и, радостно встреченный Людовиком XVI, рассеял бы «этот сброд», то есть парижан? Расстреляв народ 20 июня в защиту короля, смог ли бы он 13 вандемьера сделать то же в защиту Конвента?

Пока бывший прокурор-синдик, погруженный в раздумье, быть может, мысленно уже набрасывал первые строчки своей «Истории Консульства», Бонапарт в сопровождении всех примкнувших к нему и своего штаба предстал перед Советом старейшин.

Когда улегся шум, вызванный приходом этой толпы, председатель зачитал генералу декрет, облекавший его военной властью. Затем он предложил Бонапарту принести клятву.

— Тот, кто, обещая родине победу, всякий раз исполнял свое слово, — добавил председатель, — конечно, свято сдержит свое новое обещание служить ей и хранить верность!

Бонапарт простер руку и торжественно произнес:

— Клянусь!

Все генералы, находившиеся в его свите, вслед за ним произнесли, каждый от своего имени:

— Клянусь!

Еще не отзвучали слова клятвы, как Бонапарт заметил секретаря Барраса, того самого Болло, которого член Директории утром хвалил своим коллегам. Молодой человек явился сюда только для того, чтобы дать отчет о происходящем своему патрону, но Бонапарт заподозрил, что тот выполняет некое секретное поручение Барраса.

Генерал решил перехватить инициативу и подошел к Болло.

— Вы пришли сюда от имени Директории? — спросил он. И, не давая Болло ответить, он продолжал:

— Что они сделали с Францией, которая была на вершине славы, когда я ее покидал? Тогда царил мир, а теперь война! Тогда мы были победителями, а теперь терпим поражения! Тогда были миллионы, привезенные из Италии, а теперь всюду грабежи и нищета! Что стало со ста тысячами французов, которых я всех знал по имени! Они погибли!

Разумеется, эти слова непосредственно не относились к секретарю Барраса, но Бонапарту хотелось их сказать, нужно было их сказать, и ему было безразлично, к кому он обращается.

Но, быть может, даже с его точки зрения, было бы лучше, если бы он сказал их человеку, способному ответить ему.

Поднялся Сиейес.

— Граждане, — произнес он, — члены Директории Мулен и Гойе просят допустить их в собрание.

— Они больше не члены Директории, — заявил Бонапарт, — поскольку она уже не существует!

— Но они еще не подали в отставку, — возразил Сиейес.

— Так пусть пойдут и сделают это! — бросил Бонапарт. Вошли Мулен и Гойе.

Они были бледны, но казались спокойными: они знали, что идут на борьбу и в случае поражения, возможно, им грозит ссылка в Синнамари. Те, кого они сослали 18 фрюктидора, как бы проложили им туда дорогу.

— Я вижу с удовлетворением, — заговорил Бонапарт, — что вы готовы исполнить желания наши и двух ваших коллег.

Гойе сделал шаг вперед.

— Мы не намерены, — решительно начал он, — исполнять ваши желания и тем более желания наших коллег — бывших коллег, поскольку они подали в отставку! Мы намерены исполнить волю закона, а он требует, чтобы декрет, переносящий заседания Законодательного корпуса в Сен-Клу, был немедленно опубликован! Мы пришли выполнить долг, который налагает на нас закон, мы твердо решили встать на его защиту и бороться с мятежниками — кто бы они ни были, — которые дерзнут его нарушить!

— Нас не удивляет ваше рвение, — холодно сказал Бонапарт, — всем известно, что вы искренне любите родину, и, конечно, вы присоединитесь к нам.

— Присоединиться к вам! А зачем?

— Чтобы спасти Республику!

— Республику!.. Было время, генерал, когда вы имели честь быть ее опорой. Но сегодня именно на нас возложена славная задача — спасать Республику!

— Спасать Республику! — воскликнул Бонапарт. — А какими средствами вы располагаете? Вы опираетесь на вашу Конституцию? Но посмотрите! Она подгнила со всех сторон и вот-вот развалится! И если даже я сейчас не подтолкну ее одним пальцем, она и так не протянет и недели!

— А! — вскричал Мулен. — Наконец-то вы открываете нам свои коварные замыслы!

— Я не питаю никаких коварных замыслов! — воскликнул Бонапарт, топнув ногой. — Республика в опасности! Надо ее спасать. Я этого хочу!

— Вы этого хотите? — возразил Гойе. — Но мне кажется, не вам, а Директории следует сказать: «Я этого хочу!»

— Директории больше нет!

— В самом деле, за минуту перед тем как мы сюда пошли, нам передали, что вы провозгласили это.

— Директории больше нет, после того как Сиейес и Роже Дюко подали в отставку!

— Вы ошибаетесь: Директория существует, поскольку остается трое ее членов: ни Мулен, ни я, ни Баррас в отставку не подавали.

В эту минуту кто-то сунул листок бумаги в руку Бонапарт, сказав:

— Прочитайте! Бонапарт прочел.

— Нет, это вы ошибаетесь, — заявил он. — Баррас подал в отставку — вот вам документ! Закон гласит, что вас должно быть не меньше трех, иначе Директория не может существовать! Теперь вас всего двое! А вы сами только что заявили, что тот, кто сопротивляется закону, — мятежник.

И он передал бумагу председателю.

— Присоедините прошение об отставке гражданина Барраса к прошениям граждан Сиейеса и Дюко и провозгласите падение Директории! А я пойду объявить об этом солдатам.

Мулен и Гойе были ошеломлены: отставка Барраса разрушила все их планы! Бонапарту уже нечего было делать в Совете старейшин, но предстояло еще многое совершить во дворе Тюильри.

Он спустился по лестнице дворца в сопровождении всех примкнувших к нему.

Как только солдаты увидели его, вновь раздались крики: «Да здравствует Бонапарт!» — еще более бурные, чем при встрече.

Он вскочил на коня и подал знак, что собирается говорить.

Десять тысяч голосов мигом смолкли, и как по волшебству воцарилась тишина.

— Солдаты! — заговорил Бонапарт таким мощным голосом, что было слышно всем и каждому. — Ваши товарищи по оружию, защитники наших границ, лишены самого необходимого! Народ бедствует! И во всем этом повинны заговорщики, против которых я собрал вас сегодня! Я надеюсь в скором времени повести вас к победам, но сначала мы должны обезвредить всех, кому ненавистны общественный порядок и всеобщее благо!

То ли все устали от правления Директории, то ли сказалось властное обаяние этого человека, призывающего к победам, от которых уже отвыкли, — только поднялась

волна восторженных криков и, как пороховая дорожка, прокатилась от Тюильри к площади Карусель и от площади Карусель к примыкающим улицам.

Тем временем Бонапарт обратился к Моро:

— Генерал, сейчас я докажу вам свое безграничное доверие! Бернадот, которого я оставил у себя дома, отказался присоединиться к нам и имел дерзость заявить мне, что, если Директория ему прикажет, он выступит против мятежников, кто бы они ни были! Генерал, я поручаю вам охрану Люксембургского дворца! Теперь от вас зависит спокойствие Парижа и благополучие Республики!

И, не ожидая ответа Моро, он поскакал галопом вдоль развернутого строя солдат.

Моро из честолюбия согласился участвовать в этой грандиозной драме и теперь был вынужден принять роль, которую ему поручил ее автор.

Гойе и Мулен, вернувшись в Люксембургский дворец, не обнаружили там никаких перемен: часовые по-прежнему стояли на своих постах. Члены Директории удалились в одну из приемных президента и стали обсуждать создавшееся положение.

Между тем генерал Жюбе, комендант Люксембургского дворца, получил приказ явиться к Бонапарту в Тюильри вместе со стражей, охранявшей дворец, и генерал Моро тут же занял его место, приведя с собою солдат, возбужденных речью Бонапарта.

Гойе и Мулен составляли послание к Совету пятисот, выражая энергичный протест против совершившегося переворота.

Закончив послание, Гойе передал бумагу своему секретарю, а Мулен, едва державшийся на ногах от голода и усталости, направился в свои покои подкрепиться.

Было около четырех часов дня.

Через минуту-другую вернулся секретарь Гойе; вид у него был крайне взволнованный.

— Что такое? — спросил Гойе. — Вы еще не ушли?

— Гражданин президент, — отвечал молодой человек, — мы с вами оказались пленниками во дворце!..

— Как так пленниками?

— Стражу сменили, и теперь генерал Жюбе уже не командует ею.

— Кто же вместо него?

— Я слышал краем уха, что это генерал Моро.

— Моро!.. Быть не может… А где этот подлец Баррас?

— Уехал в свое имение Гробуа.

— О! Мне необходимо увидеться с Муленом! — воскликнул Гойе и бросился к двери.

Но в коридоре ему преградил дорогу часовой. Гойе попытался пройти.

— Проходу нет! — сказал часовой.

— Как нет прохода?

— Нету.

— Но я президент Гойе!

— Проходу нет! Таков приказ.

Гойе понял, что ему не отменить приказа. Сила была не на его стороне.

Он вернулся в свои покои.

Тем временем генерал Моро явился к Мулену, желая оправдаться перед ним. Но бывший член Директории не стал его слушать и повернулся к нему спиной.

Моро все же попытался заговорить.

— Генерал, — остановил его Мулен, — ступайте в переднюю, там место тюремщикам!

Моро поник головой и наконец понял, что попался в ловушку и погубил свою репутацию.

В пять часов Бонапарт уже возвращался на улицу Победы в сопровождении всех находившихся в Париже генералов и высших офицеров.

Даже самые слепые, не уразумевшие, что означало 13 вандемьера, что означало возвращение Бонапарта из Египта, увидели, как над Тюильри поднялась пламенеющая звезда его судьбы: они поняли, что не могут играть роль солнца, и спешили стать спутниками.

Крики «Да здравствует Бонапарт!», подобно буйному морскому приливу, прокатились по улице Монблан и захлестнули улицу Победы, возвещая Жозефине возвращение ее супруга.

Впечатлительная креолка ожидала его с замиранием сердца; она устремилась к нему навстречу, но от волнения не могла выговорить ни слова.

— Успокойся! — утешал ее Бонапарт, который, возвратившись домой, стал по-прежнему добродушным. — Успокойся! Сделано все, что было возможно сегодня.

— А ты покончил с этим, друг мой?

— О нет, — отвечал Бонапарт.

— Значит, завтра опять придется что-то предпринимать?

— Да, но на завтра остается лишь пустая формальность. Правда, с этой «формальностью» оказалось не так-то легко покончить; но всякий знает, к чему привели события, разыгравшиеся в Сен-Клу. Поэтому мы не станем их излагать и перенесемся мысленно к главным нашим героям, от которых мы ненадолго оторвались, сосредоточив внимание на знаменитом историческом лице, введенном нами в роман.

