Гай провожал взглядом уходящую Эмили. Она все еще казалась ему маленькой и хрупкой, как в первый день курсов. Но если есть что-то, чему курсы научили его, так это то, что нельзя, просто нельзя пытаться охарактеризовать людей, используя только одно слово. Люди слишком сложны. Попадание в ловушку прилагательных – это первый этап, который искажает твое восприятие того человека, для которого ты организовываешь совпадение. Любые слова – это маленькие ловушки, но прилагательные особенно опасны, они как болото. Когда-то он смотрел на Эмили и на ум приходило только слово «нежная». С тех пор он немного повзрослел. В Эмили еще много чего есть.
По сути, она всегда была немного странной. Немного мистической, если все же позволить себе прибегнуть к словам.
Гай постоянно рассказывал о своей предыдущей работе, Арик тоже не скрывал ничего о своей прежней жизни, а иногда даже придумывал то, чего на самом деле не было, но Эмили… Эмили уходила от ответа каждый раз, когда Гай пытался выяснить, чем же она занималась до того, как попала на курс.
– Это тайна, – сказала она в конце концов, когда он буквально прижал ее к стенке.
– Ткач снов? – попробовал он угадать. – Я слышал, что у вас в психологическом отделе подписывают какое-то сумасшедшее соглашение о неразглашении. Я – могила!
– Я не могу сказать.
Или как в тот раз, когда она вышла из комнаты Генерала с заплаканными глазами, держа в руках маленький белый конверт.
– Что случилось? – спросил ее Арик. – Что тебе там дали? Это задание или что?
– Ничего, – ответила она.
– Все хорошо? – спросил Гай.
– Просто отлично, – сказала и быстро ушла.
– Мне кажется, она была в спецотделе по распределению удачи, – как-то раз сказал ему Арик. – Они еще более скрытные, чем мы. Работают с опасными веществами и все такое, ходят в специальных защитных костюмах на случай, если на них прольется удача или неудача. Им даже запрещено рассказывать, что такое подразделение существует.
– В жизни не слышал о таком подразделении, и мне правда кажется, что его не существует, – ответил Гай.
– Еще одно свидетельство, насколько они хороши, – сказал Арик.
– Арик, спустись на землю.
– Ладно, ладно.
С тех пор Гай играет по ее правилам. Так они и общались, как добрые приятели, у которых была одна запретная тема. У каких друзей нет таких тем? Но он всегда знал, что она не только и не настолько хрупкая. Ах да, нежная.
Он развернулся и ушел. Может, вернется домой, включит хорошую музыку, сядет на балконе и попробует понять, чтó пытается ему сказать утренний