Еще несколько слов.

Двадцатого брюмера в час ночи Бонапарт был избран на десять лет первым консулом и взял себе в помощники Камбасереса и Лебрена, избранных вторыми консулами; при этом он твердо решил присвоить себе функции не только своих двух коллег, но и министров.

Вечером 20 брюмера он лег спать в Люксембургском дворце на кровати гражданина Гойе, который был выпущен днем на свободу вместе со своим коллегой Муленом.

Ролан был назначен комендантом Люксембургского дворца.

XXV. ВАЖНОЕ СООБЩЕНИЕ

Прошло некоторое время после военного переворота, вызвавшего громкие отклики во всей Европе, лик которой Бонапарту предстояло на время изменить, подобно тому, как шторм меняет лик океана. Утром 30 нивоза, или, говоря более понятным языком, 20 января 1800 года, Ролан, исполняя свои новые обязанности, просматривал объемистую почту, и среди полусотни прошений об аудиенции его внимание привлекло письмо такого содержания:

«Господин комендант!

Я знаю Вашу порядочность, и Вы увидите, как я ее ценю.

Мне надобно с Вами поговорить в течение пяти минут, и все это время я буду оставаться в маске.

Я хочу обратиться к вам с одной просьбой.

Исполните Вы или не исполните мою просьбу, но знайте, что я пытаюсь проникнуть в Люксембургский дворец, имея в виду интересы первого консула Бонапарта и воинствующих роялистов, к которым я принадлежу. Прошу Вас дать мне честное слово, что Вы позволите мне не только свободно войти во дворец, но и выйти из него.

Если завтра в семь часов вечера я увижу одинокий огонек в окне над часами, значит, полковник Ролан де Монтревель дает мне честное слово, и я спокойно подойду к маленькой двери, выходящей в сад в левом крыле дворца.

Я постучу три раза, раздельно, на манер франкмасонов.

Чтобы Вы знали заранее, кому Вы дадите слово или откажетесь его дать, я ставлю свою подпись; Вы, вероятно, не забыли, при каких обстоятельствах Вам довелось слышать мое имя.

Морган, глава Соратников Иегу».

Ролан дважды перечитал послание, на минуту задумался, потом быстро встал и, войдя в кабинет первого консула, молча протянул ему письмо.

Бонапарт прочитал послание, причем его лицо оставалось непроницаемым, на нем не отразилось даже удивление.

— Надо зажечь огонь, — лаконично сказал первый консул.

И вернул письмо Ролану.

На другой день в семь часов вечера в окне уже виднелся свет, и в пять минут восьмого Ролан стоял в ожидании у маленькой двери, выходящей в сад. Через несколько мгновений в дверь постучали три раза, как это делают франкмасоны: два быстрых удара и через миг еще один.

Дверь тотчас же открылась, и на сероватом фоне зимнего ночного неба отчетливо выступила фигура в плаще; но пришедший в темноте не мог разглядеть Ролана.

Не видя никого перед собою, человек в плаще застыл на месте.

— Войдите! — сказал Ролан.

— А! Это вы, полковник!

— Откуда вы знаете, что это я? — удивился Ролан.

— Я узнал вас по голосу.

— По голосу? Но ведь мы с вами находились вместе всего несколько минут в авиньонской гостинице, а за это время я не произнес ни слова.

— Значит, я слышал ваш голос где-то в другом месте. Ролан ломал голову, недоумевая, где бы глава Соратников Иегу мог слышать его голос.

Но незнакомец шутливо спросил его:

— Неужели, полковник, из-за того, что мне знаком ваш голос, вы не дадите мне войти?

— Нет, нет, — отвечал Ролан. — Держите меня за фалду мундира и следуйте за мной. Я нарочно не велел освещать лестницу и коридор, который ведет в мой кабинет.

— Благодарю вас за предусмотрительность. Но раз вы мне дали слово, я прошел бы по дворцу из конца в конец, даже если бы он был освещен a giorno note 17Как днем (ит.), как говорят итальянцы.

— Да, я дал вам слово, поэтому спокойно поднимайтесь по лестнице. Моргана не приходилось подбадривать, он смело последовал за своим проводником.

Поднявшись по ступенькам, Ролан углубился в коридор, столь же темный, как и лестница; пройдя шагов двадцать, он отворил дверь и очутился у себя в кабинете.

Морган вошел вслед за ним.

Комната была освещена, но горели всего две свечи. Морган первым делом сбросил плащ и положил свои пистолеты на стол.

— Что вы делаете? — осведомился Ролан.

— С вашего позволения, — весело отвечал его собеседник, — я устраиваюсь здесь как дома.

— Но почему вы сняли с себя пистолеты? — допытывался Ролан.

— Что ж, вы думаете, что я взял их с собой, собираясь обороняться от вас?

— От кого же тогда?

— Да от госпожи полиции! Вы понимаете, я не желаю попасть в лапы гражданину Фуше и подпалю усы первому из его сбиров, который вздумает схватить меня.

— Значит, вы уверены, что вам здесь нечего опасаться?

— Черт возьми! — воскликнул молодой человек. — Да ведь вы дали мне слово!

— В таком случае почему вы не снимаете маску?

— Потому что мое лицо принадлежит не только мне, — в значительной мере оно принадлежит моим соратникам. Ведь если узнают одного из нас, он может потянуть за собой и других на гильотину! И вы, конечно, догадываетесь, полковник, что я знаю, куда ведет наша игра!

— Зачем же тогда вы ее затеяли?

— Вот так вопрос! А зачем вы идете на поле битвы, где пуля может продырявить вам грудь, а бомба — оторвать голову?

— Позвольте вам заметить, это совсем другое дело: на поле битвы меня ждет почетная смерть!

— Вот как! Так вы думаете, я буду обесчещен, когда треугольный нож революции отсечет мне голову? Ничуть не бывало! Ведь я, так же как и вы, солдат. Но люди по-разному борются за свои идеи. У каждой религии есть свои герои и свои мученики. Счастливы в этом мире герои! Блаженны мученики в мире ином!

Молодой человек произнес эти слова с такой убежденностью, что они взволновали Ролана, вернее, поразили его.

— Но я пришел к вам не для того, — продолжал Морган, переходя от вдохновения к характерной для него веселости, — чтобы философствовать на политические темы! Я пришел просить у вас разрешения поговорить с первым консулом.

— Как! С первым консулом?! — воскликнул Ролан.

— Ну да. Перечитайте мое письмо, — ведь я сообщил вам, что у меня есть к вам одна просьба?

— Да.

— Ну так вот, я собирался попросить у вас разрешения поговорить с генералом Бонапартом.

— Извините, я никак не ожидал подобной просьбы…

— Она вас удивляет, даже вызывает у вас беспокойство? Дорогой полковник, если вы не верите мне на слово, можете обыскать меня с головы до ног и убедиться, что на мне нет никакого оружия, поскольку я положил на стол свои пистолеты. Более того, возьмите в каждую руку по пистолету, встаньте между первым консулом и мной и при первом же моем подозрительном движении пустите мне пулю в лоб. Что, вам подходят такие условия?

— Допустим, что я оторву от дел первого консула и он согласится вас выслушать, но можете ли вы мне поручиться, что ваше сообщение заслуживает его внимания?

— О! Ручаюсь головой! — и Морган добавил жизнерадостным тоном: — В настоящий момент я являюсь посланником коронованной, вернее, развенчанной особы, но от этого не менее чтимой благородными сердцами. Впрочем, я отниму у вашего генерала лишь немного времени, господин Ролан, и если наш разговор затянется, он всегда может меня отослать; будьте спокойны, я ни на секунду не задержусь!

Ролан с минуту помолчал.

— И вы можете сделать это сообщение только первому консулу?

— Только первому консулу, потому что только он один может мне ответить.

— Хорошо. Подождите меня, я доложу ему о вас. Ролан направился было в кабинет генерала, но тут же остановился, бросив тревожный взгляд на заваленный бумагами стол.

Морган перехватил его взгляд.

— Вот как! Вы боитесь, как бы я без вас не прочитал эти бумажонки! Если бы вы знали, как я ненавижу читать! Пусть бы на этом столе лежал мой смертный приговор, я не потрудился бы его прочесть. Я сказал бы: «Это дело судейских — каждому свое!» Господин Ролан, у меня замерзли ноги. Я сяду в ваше кресло и в ваше отсутствие буду их греть. Возвратившись, вы застанете меня здесь в той же самой позе.

— Хорошо, сударь, — отозвался Ролан.

И он направился в кабинет первого консула. Бонапарт разговаривал с генералом Эдувилем, главнокомандующим войсками в Вандее.

Услышав, что дверь отворяется, он с досадой обернулся.

— Я сказал Бурьенну, что никого не принимаю!

— Я сейчас слышал от него об этом, генерал, но ответил ему, что для меня можно сделать исключение.

— Ты прав. В чем дело? Говори скорей!

— Он сейчас у меня.

— Кто?

— Тот, что был в Авиньоне.

— Так-так! А чего он хочет?

— Увидеться с вами.

— Как? Со мной?

— Да, с вами, генерал. Это вас удивляет?

— Нет. Но о чем будет речь?

— Он наотрез отказался мне это сказать. Но смею вас уверить, это не какой-нибудь назойливый проситель или помешанный.

— Но, может быть, это убийца? Ролан покачал головой.

— Ну, да тебе лучше знать…

— Вдобавок он не возражает, чтобы я присутствовал при ваших переговорах, я буду стоять между ним и вами.

Подумав, Бонапарт произнес:

— Пусть войдет.

— Но вы знаете, генерал, что, кроме меня…

— Да. Генерал Эдувиль будет так любезен, что минуту подождет. У нас с ним долгий разговор. Ступай, Ролан.

Пройдя через кабинет Бурьенна, Ролан вернулся в свой кабинет. Морган сидел все в том же кресле и грел ноги у камина.

— Идемте. Первый консул вас ждет, — сказал молодой полковник.

Морган встал и последовал за Роланом.

Когда они вошли в кабинет Бонапарта, тот был один.

Генерал бросил быстрый взгляд на главу Соратников Иегу и сразу же удостоверился, что это тот самый человек, которого он видел в Авиньоне.

Морган остановился в нескольких шагах от дверей; он в свою очередь, с любопытством разглядывал Бонапарта и уже не сомневался, что именно его видел за табльдотом в тот вечер, когда с опасностью для жизни возвратил Жану Пико двести луидоров, похищенных у него по ошибке.

— Подойдите, — сказал первый консул.

Морган поклонился и приблизился еще на три шага.

Бонапарт ответил на его поклон легким кивком.

— Вы сказали моему адъютанту полковнику Ролану, что хотите что-то мне сообщить.

— Да, гражданин первый консул.

— Для этого мы должны остаться с вами с глазу на глаз?

— Нет, гражданин первый консул, но это такое важное сообщение…

— …что вы предпочли бы говорить наедине со мной.

— Разумеется, но осторожность…

— Во Франции, гражданин Морган, быть осторожным — значит быть мужественным.

— Мой приход к вам, генерал, доказывает, что я вполне разделяю ваше мнение.

Бонапарт повернулся к молодому полковнику.

— Оставь нас одних, Ролан.

— Но, генерал… — возразил было адъютант. Бонапарт подошел к нему и прошептал:

— Я вижу тебя насквозь: тебе любопытно узнать, что изречет сей таинственный рыцарь с большой дороги, но успокойся, ты это узнаешь…

— Дело не в этом. А вдруг он, как вы сами только что говорили, окажется убийцей?..

— Ты же сам сказал, что это исключено. Хватит тебе ребячиться! Оставь нас одних.

Ролан удалился.

— Вот мы и одни, сударь, — сказал первый консул. — Говорите.

Морган молча вынул из кармана письмо и протянул его генералу.

Бонапарт внимательно рассмотрел конверт: письмо было адресовано ему и на печати вытеснены три французские Лилии.

— О! — вырвалось у него. — Что это такое, сударь?

— Прочтите, гражданин первый консул.

Бонапарт вскрыл конверт и сразу же взглянул на подпись.

— «Людовик», — проговорил он.

— Людовик, — повторил Морган.

— Что за Людовик?

— Я полагаю, Людовик Бурбон.

— Граф Прованский, брат Людовика Шестнадцатого?

— И следовательно, Людовик Восемнадцатый, поскольку его племянник, дофин, умер.

Бонапарт снова посмотрел на незнакомца. Ему было ясно, что имя Морган лишь кличка, под которой скрывается его настоящее имя.

Затем он прочитал следующее:

«3 января 1800 года.

Такой человек, как Вы, сударь, что бы он ни совершал на политической арене, не внушает мне опасений. Вы заняли высокий пост, и я Вас вполне одобряю: Вы лучше всех знаете, какой силой и могуществом надобно обладать, дабы сделать счастливым великий народ. Спасите Францию, охваченную яростным безумием, и Вы исполните желание сердца моего! Верните ей короля, и потомство будет Вас благословлять! Если Вы хотите убедиться в моей признательности, то назовите какой Вам угодно пост, назначайте Ваших друзей на любую должность! Что до моих убеждений, то я француз. От природы я великодушен и впредь буду проявлять великодушие, подчиняясь велениям разума.

Нет, победитель в битвах при Лоди, Кастильоне, Арколе, завоеватель Италии и Египта не способен предпочесть дешевую популярность истинной славе! Не теряйте драгоценного времени! Мы сможем воскресить славу Франции. Я говорю «мы», ибо для этого мне надобен Бонапарт, но и он не может обойтись без меня. Генерал, Европа смотрит на Вас, Вас ожидает слава, и я с нетерпением жду минуты, когда смогу вернуть счастье моему народу!

Людовик».

Бонапарт повернулся к молодому человеку, который стоял в ожидании его ответа, неподвижный и немой, как статуя.

— Вам известно содержание этого письма? Молодой человек наклонил голову.

— Да, гражданин первый консул.

— Но ведь письмо было запечатано.

— Оно было отправлено незапечатанным, и прежде чем доверить мне письмо, человек, его вручивший, дал мне его прочитать, чтобы я имел представление о его значительности.

— А нельзя ли узнать, кто вам его передал?

— Жорж Кадудаль.

Бонапарт едва заметно вздрогнул.

— Вы знакомы с Жоржем Кадудалем?

— Это мой друг.

— Но почему он доверил письмо именно вам, а никому другому?

— Он знал, что я исполню его желание, и оно будет передано в собственные руки.

— И в самом деле, сударь, вы сдержали свое обещание.

— Еще не совсем, гражданин первый консул.

— Как же так? Ведь вы мне его вручили?

— Да, но я обещал принести ответ.

— А если я вам скажу, что ответа не будет?

— В таком случае, вы ответите не так, как мне хотелось бы, но все же это будет ответ.

С минуту Бонапарт помолчал, размышляя. Потом, как бы очнувшись, он пожал плечами.

— Да они совсем обезумели! — воскликнул он.

— Кто, гражданин? — спросил Морган.

— Те, кто пишут мне подобные послания! Это безумцы, сущие безумцы! Неужели они полагают, что я из тех, кто подражает великим мужам прошлого, берет за образец других людей? Что же, мне сыграть роль Монка? Но зачем? Чтобы создать нового Карла Второго? Клянусь, игра не стоит свеч! Когда у человека в прошлом Тулон, тринадцатое вандемьера, Лоди, Кастильоне, Арколь, Риволи, пирамиды, он не имеет ничего общего с Монком и никогда не удовлетворится такой безделицей, как герцогство Эльбмерлское и командование сухопутными и морскими силами его величества Людовика Восемнадцатого!

— Потому-то вам и предлагают диктовать свои условия, гражданин первый консул.

Бонапарт вздрогнул, услышав голос Моргана, будто позабыл о его присутствии.

— Не говоря уже о том, что это обреченный род, сухая ветвь на гнилом стволе! Бурбоны столько раз женились между собой, что это привело их к полному вырождению! Людовик Четырнадцатый впитал в себя все жизненные соки этой династии, и она истощилась. Вы знаете историю, сударь? — спросил Бонапарт, поворачиваясь к молодому человеку.

— Да, генерал, — отвечал Морган. — Во всяком случае, насколько ее может знать человек из «бывших».

— Так вот, вы, наверное, обратили внимание, что в истории, прежде всего в истории Франции, всякий род переживает свой рассвет, зенит и закат. Посмотрите на основную ветвь Капетингов, им дает начало Гуго, они достигают своего апогея в лице Филиппа Августа и Людовика Девятого и переживают свой упадок в лице Филиппа Пятого и Карла Четвертого. Посмотрите на Валуа: им дает начало Филипп Шестой, их апогей при Франциске Первом и упадок при Карле Девятом и Генрихе Третьем.

Теперь взгляните на Бурбонов: им дает начало Генрих Четвертый, они переживают свой апогей в лице Людовика Четырнадцатого и падение при Людовике Пятнадцатом и Людовике Шестнадцатом. Однако они падают ниже других, превзойдя всех в разврате, как Людовик Пятнадцатый, и в несчастьях, как Людовик Шестнадцатый.

Я говорил вам о Стюартах и упоминал о Монке. Кто воцарился после Карла Второго? Яков Второй. А кто после Якова Второго? Вильгельм Оранский, узурпатор! Не лучше ли было бы самому Монку взойти на трон?

Значит, если бы я имел глупость вернуть престол Людовику Восемнадцатому, у которого, как и у Карла Второго, не было детей, ему наследовал бы его брат Карл Десятый, а его, как Якова Второго, сверг бы какой-нибудь новый Вильгельм Оранский. О нет! Бог вверил мне судьбу великой и прекрасной страны, именуемой Францией, не для того, чтобы я отдал ее тем, кто ставил ее на карту и проиграл!

— Заметьте, генерал, что я не спрашивал вас об этом!

— Но я-то вас спрашиваю…

— Мне кажется, вы оказываете мне высокую честь, принимая меня за грядущее поколение.

Бонапарт вздрогнул, поглядел на своего собеседника и замолк.

— Мне надобно было, — продолжал Морган с достоинством, удивившем генерала, — получить от вас только «да» или «нет».

— А почему это вам надобно?

— Чтобы знать, будем ли мы продолжать с вами войну или же упадем перед вами на колени как перед своим спасителем.

— Война! — воскликнул Бонапарт. — Война! Безумцы те, которые воюют со мной! Разве они не видят, что я избранник Божий?

— Аттила говорил то же самое, — заметил Морган.

— Да, но он был избран для разрушения, а я избран положить начало новой эре! Трава засыхала там, где он проходил. Нивы будут созревать всюду, где я пройдусь с плугом! Война! Скажите мне, что стало с теми, кто со мной воевал. Они сложили свои кости на равнинах Пьемонта, Ломбардии или Каира!

— Вы забываете про Вандею! Вандея еще не сломлена!

— Пусть так! Но где ее вожди? Где Кателино, Лескюр и Ларошжаклен? Где д'Эльбе, Боншан, Стофле, Шарет?

— Вы говорите о людях, люди были уничтожены, но идея жива, и во имя ее сегодня сражаются д'Отишан, Сюзанет, Гриньон, Фротте, Шатийон, Кадудаль! Быть может, младшие не стоят старших, но и от них можно потребовать только одного, чтобы они, в свою очередь, погибли!

— Берегитесь! Если я найду нужным предпринять поход на Вандею, я не пошлю туда ни сантеров, ни россиньолей!

— В свое время Конвент направил туда Клебера, а Директория — Гоша!

— Я никого не буду посылать, я пойду сам!

— В худшем случае наши вожди будут убиты, как Лескюр, или расстреляны, как Шарет.

— Но, возможно, я их помилую.

— Катон показал нам, как избегают прощения Цезаря!

— Имейте в виду, что вы приводите в пример республиканца!

— Катон из тех людей, примеру которых можно следовать независимо от того, к какой партии принадлежишь.

— А если я вам скажу, что Вандея в моих руках?

— В ваших руках?!

— И если я захочу, она будет усмирена за три месяца! Молодой человек покачал головой.

— Вы мне не верите?

— Мне трудно поверить.

— А если я утверждаю, что дело обстоит именно так? Если я вам это докажу, сказав, к каким мерам прибегну или, вернее, каких людей привлеку?

— Если такой человек, как генерал Бонапарт, утверждает нечто, я готов ему поверить. Но если он утверждает, что может усмирить Вандею, я в свою очередь скажу ему: «Берегитесь! Лучше для вас иметь дело со сражающейся Вандеей, чем с Вандеей-заговорщицей! Сражающаяся Вандея — это шпага, Вандея-заговорщица — кинжал!»

— О! Я знаком с вашим кинжалом, — заявил Бонапарт. — Вот он!

Подойдя к бюро, он вынул из ящика кинжал, полученный им от Ролана, и положил на стол с таким расчетом, чтобы Морган мог дотянуться до него рукой.

— Но, — прибавил он, — кинжал убийцы не коснется труди Бонапарта! Хотите попробовать?

И он приблизился к молодому человеку, устремив на него свой пылающий взор.

— Я пришел сюда не для того, чтобы убивать вас, — холодно возразил Морган. — Впоследствии, если я найду, что ваша смерть необходима для торжества нашего дела, я приложу к этому все усилия, и если мне это не удастся, то Не потому, что вы уподобитесь Марию, а я — кимвру… Вам больше нечего мне сказать, гражданин первый консул? — спросил он, отвешивая поклон.

— Есть. Скажите Кадудалю, что, если он захочет сражаться с врагом, вместо того чтобы драться с французами, то в моем бюро лежит его уже подписанный диплом на звание полковника.

— Кадудаль командует не полком, а целой армией. Вы не захотели уронить себя, превратившись из Бонапарта в Монка, так почему же вы требуете, чтобы он стал из генерала полковником?.. Вам больше нечего мне сказать, гражданин первый консул?

— Есть. Можете ли вы переслать мой ответ графу Прованскому?

— Вы хотите сказать: королю Людовику Восемнадцатому?

— Не будем придираться к словам: тому, кто мне написал.

— Его посланец находится в лагере Обье.

— Ну, так я изменил свое решение: я ему отвечу. Эти Бурбоны до того слепы, что он способен превратно истолковать мое молчание.

Бонапарт сел за письменный стол и написал следующее послание, старательно выводя буквы, чтобы его можно было прочитать:

«Я получил, сударь, Ваше письмо. Благодарю Вас за лестное мнение обо мне. Вам не следует желать возвращения во Францию, ибо Вам пришлось бы попирать ногами сто тысяч трупов. Пожертвуйте своими интересами ради спокойствия и счастья Франции, и история поставит Вам это в заслугу! Я не могу оставаться равнодушным к несчастьям Вашей семьи, и мне будет приятно узнать, что Вам обеспечен покой в Вашем уединении.

Бонапарт».

Сложив письмо и запечатав в конверт, он надписал адрес: «Господину графу Прованскому» и передал Моргану. Потом он позвал Ролана, предполагая, что тот где-то рядом.

— Генерал? — спросил мгновенно появившийся Ролан.

— Проводите этого господина до самой улицы, — сказал Бонапарт, — вы отвечаете за него, пока он не уйдет.

Ролан склонился в знак повиновения, пропустил вперед молодого человека, который вышел, ни слова не говоря, и последовал за ним. Но прежде чем удалиться, Морган в последний раз взглянул на Бонапарта.

Тот стоял неподвижный и безмолвный, скрестив руки на груди и устремив взгляд на кинжал, который его смутно тревожил, хотя он и не хотел в этом себе признаться.

Войдя в кабинет Ролана, глава Соратников Иегу взял свой плащ и пистолеты и заложил их за пояс.

— Кажется, гражданин первый консул показывал вам клинок, который я ему передал, — сказал полковник.

— Да, сударь, — ответил Морган.

— И вы его узнали?

— Не могу сказать, что именно его — все наши кинжалы одинаковы.

— Ну, так я вам скажу, откуда он взялся, — проговорил Ролан.

— А!.. Откуда же он?

— Из груди моего друга: его вонзили ваши сообщники, а может быть, и вы сами.

— Возможно, — с беспечным видом ответил молодой человек. — Вашего друга, я вижу, постигла справедливая кара.

— Мой друг решил посмотреть, что происходит по ночам в Сейонском монастыре.

— Напрасно он так поступил.

— Но ведь я точно так же поступил накануне, — почему же со мной ничего не случилось?

— Вероятно, вас оберегал какой-нибудь талисман.

— Вот что я вам скажу, сударь: я люблю прямые пути и яркий дневной свет, из этого следует, что мне ненавистно все таинственное.

— Счастлив тот, кто может ходить при свете дня по большой дороге, господин де Монтревель!

— Поэтому я скажу вам, господин Морган, про клятву, которую я дал. Извлекая этот кинжал из груди моего друга, со всеми предосторожностями, чтобы при этом не извлечь его душу, я поклялся, что буду вести войну с его убийцами не на жизнь, а на смерть! И мне хотелось лично сообщить вам об этом, когда я давал слово обеспечить вам безопасность.

— Надеюсь, вы позабудете об этой клятве, господин де Монтревель.

— В любом случае я исполню свою клятву, господин Морган, и вы будете так любезны как можно скорей предоставить мне такой случай.

— Каким же образом, сударь?

— Ну хотя бы согласившись встретиться со мной в Булонском или Венсенском лесу. Разумеется, мы никому не скажем, что дрались из-за кинжального удара, нанесенного вами или вашими друзьями лорду Тенли. Нет, мы скажем все, что угодно… — Ролан задумался на секунду-другую. — Например, из-за лунного затмения, которое произойдет двенадцатого числа ближайшего месяца. Вам подходит такой предлог?

— Он подошел бы мне, сударь, — ответил Морган неожиданным для него печальным тоном, — если бы дуэль была мне доступна. Вы говорите, что дали клятву и намерены ее сдержать? Так вот, когда кого-нибудь принимают в ряды Соратников Иегу, он тоже должен поклясться, что ни с кем не будет затевать ссоры, подвергая опасности жизнь, принадлежащую уже не ему, а общему делу.

— Да? И поэтому вы убиваете, но не сражаетесь?

— Вы ошибаетесь: иной раз мы сражаемся.

— Будьте добры, господин Морган, познакомьте меня с таким феноменом!

— Охотно. Если вам, господин де Монтревель, случится ехать с пятью-шестью такими же, как вы, смельчаками в дилижансе, который везет казенные деньги, — попробуйте их защищать, когда мы нападем! Вот вам и случай! Но поверьте мне, лучше вам не попадаться на нашем пути!

— Что это, сударь, угроза? — спросил Ролан, вскидывая голову.

— Нет, сударь, это просьба, — отвечал Морган, и в его словах прозвучала нежность, почти мольба.

— Вы обращаетесь с этой просьбой лично ко мне или остерегли бы всякого другого?

— Я прошу лично вас, — сделал ударение на последнем слове глава Соратников Иегу.

— Вот как! — удивился молодой полковник. — Значит, я имею счастье вас интересовать?

— Как брат, — ответил Морган все тем же нежным, ласковым голосом.

— Полно! — воскликнул Ролан. — Это же немыслимо! В этот момент вошел Бурьенн!

— Ролан, — сказал он, — вас спрашивает первый консул.

— Я доведу этого господина до улицы — и мигом к нему!

— Торопитесь, вы же знаете, что он не любит ждать.

— Не угодно ли вам, сударь, последовать за мной? — обратился Ролан к своему таинственному спутнику.

— Я уже давно в вашем распоряжении, сударь.

И Ролан повел Моргана тем же путем, но не до двери, выходившей в сад, ворота которого были заперты, а до двери, открывавшейся на улицу.

— Сударь, — заявил он Моргану, — я дал вам слово и честно его сдержал, но во избежание недоразумений согласитесь со мной, что я дал его только на один раз, что оно имело силу только на нынешний день.

— Да, именно так я вас и понял, сударь.

— Значит, я могу взять свое слово назад?

— Мне бы этого не хотелось, сударь, но, конечно, вы вольны взять его обратно.

— Мне только это и было надобно. До свидания, господин Морган.

— С вашего разрешения, я воздержусь от такого пожелания, господин де Монтревель.

Молодые люди раскланялись с отменной учтивостью. Ролан вернулся в Люксембургский дворец, а Морган, держась в тени, отбрасываемой стеною дворца, свернул на небольшую улицу, ведущую к площади Сен-Сюльпис.

Мы последуем за ним.

XXVI. БАЛ ЖЕРТВ

Не пройдя и сотни шагов, Морган снял маску: на улицах Парижа в маске он сразу же привлек бы к себе внимание, хотя и без нее был достаточно приметен.

Добравшись до улицы Таран, он постучал в дверь маленькой гостиницы, находившейся на углу улицы Дракона, вошел в прихожую, взял со стола подсвечник, снял с гвоздя ключ от двенадцатого номера и поднялся по лестнице, не возбудив никаких подозрений: на него смотрели как на своего жильца, вернувшегося после небольшой отлучки.

Когда он затворял за собой дверь своей комнаты, часы начали бить.

Он внимательно прислушивался к бою часов, ибо свеча не освещала камина, над которым они висели, и насчитал десять ударов.

«Хорошо, — подумалось ему, — я не опоздаю».

Но все же он, как видно, решил не терять времени. В камине все уже было приготовлено, и как только он поднес к дровам лист горящей бумаги, они запылали. Затем Морган зажег четыре свечи, то есть все имевшиеся в комнате; две свечи он поставил на камин, а две другие — на стоящий напротив комод; выдвинув ящик, он вынул оттуда и стал раскладывать на постели полный костюм «невероятного», сшитый по последней моде.

Это были: сюртук нежного бледно-зеленого цвета, переходящего в жемчужно-серый, с прямоугольным вырезом спереди и очень длинный сзади; светло-желтый жилет из панбархата, застегивающийся на восемнадцать перламутровых пуговиц; огромный галстук из тончайшего батиста; панталоны в обтяжку из белого казимира, перехваченные пышными лентами над самыми икрами; жемчужно-серые шелковые чулки с косыми бледно-зелеными полосками под цвет сюртука и изящные туфли с бриллиантовыми пряжками.

Тут же красовался неизбежный лорнет.

Шляпа была из тех, какие водружает на голову щеголей времен Директории Карл Верне.

Когда все предметы туалета были разложены, Морган «тал кого-то поджидать, проявляя нетерпение.

Минут через пять он позвонил; вошел коридорный.

— Что, цирюльник не приходил? — спросил Морган. В ту эпоху парикмахеров еще называли цирюльниками.

— Приходил, — отвечал коридорный, — да вас еще не было, и он обещал вернуться. Но как раз, когда вы позвонили, кто-то постучал в дверь, наверное, это он.

— Вот и я! Вот и я! — послышался голос на лестнице.

— Браво! — воскликнул Морган. — Входите, метр Каднет! Вы должны сделать из меня некое подобие Адониса.

— Это будет нетрудно, господин барон, — ответил цирюльник.

— Вы, я вижу, хотите непременно меня подвести, гражданин Каднет!

— Господин барон, умоляют вас, зовите меня попросту Каднет, этим вы окажете мне честь, и я буду чувствовать себя с вами непринужденно. Только не зовите меня гражданином! Фи! Ведь это революционное обращение, а я даже во время террора всегда называл свою супругу госпожой Каднет. Прошу прощения, что я не дождался вас, но ведь нынче вечером состоится большой бал на Паромной улице, бал жертв (цирюльник сделал ударение на последнем слове). Я полагаю, господин барон тоже будет там.

— О! — Морган засмеялся. — Вы, я вижу, по-прежнему роялист, господин Каднет!

Цирюльник с трагическим видом прижал руку к сердцу.

— Господин барон, — отвечал он, — теперь это не только дело совести, но и дело сословия.

— Я понимаю, дело совести, метр Каднет, — но почему сословия? Черт возьми, какое отношение к политике имеет почтенная корпорация цирюльников?

— Как, господин барон? — удивился Каднет, уже собравшийся приступить к своим обязанностям. — И вы еще спрашиваете, меня, вы, аристократ!

— Тише, Каднет!

— Господин барон, мы, «бывшие», можем друг с другом говорить откровенно!

— Так вы тоже из «бывших»?

— Самый настоящий «бывший»! Какую прическу угодно господину барону?

— «Собачьи уши» и высоко зачесанные назад волосы.

— А немножко пудры?

— Сколько угодно, Каднет.

— Ах, сударь, подумать только, уже добрых пять лет у меня одного достают пудру «а ля марешаль»! Господин барон, а ведь еще недавно за коробку пудры гильотинировали!

— Я знал людей, которые были гильотинированы еще не за такую безделицу, Каднет! Но объясните мне, каким образом вы оказываетесь «бывшим»? Я люблю доискиваться до причины любого явления.

— Очень просто, господин барон! Не правда ли, вы допускаете, что существуют своего рода аристократические корпорации?

— Я полагаю, это те, что имеют дело с высшими классами общества.

— Вот именно, господин барон. Так вот, мы держали за волосы эти высшие классы. Я, тот самый человек, который стоит перед вами, однажды вечером причесывал госпожу де Полиньяк: мой отец причесывал госпожу Дюбарри, а мой дед — госпожу де Помпадур. Мы пользовались особыми привилегиями, сударь, мы носили шпагу. Правда, во избежание кровавых столкновений, — цирюльники горячие головы! — мы обыкновенно ходили с деревянной шпагой, но если это и не была настоящая шпага, то все же она выглядела внушительно. Да, господин барон, — продолжал, вздыхая, Каднет, — чудесное было времечко, и не только для нас, цирюльников, но и для всей Франции! Мы были осведомлены обо всех секретах, обо всех интригах, от нас ничего не скрывали, и не было случая, господин барон, чтобы цирюльник разболтал секрет. Возьмите, например, нашу бедную королеву: кому она доверила свои бриллианты? Великому, прославленному Леонару, королю цирюльников! И подумать только, господин барон, нашлись два человека, которые ухитрились опрокинуть здание власти, державшейся на париках Людовика Четырнадцатого, на «пуфах» Регентства, на «крепах» Людовика Пятнадцатого и на «башнях» Марии Антуанетты.

— А кто же эти два человека? Должно быть, это революционеры, проповедники равенства? Назовите мне их, Каднет, и я постараюсь вызвать к ним всеобщую ненависть!

— Это господин Руссо и гражданин Тальма! Руссо изрек такую глупость: «Возвращайтесь к природе!», а гражданин Тальма изобрел прическу «под Тита».

— Правда, Каднет, правда!

— Наконец-то при Директории нам блеснул луч надежды. Господин Баррас никогда не обходился без пудры, а гражданин Мулен даже сохранил косичку. Но вы понимаете, восемнадцатое брюмера все разрушило! Попробуйте-ка завить волосы господину Бонапарту!.. О! Взгляните только! Великолепно! — приговаривал Каднет, взбивая «собачьи уши». — Вот настоящие волосы аристократа, мягкие, тонкие, как шелк! Они замечательно поддаются завивке, можно подумать, что вы носите парик. Взгляните-ка на себя, господин барон. Вы хотели быть красивым, как Адонис… О, если бы вас увидела Венера, то Марс приревновал бы ее не к Адонису, а к вам!

Закончив свой труд, гордясь своим произведением, Каднет протянул ручное зеркало Моргану, и тот посмотрел на себя не без удовольствия.

— Что и говорить, — обратился он к цирюльнику, — вы, друг мой, настоящий артист! Запомните эту прическу. Если когда-нибудь мне будут отсекать голову, то ради женщин, что будут смотреть на мою казнь, я выберу именно эту прическу.

— Вы хотите, господин барон, чтобы о вас пожалели, — серьезным тоном сказал цирюльник.

— Да, а пока что, милый Каднет, вот вам экю за труды. Будьте добры, скажите, когда спуститесь вниз, чтобы вызвали для меня экипаж.

Каднет вздохнул.

— Господин барон, — сказал он, — в былые времена я ответил бы вам: «Покажитесь при дворе в этой прическе, и мои труды будут оплачены!» Но, увы! Больше нет двора, господин барон, а ведь нужно как-то жить… У вас будет экипаж.

Тут Каднет снова вздохнул, положил в карман полученный им от Моргана экю, подобострастно склонился перед ним, по обычаю цирюльников и учителей танцев, и удалился, предоставив молодому человеку довершить свой туалет.

Теперь, когда он был причесан, с остальным можно было быстро покончить, только вот с замысловатым узлами галстука пришлось немного повозиться; но опытный в этом деле Морган блестяще справился с трудной задачей, и, когда пробило одиннадцать, он был готов ехать на бал.

Каднет не забыл его поручения: у крыльца уже стоял фиакр.

Морган вскочил в него и крикнул:

— Паромная улица, дом тридцать пять!

Фиакр поехал по улице Гренель, поднялся на Паромную улицу и остановился перед домом №35.

— Я даю вам двойную плату, любезный, — сказал Морган, — но только с условием, что вы не будете стоять у подъезда.

Возница получил три франка и скрылся за углом улицы Варенн.

Морган взглянул на фасад дома. Можно было бы подумать, что он ошибся номером: в окнах было темно и не слышно ни звука. Но Морган без колебаний постучался особенным образом.

Ворота отворились.

В глубине двора виднелось большое ярко освещенное здание.

Молодой человек направился к этому дому; по мере того как он приближался, все громче слышалась музыка.

Он поднялся на второй этаж и очутился в гардеробной.

Там он протянул свой плащ служителю, охранявшему верхнее платье.

— Вот вам номерок, — сказал гардеробщик. — А оружие положите в галерее так, чтобы вы потом могли его узнать.

Морган сунул номерок в карман панталон и вошел в длинную галерею, превращенную в арсенал.

То была настоящая коллекция оружия: там были представлены всевозможные его виды — пистолеты, мушкетоны, карабины, шпаги, кинжалы. Налет полиции мог внезапно прервать бал, и тогда каждому танцору предстояло мгновенно превратиться в бойца.

Сняв с себя оружие, Морган вошел в танцевальный зал. Возможно ли передать словами впечатление, какое производил этот бал?!

В большинстве случаев на бал допускались лица, имевшие на то особое право, а именно те, чьи родные были посланы на эшафот Конвентом или Парижской Коммуной, расстреляны Колло д'Эрбуа или потоплены Каррье. Но поскольку за только что пережитые три года террора чаще всего гильотинировали, большинство присутствующих носили такие же костюмы, как у жертв гильотины.

Многие девушки, у которых матери или сестры пали от руки палача, явились в таком самом наряде, какой осужденные женщины надевали для последней мрачной церемонии; на них было белое платье, красная шаль, а волосы были коротко подстрижены на затылке.

Иные из них к этому и без того выразительному туалету добавили еще одну знаменательную деталь: они обвязали себе шею тонкой красной нитью, уподобившись призраку Маргариты на шабаше: эта нить отмечала разрез, проделанный ножом гильотины между сосцевидным отростком височной кости и ключицами.

Мужчины, родственники погибших, надели сюртуки с отогнутым назад воротником, причем ворот рубашки был распахнут, шея открыта и волосы на затылке коротко подстрижены.

Но у многих, помимо жертв в семье, было иное право явиться на бал: они и сами были палачами, у каждого имелись свои жертвы. У этих было двойное право.

Некоторые из них, лет сорока — сорока пяти, воспитанные в будуарах красавиц-куртизанок XVIII века, в свое время встречались с г-жой Дюбарри в мансардах Версаля, с Софи Арну — у г-на де Лораге, с Дюте — у графа д'Артуа; насквозь пропитанные порочной учтивостью, они прятали свою неимоверную жестокость под покровом светского лоска. Они были еще молоды и хороши собой. Входя в гостиную, они встряхивали надушенной шевелюрой и обмахивались благоухающими носовыми платками; то была отнюдь не излишняя предосторожность, ибо, если бы не аромат амбры или вербены, от них разило бы кровью.

Другие, молодые люди двадцати пяти — тридцати, поражавшие своей элегантностью, принадлежали к Лиге мстителей; казалось, ими владела мания убийства, безумный смертоносный порыв, неутолимая жажда крови, и, получив приказ, они приканчивали без разбора и друга и врага; это был своего рода промысел: они орудовали с холодным расчетом, и когда им предъявляли кровавый вексель, они тут же расплачивались головами якобинцев.

Третьи были юноши от восемнадцати до двадцати лет, почти дети, вскормленные, как Ахилл, костным мозгом диких зверей или, как Пирр, — медвежатиной; их можно было сравнить с начинающими разбойниками Шиллера или с подручными вольных судей святой Феме. Такие необычайные поколения являются на свет после великих потрясений, как титаны появились из недр хаоса, гидры — после потопа, как грифы и вороны слетаются на поле битвы после побоища.

Это было само Возмездие, призрак с лицом бронзового изваяния, невозмутимый, безжалостный, непреклонный…

И этот призрак действовал среди живых; входил в раззолоченные гостиные, подавая знак взглядом, движением руки, кивком головы, и молодежь следовала за ним.

«Иные юнцы, — говорит автор, у которого мы почерпнули эти почти никому не известные, но правдивые подробности, — прерывали партию в буйот, не дав партнеру отыграться, вскакивали из-за стола и отправлялись в карательную экспедицию».

Для периода террора характерно невиданное бесстыдство в одежде, чисто спартанская простота в пище и глубочайшее презрение одичалого народа ко всякого вида искусствам и зрелищам.

Термидорианскую реакцию, напротив, характеризует элегантность, изысканность, пышность; тогда, как и в царствование Людовика Пятнадцатого, утопали в роскоши, предавались всевозможным наслаждениям, но теперь ко всему этому прибавилось роскошество мщения и наслаждения кровью.

Это молодое поколение окрестили «молодежью Фрерона», или «золотой молодежью».

Почему именно Фрерону, а не кому-либо другому, выпала такая странная и роковая честь?

Не берусь вам ответить на этот вопрос: мои разыскания (а люди, знающие меня, подтвердят, что когда я ставлю себе какую-нибудь цель, то не жалею сил), — мои разыскания на сей раз ни к чему не привели.

То был каприз моды, а мода — богиня еще более причудливая, чем фортуна. Едва ли современные читатели знают, кто такой был этот Фрерон, и Фрерон, над которым издевался Вольтер, более известен, чем патрон этих элегантных убийц.

А между тем эти два Фрерона были в тесном родстве: Луи Станислас был сыном Эли Катрина, который умер в припадке гнева, когда издававшаяся им газета была закрыта хранителем печатей Мироменилем.

Сын, возмущенный несправедливостями, жертвой которых стал его отец, сначала горячо уверовал в идеи революции и вместо газеты «Литературный год», задушенной в 1776 году, стал издавать в 1789 году газету «Оратор народа». Он был послан на Юг в качестве чрезвычайного уполномоченного, и в Марселе и Тулоне до сих пор еще помнят совершенные им зверства.

Но все это было им позабыто, когда 9 термидора он выступил против Робеспьера и помог свергнуть с престола Верховного Существа воссевшего там гиганта, который из апостола стал богом. Но Фрерона отвергла Гора и бросила его на растерзание тяжелым челюстям Моиза Бей ля. Потом Фрерона с презрением прогнала Жиронда и предоставила Инару его проклинать. По словам свирепого и красноречивого оратора от Вара, Фрерон, нагой и покрытый проказой преступлений, был принят, обласкан, взлелеян термидорианцами. Затем из их лагеря он переметнулся в лагерь роялистов и, как это ни странно, оказался во главе молодых рьяных мстителей, потакая их бешеным страстям и пользуясь бессилием закона.

Морган с трудом пробирался в толпе этой «золотой молодежи», этой «молодежи Фрерона», жеманно картавившей, сюсюкавшей и то и дело клявшейся честью.

Надобно сказать, что вся эта молодежь в своих костюмах, связанных трагическими воспоминаниями, была все же охвачена безумным весельем.

Это трудно понять, но это факт.

Попробуйте, например, объяснить «пляску смерти», которая свирепствовала в начале пятнадцатого столетия, напоминая современный бешеный галоп, под управлением Мюзара; хороводы кружились по кладбищу Убиенных Младенцев, и среди могил валились бездыханными пятьдесят тысяч зловещих плясунов…

Морган явно кого-то разыскивал.

Но вот его остановил молодой щеголь; он только что погрузил красный от крови палец в серебряную вызолоченную табакерку, которую протягивала ему очаровательная «жертва»: на его изящной руке только этот палец не был умащен миндальной пастой. Он собирался было рассказать про удачную экспедицию, в которой он окровавил себе палец, но Морган улыбнулся ему, пожал другую его руку, затянутую в перчатку, и бросил:

— Я кое-кого ищу.

— Спешное дело?

— Соратники Иегу.

Молодой человек с окровавленным пальцем пропустил Моргана.

Тут ему преградила дорогу восхитительная фурия (как выразился бы Корнель), у которой волосы вместо гребня поддерживал кинжал с тонким, как игла, острием.

— Морган, — начала она, — вы здесь красивее, храбрее всех и достойнее всех любви! Что вы ответите молодой женщине на эти слова?

— Я отвечу ей, что люблю и мое сердце слишком мало, чтобы вместить два предмета любви, да еще и предмет ненависти.

И он продолжал свои розыски.

Внезапно его остановили двое молодых людей, которые горячо спорили, причем один утверждал: «Это англичанин!», а другой: «Это немец!»

— Клянусь честью, — сказал один из них, — вот человек, который может разрешить наш спор!

— Нет, — отвечал Морган, пытаясь прорваться сквозь эту преграду, — я очень спешу.

— Одно только слово, — попросил другой. — Мы с Сент-Аманом держали пари: он говорит, что человек, которого судили и казнили в Сейонском монастыре, был немец, а по-моему, англичанин.

— Не знаю, — ответил Морган. — Меня там не было. Обратитесь к Эктору, — в тот день он был председателем.

— Так помоги найти Эктора.

— Лучше вы мне скажите, где Тиффож, — я его ищу.

— Вон, в глубине зала, — и молодой человек указал туда, где лихо отплясывали кадриль. — Ты узнаешь его по жилету; его панталоны тоже заслуживают внимания, и я непременно закажу себе такие же из кожи первого же матевона, который мне попадется!

Морган не стал расспрашивать, чем замечателен жилет Тиффожа, какого фасона и из какой материи его панталоны, заслужившие одобрение такого знатока мод, как его собеседник. Он устремился в указанном направлении и увидал нужного ему человека, исполнявшего «па д'эте», столь замысловатый и столь причудливого плетения (да простят мне этот технический термин!), что казалось, будто он был пущен в ход самим Вестрисом.

Морган подал знак танцору.

Тиффож вмиг остановился, отвесил поклон своей даме, отвел ее на прежнее место, извинился, что должен отлучиться по спешному делу, и, подойдя к Моргану, взял его под руку.

— Вы его видели? — спросил Тиффож.

— Я только что от него.

— И вы передали ему письмо короля?

— В собственные руки.

— Он его прочел?

— Тут же.

— И дал ответ?

— Два ответа: один устный, другой письменный, но по существу это одно и то же.

— Письмо при вас?

— Вот оно.

— Вы знаете его содержание?

— Это отказ.

— Решительный?

— Решительнее быть не может.

— Ему известно, что, обманывая наши надежды, он становится нашим врагом?

— Я сообщил ему об этом.

— А что он ответил?

— Ничего, только пожал плечами.

— Каковы, по-вашему, его намерения?

— Об этом легко догадаться.

— Не задумал ли он прибрать к рукам власть?

— Похоже, что так.

— Власть, но не трон?

— Почему бы и не трон?

— Он не осмелится стать королем!

— О, я не уверен, что он станет именно королем, но не сомневаюсь, что он кем-то станет.

— Но, в конце концов, он всего лишь «солдат удачи»!

— В наше время, милый мой, лучше быть сыном своих трудов, чем внуком короля.

Молодой человек задумался.

— Я передам все это Кадудалю, — проговорил он.

— И добавьте, что первый консул сказал такие слова: «Вандея у меня в руках, и если я захочу, то через три месяца возьму ее без выстрела!»

— Это очень важное известие!

— Сообщите об этом Кадудалю, и пусть он примет меры!

Внезапно музыка смолкла, затих гул голосов танцующих, воцарилась мертвая тишина, и среди безмолвия звучный, твердый голос произнес четыре имени. То были имена Моргана, Монбара, Адлера и д'Асса.

— Прошу прощения, — сказал Морган Тиффожу, — как видно, предпринимается какая-то операция, в которой я участвую. К моему великому сожалению, я должен с вами проститься. Но прежде чем я удалюсь, позвольте мне поближе рассмотреть ваш жилет и панталоны — мне о них говорили. Это прихоть любителя; надеюсь, вы мне ее извините.

— А как же, — отозвался молодой вандеец. — Весьма охотно.

XXVII. МЕДВЕЖЬЯ ШКУРА

И с готовностью воспитанного человека Тиффож быстро подошел к камину, где в канделябрах горели свечи.

Жилет и панталоны, казалось, были сшиты из одной и той же ткани; но что это была за материя? Даже самый опытный знаток затруднился бы определить. С виду обычные, панталоны были облегающими, нежного желтоватого цвета, переходящего в телесный; они были надеты прямо на тело, и единственной их особенностью было полное отсутствие швов.

Жилет, напротив, сразу же привлекал внимание: в трех местах он был пробит пулей, отверстия зияли и были искусно обведены кармином, удивительно похожим на кровь. С Вдобавок с левой стороны на жилете было изображено кроваво-красное сердце — опознавательный знак вандейцев.

Морган с напряженным вниманием рассматривал костюм Тиффожа, но так и не пришел ни к какому выводу.

— Если б я не торопился, — сказал он, — я постарался бы самостоятельно добраться до истины, но вы слышали, по-видимому, что комитет получил какие-то известия: речь идет, конечно, о деньгах, и вы можете сообщить об этом Кадудалю — остается только их захватить. Обычно я командую такими набегами, и, если я опоздаю, меня заменит другой. Скажите же мне, из какой ткани ваша одежда?

— Дорогой Морган, — отвечал вандеец, — может быть, вы слышали, что мой брат был схвачен и расстрелян синими в окрестностях Брессюира.

— Да, знаю.

— Синие отступали, они бросили его тело под какой-то изгородью; мы преследовали их по пятам и явились туда вслед за ними. Я нашел тело брата, оно еще не остыло. В одну из его ран была воткнута ветка, а к ней подвешен листок с надписью: «Расстрелян как разбойник мною, Клодом Флажоле, капралом третьего парижского батальона». Я подобрал тело брата, велел снять у него с груди кожу и сделать из нее жилет; я ношу его в сражениях: кожа брата, пробитая тремя пулями, всегда у меня перед глазами и вопиет о мщении!

— Вот как! — воскликнул Морган с удивлением, к которому впервые примешивалось что-то вроде ужаса. — Так жилет сделан из кожи вашего брата… Ну, а панталоны?

— О! Они другого происхождения, — отвечал вандеец, — они сделаны из кожи гражданина Клода Флажоле, капрала третьего парижского батальона.

В этот момент снова послышался тот же голос, вторично и в том же порядке называвший имена Моргана, Монбара, Адлера и д'Асса.

Морган поспешил на зов.

Он быстро пересек танцевальный зал и вошел в небольшую гостиную, расположенную по ту сторону гардеробной.

Там его ожидали трое: Монбар, Адлер и д'Асса.

С ними находился молодой человек в зеленой с золотом одежде правительственного курьера. На нем были высокие запыленные сапоги, а также картуз с козырьком и сумка с депешами, составлявшие неотъемлемую принадлежность этой должности.

На столе лежала карта работы Кассини, на которой отмечались даже малейшие неровности земли.

Прежде чем поведать, чем был занят курьер и с какой целью была разостлана карта, бросим взгляд на трех новых лиц, чьи имена прозвучали в танцевальном зале и кому предстоит сыграть немаловажную роль в дальнейшем развитии нашего романа.

Читатель уже знаком с Морганом — Ахиллом и Парисом этого необычайного сообщества. Черноглазый и белокурый, он был высокого роста, изящен, строен и ловок, взгляд его всегда был оживлен; свежих уст его не покидала улыбка, обнажавшая ослепительно белые зубы. Бросалось в глаза выражение его лица — противоречивое сочетание кротости и силы, нежности и мужества. К тому же весь он был озарен беззаботной веселостью, которая ужасала при мысли о том, что этому человеку вечно грозила самая страшная смерть — гибель на эшафоте.

Д'Асса был мужчина лет тридцати пяти — тридцати восьми, с густой шевелюрой, тронутой сединой, и с черными как смоль бровями и усами. Его глаза, как у индийца, были чудесного каштанового оттенка. В прошлом капитан драгун, великолепно сложенный, он был способен справиться с любым противником и обуздать свои страсти; его мускулы доказывали незаурядную силу, а лицо выражало упорство. Он отличался благородной осанкой, на редкость изящными манерами, был надушен, как завзятый щеголь. То ли он имел пристрастие к ароматам, то ли они доставляли ему наслаждение, только он то и дело нюхал флакон душистой соли или серебряную вызолоченную коробочку с тончайшими духами.

Настоящие имена Монбара и Адлера были неизвестны, так же как имена д'Асса и Моргана, но в тесном кругу их обычно называли «неразлучными». Вообразите себе пары: Дамона и Пифия, Эвриала и Ниса, Ореста и Пилада в возрасте двадцати двух лет; один весел, словоохотлив, шумлив, а другой печален, молчалив, мечтателен; у них все общее — опасности, деньги, любовницы; они дополняют друг друга и вдвоем отваживаются на самые невероятные выходки, причем в критические минуты каждый забывает о себе и оберегает другого, подобно молодым спартанским воинам священного отряда, — вообразите двух таких друзей, и вы составите себе представление о Монбаре и Адлере. Нечего и говорить, что все трое принадлежали к Соратникам Иегу. Четверых молодых людей созвали, как догадался Морган, по делам общества.

Морган сразу же подошел к мнимому курьеру и крепко пожал ему руку.

— Ах, милый друг! — воскликнул курьер, невольно пошатнувшись: он был превосходным наездником, но, проскакав во весь опор на почтовой лошаденке пятьдесят льё, потерял устойчивость в ногах. — Вы, парижане, ведете жизнь настолько приятную, что по сравнению с вами Ганнибал в Капуе пребывал на терниях! Я лишь мельком взглянул на этот бал, проходя по залу, как и подобает бедному правительственному курьеру, который везет гражданину первому консулу депеши генерала Массена. Но, думается, у вас туг богатый выбор «жертв». Что поделаешь, бедняги вы мои, сейчас надобно с ними расстаться. Это досадно, это огорчительно, это ужасно! Но дом Иегу прежде всего! — Дорогой мой Астье!.. — начал было Морган. « — Тсс! — прервал его курьер. — Пожалуйста, никаких собственных имен, господа! Астье — почтенное лионское семейство; как говорят, оно проживает на площади Терро и из поколения в поколение занимается коммерцией. Эти Дстье сочли бы себя униженными, если бы узнали, что их наследник сделался правительственным курьером и носится по большим дорогам с казенной сумкой за плечами! Если угодно, зовите меня Лекоком, но никак не Астье! Я не знаю никакого Астье! А вы, господа, — обратился он к Монбару, Адлеру и д'Асса, — знаете такого?

— Нет, — в один голос отвечали трое молодых людей, — и мы просим извинить ошибку Моргана.

— Милый Лекок! — проговорил Морган.

— Так-то лучше, — перебил его Астье. — На это имя я отзываюсь. Ну, что ты хотел мне сказать?

— Я хотел сказать, что не будь ты антиподом бога Гарпократа, которого египтяне изображали с пальцем на устах, то, не вдаваясь во все эти красочные подробности, ты уже давно объяснил бы нам, что означает этот костюм и эта карта!

— Черт возьми! Ты сам виноват, что этого не знаешь, а уж никак не я, — возразил курьер. — Похоже, ты пропадал с какой-нибудь прелестной эвменидой, которая просила красивого, полного жизни молодого человека отомстить за ее старых умерших родичей; ведь если бы не пришлось вызывать тебя во второй раз, ты был бы уже осведомлен не хуже этих господ и мне не понадобилось бы петь на бис свою каватину. Дело в следующем: речь идет попросту об остатках сокровищ бернских медведей, которые генерал Лекурб по приказу генерала Массена отправил гражданину первому консулу. Пустячок, всего каких-то сто тысяч франков! Однако перевозить деньги через Юру не решились из-за приспешников господина Тейсонне, которые, как полагают, могли бы их захватить; вот и повезли их через Женеву, Бурк, Макон, Дижон и Труа — куда более надежный маршрут, как в этом скоро убедятся!

— Превосходно!

— Нам сообщил эту новость Ренар, он помчался во весь дух из Жекса и передал ее Ирондели, находящейся сейчас в Шалоне-сюр-Сон, а та (или тот) доверила ее в Осере Лекоку, то есть мне, и я проскакал сорок пять льё, чтобы, в свою очередь, сообщить ее вам. Теперь о второстепенных подробностях. Сокровище вывезли из Берна в восьмой день прошлой декады, двадцать восьмого нивоза восьмого года Республики, тройственной и делимой. Сегодня, во второй день декады, оно должно прибыть в Женеву; оно отправится оттуда завтра, в третий день, в дилижансе, что разъезжает между Женевой и Бурком. Итак, если вы выедете нынче ночью, то через два дня, в пятый день декады, можете, возлюбленные мои сыны Израиля, повстречаться с сокровищем господ медведей между Дижоном и Труа, в районе Бар-сюр-Сен или Шатийона. Что вы на это скажете?

— Черт побери! — воскликнул Морган. — Что мы скажем? Мне кажется, здесь не может быть двух мнений. Мы скажем, что не притронулись бы к деньгам почтенных бернских медведей, если бы они находились в хранилище этих сеньоров. Но раз уж их оттуда выкрали, почему бы нам не отнять их у похитителей? Только как мы поедем?

— Разве у вас нет почтовой кареты?

— Как же, она в сарае.

— А разве нет лошадей, которые довезли бы вас до ближайшей почтовой станции?

— Есть, в конюшне.

— А как насчет паспортов?

— У нас у каждого по четыре.

— Ну, так за чем же дело стало?

— Но мы не можем подъехать в почтовой карете и остановить дилижанс! Само по себе это дело пустое, но карета свяжет нас.

— А почему бы и не в карете? — спросил Монбар. — Это было бы оригинально! Ведь берут же судно на абордаж, подплыв к нему в лодке, так разве нельзя подъехать в карете вплотную к дилижансу и взять его? Такая фантазия нам в голову не приходила. Попробуем, Адлер, а?

— Я бы с удовольствием, — отвечал его товарищ, — но что мы будем делать с кучером?

— Правильно, — согласился Монбар.

— Все это уже предусмотрено, друзья, — заявил курьер, — в Труа направлена эстафета: вы оставите почтовую карету у Дельбоса и найдете там четырех уже оседланных, хорошо накормленных лошадей. Вы рассчитаете время, и послезавтра — ведь уже пробило полночь — между семью и восемью часами утра деньгам господ медведей не поздоровится!

— Будем переодеваться? — спросил д'Асса.

— Зачем? — возразил Морган. — По-моему, у нас вполне представительный вид. Еще никогда столь элегантно одетые люди не избавляли дилижанс от неприятного груза! Взглянем-ка еще разок на карту, прикажем принести из буфета и положить в багажный ящик пирог, холодную курицу и дюжину бутылок шампанского, вооружимся, запахнемся в свои добрые плащи — и погоняй кучер!

— Что ж, это хорошая мысль, — заметил Монбар.

— Ну, конечно, — продолжал Морган. — В случае чего, мы загоним насмерть лошадей, но вернемся в Париж к семи часам вечера и появимся в Опере.

— И тем самым докажем свое алиби, — заметил д'Асса.

— Вот именно, — продолжал со своей неизменной Улыбкой Морган. — Кому придет в голову, что люди, в восемь часов вечера аплодировавшие мадемуазель Клотильде и господину Вестрису, утром между Баром и Ша-тийоном сводили счеты с кондуктором дилижанса? Вот карта, друзья, выберем подходящее местечко.

Все четверо склонились над произведением Кассини.

— Знаете, что я посоветовал бы вам по части топографии, — заметил курьер. — Вы засядете в скрытое место, чуть не доезжая Массю, — там имеется брод, как раз напротив Рисея… вот здесь!

И он показал место на карте.

— А потом поскачете к Шаурсу, вот он; от Шаурса до самого Труа идет департаментская дорога, прямая как стрела. В Труа вы пересядете в свою карету и поедете по дороге в Сане, а не по дороге в Куломье. Зеваки, — а их в провинции хоть отбавляй! — глазевшие на вас, когда вы проезжали накануне, ничуть не удивятся, увидав, что вы возвращаетесь на другой день. В Опере вы появитесь не в восемь, а в десять часов, а это самый высший тон! И знать не знаю, ведать не ведаю!

— Принято!

— Принято! — воскликнули в один голос трое молодых людей.

Морган открыл часы — одни из двоих, цепочки которых висели у его пояса. Миниатюру на эмали — шедевр кисти Птито — предохраняла двойная крышка, на которой сиял бриллиантовый вензель. Родословная этой чудесной драгоценности была установлена столь же точно, как у какой-нибудь арабской лошади: часы были заказаны для Марии Антуанетты, которая подарила их герцогине де Поластрон, в свою очередь подарившей их матери Моргана.

— Час ночи, — заметил Морган. — В три часа, господа, мы должны переменить лошадей в Ланьи.

Этот момент был началом экспедиции, во главе которой встал Морган. Он уже больше не советовался с товарищами, он приказывал.

Д'Асса, командовавший в его отсутствие, теперь первым ему повиновался. Через полчаса карета, в которой сидели четверо молодых людей, закутанных в плащи, была остановлена у заставы Фонтенбло; начальник поста потребовал у них паспорта. Один из молодых людей высунулся из окошка.

— Вы шутите, милейший! — сказал он, подражая модному выговору. — Неужели нужны паспорта, чтобы охотиться в Гробуа у гражданина Ба'аса? П'аво слово, вы не в своем уме, мой до'огой! Эй, возница, погоняй!

Кучер хлестнул лошадей, и карета помчалась.

XXVIII. НАЕДИНЕ

Расстанемся с нашими четырьмя «охотниками», направляющимися в Ланьи, где они предъявят паспорта, полученные от любезных чиновников гражданина Фуше, и обменяют своих лошадей на почтовых, а кучера — на почтового возницу, и посмотрим, с какой целью первый консул вызвал Ролана.

Простившись с Морганом, Ролан поспешил к своему генералу.

Бонапарт в раздумье стоял у камина.

Услышав шаги Ролана, он поднял голову.

— О чем же вы с ним говорили? — спросил он без всяких предисловий, зная, что Ролан поймет его мысль.

— Мы обменялись любезностями, — сказал Ролан, — и расстались добрыми друзьями.

— Какое он произвел на тебя впечатление?

— В полном смысле слова воспитанного человека.

— По-твоему, сколько ему лет?

— Он никак не старше меня.

— В самом деле, голос у него совсем молодой. Слушай, Ролан, я не знаю, что и думать. Может, и в самом деле существует молодое поколение роялистов?

Ролан пожал плечами.

— Э, генерал, по-моему, это лишь остатки старого.

— Ну что ж, Ролан, надо создать новое поколение, которое было бы предано моему сыну… если только у меня будет сын.

Ролан сделал жест, означавший: «Я ничего не имею против». Бонапарт уловил смысл этого жеста.

— Еще недостаточно, что ты ничего не имеешь против, — ты должен этому содействовать.

По телу Ролана пробежала дрожь.

— Как же я могу этому содействовать, генерал? — спросил он.

— Ты должен жениться. Ролан расхохотался.

— Это с моей-то аневризмой? Бонапарт посмотрел на него.

— Милый друг, — сказал он, — мне думается, твоя аневризма только предлог для того, чтобы остаться холостяком.

— Вы так считаете?

— Да. Я придерживаюсь строгой морали и хочу, чтобы люди женились.

— Ну, а я человек безнравственный, — возразил Ролан, — то и дело меняю любовниц и вызываю всеобщее негодование.

— Август, — продолжал Бонапарт, — издал законы против холостяков: они лишались прав римского гражданства.

— Август…

— Что?

— Я подожду, пока вы станете Августом, — сейчас вы только Цезарь.

Бонапарт подошел к адъютанту и положил руку ему на плечо.

— Есть громкие фамилии, которые мне дороги, в том числе род Монтревелей, и я не хочу, чтобы он угас.

— Но если я такой чудак, ветрогон, сумасброд, что отказываюсь продолжать свой род, то у меня есть брат.

— Как! У тебя есть брат?

— Ну да. Почему бы мне не иметь брата?

— Сколько ему лет?

— Одиннадцать-двенадцать.

— Почему же ты никогда мне о нем не говорил?

— Я полагал, что вас не заинтересует такой мальчишка.

— Ты ошибаешься, Ролан, — меня интересует все, что касается моих друзей. Тебе следовало попросить меня кое о чем для брата.

— О чем же, генерал?

— Устроить его в какой-нибудь парижский коллеж.

— О! Вас и так со всех сторон осаждают просьбами, и я не хотел вам докучать.

— Слышишь, он должен приехать и поступить в парижский коллеж. Когда он подрастет, я переведу его в Военное училище или в какое-нибудь другое учебное заведение, которое я учрежу к тому времени.

— Честное слово, генерал, — ответил Ролан, — можно подумать, что я угадал ваши намерения, — брат уже в дороге или вот-вот отправится в путь.

— Как так?

— Три дня назад я написал матушке, чтобы она привезла мальчика в Париж, я выбрал бы сам для него коллеж, ни слова вам не говоря, а через несколько лет попросил бы вас о нем… если только аневризма уже не спровадила бы меня на тот свет. Но на этот случай…

— Что на этот случай?

— Я написал завещание, поручая вам мать, ее сына и дочь, все семейство.

— Дочь?

— Ну да, мою сестру.

— Значит, у тебя есть еще и сестра?

— Так точно.

— А сколько ей лет?

— Семнадцать.

— Хорошенькая?

— Прелестная.

— Ну, я берусь ее устроить. Ролан рассмеялся.

— Что с тобой? — спросил первый консул.

— Я прикажу, генерал, вывесить над главным входом в Люксембургский дворец дощечку.

— И что на ней будет написано?

— «Брачная контора».

— Послушай! Если ты отказываешься жениться, это не значит, что твоя сестра должна остаться в девушках. Я терпеть не могу как старых холостяков, так и старых дев!

— Я не говорю, генерал, что сестра останется старой девой. Достаточно того, что один из Монтревелей заслужил ваше неудовольствие!

— Ну, так что же ты хочешь мне сказать?

— А вот что: поскольку дело касается моей сестры, надо спросить ее согласия.

— О-о! Уж не влюбилась ли она в кого-нибудь у вас в провинции?

— Я вполне это допускаю. Когда я уезжал из дому, бедняжка Амели была свеженькой и веселой, а возвратившись, я застал ее бледной и печальной. Но я все у нее выпытаю и, с вашего разрешения, доложу вам.

— Да, по возвращении из Вандеи.

— А! Так я еду в Вандею?

— Ты питаешь к ней отвращение? Как к женитьбе?

— Нисколько.

— В таком случае ты отправляешься в Вандею.

— Когда же?

— О! Это не к спеху, и если ты выедешь завтра утром…

— Великолепно! Могу и раньше. Что же вы мне поручаете?

— Нечто очень важное, Ролан.

— Черт побери! Надеюсь, это не дипломатическая миссия?

— Вот именно, дипломатическая, но для этого мне нужен отнюдь не дипломат.

— О! Тогда я как раз вам подхожу, генерал. Но вы понимаете, поскольку я не дипломат, я нуждаюсь в самых точных указаниях.

— Я тебе их и дам. Видишь эту карту?

И он указал на большую карту Пьемонта, разостланную на полу и освещенную лампой, подвешенной к потолку.

— Вижу, — отвечал Ролан, привыкший следовать за причудливым полетом гениальной фантазии Бонапарта. — Но ведь это карта Пьемонта.

— Да, это карта Пьемонта.

— Так, значит, речь идет об Италии!

— Речь всегда идет об Италии!

— А я думал, речь пойдет о Вандее!

— Она на втором плане.

— А что, если вы, генерал, отошлете меня в Вандею, а сами возьмете да и направитесь в Италию?

— Нет, будь спокоен.

— Очень рад! Но знайте: если вы так поступите, я бросаю все и устремляюсь вслед за вами!

— Я тебе разрешаю… Однако вернемся к Меласу.

— Простите, генерал, но вы только в первый раз о нем упомянули.

— Да, но я давно о нем думаю. Знаешь, где я разобью Меласа?

— Еще бы, черт возьми!

— Где же?

— Да там, где вы его встретите. Бонапарт рассмеялся.

— Дурачок! — сказал он с какой-то нежной фамильярностью.

Бонапарт лег животом на карту.

— Подойди сюда, — обратился он к адъютанту. Ролан растянулся рядом с ним.

— Смотри, — продолжал Бонапарт. — Вот где я его разбиваю!

— Под Алессандрией?

— В двух или трех льё. В Алессандрии у него склады, лазареты, артиллерия, резервы: он никуда оттуда не подастся. Я должен нанести ему сокрушительный удар, иначе я не добьюсь мира! Я перехожу через Альпы, — он указал на Большой Сен-Бернар, — внезапно обрушиваюсь на ничего не подозревающего Меласа и разбиваю его наголову!

— О! В этом-то я не сомневаюсь.

— Но, понимаешь, Ролан, я не могу спокойно отправиться в поход, пока страну разъедает эта язва, пока у меня за спиной Вандея!

— Ах, вот в чем дело: долой Вандею! И вы посылаете меня в Вандею, чтобы я ее уничтожил!

— Этот молодой человек рассказал мне про Вандею много важного. Вандейцы — храбрые солдаты, и командует ими человек с головой — этот самый Жорж Кадудаль. Я предложил бы ему полк, но он, конечно, откажется.

— Он чертовски зазнался!

— Но он кое о чем не подозревает.

— Кто? Кадудаль?

— Он самый. Дело в том, что аббат Бернье сделал мне важные предложения.

— Аббат Бернье?

— Да.

— Что это за аббат Бернье?

— Сын анжуйского крестьянина; сейчас ему тридцать два или тридцать три года. Он был кюре в церкви Сен-Ло в Анже. Во время восстания он нарушил присягу и переметнулся к вандейцам. Два-три раза Вандею усмиряли. Раз или два считали ее умершей. Не тут-то было: Вандею усмирили, но аббат Бернье не подписал мира, Вандея умерла, но аббат Бернье был жив. Однажды Вандея проявила к нему неблагодарность: он хотел, чтобы его назначили генеральным уполномоченным всех роялистских войск, сражающихся внутри страны. Но под давлением Стофле на этот пост был назначен граф Кольбер де Молеврье, его бывший сеньор. В два часа ночи совет был распущен, аббат Бернье исчез. Что он предпринял в эту ночь, ведомо только Господу Богу и ему самому; но в четыре часа утра отряд республиканцев окружил ферму, где ночевал Стофле, безоружный и без всякой охраны. В половине пятого Стофле был схвачен и через неделю казнен в Анже… На следующий день д'Отишан встал во главе войск и, не повторяя ошибки своего предшественника, сразу же назначил аббата Бернье генеральным уполномоченным… Понимаешь, в чем дело?

— Еще бы не понять!

— Так вот, аббат Бернье, генеральный представитель воюющих держав, наделенный полномочиями от графа д'Артуа, сделал мне важные предложения.

— Как! Он соизволил сделать предложения вам, первому консулу?.. А знаете, аббат Бернье хорошо поступил! Что ж, вы принимаете предложение аббата Бернье?

— Да, Ролан. Пусть Вандея заключит со мной мир, и я открою ее церкви и верну ей ее священников!

— А что, если они запоют: «Domine, salvum fac regem!»? note 18«Боже, храни короля!» (лат.)

— Это все же лучше, чем совсем ничего не петь. Бог всемогущ, и от него все зависит. Я тебе объяснил, в чем Заключается твоя миссия. Подходит ли она тебе?

— Я в восторге от нее!

— Вот тебе письмо к генералу Эдувилю. Как главнокомандующий Западной армией он будет вести переговоры с аббатом Бернье, и ты будешь присутствовать на всех совещаниях. Он будет всего лишь моими устами, а ты — моей мыслью. Отправляйся немедленно: чем раньше ты вернешься, тем скорей будет разбит Мелас.

— Генерал, разрешите мне только написать матушке.

— Где она остановится?

— В Посольской гостинице.

— Когда она должна приехать?

— Сейчас ночь двадцать второго января. Она прибудет двадцать третьего вечером или утром двадцать четвертого.

— И она остановится в Посольской гостинице?

— Да, генерал.

— Я все устрою.

— То есть как вы все устроите?

— Твоя матушка, конечно, не может оставаться в гостинице!

— Где же она будет проживать?

— У одного друга.

— Но она никого не знает в Париже.

— Прошу прощения, господин Ролан: она знает гражданина Бонапарта, первого консула, и его супругу, гражданку Жозефину.

— Неужели вы хотите, генерал, поместить мою матушку в Люксембургском дворце? Имейте в виду, что она будет там плохо себя чувствовать.

— Нет, я ее устрою на улице Победы.

— О! Генерал!

— Хорошо, хорошо! Значит, решено. Поезжай и возвращайся как можно скорее!

Ролан взял руку первого консула и хотел было ее поцеловать, но Бонапарт привлек его к себе.

— Обними меня, милый Ролан, — сказал он. — Счастливого пути!

Спустя два часа Ролан уже мчался в почтовой карете по дороге в Орлеан. Через день, в девять часов утра, после тридцати трех часового пути, он прибыл в Нант.


Читать далее

Часть первая

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления

закрыть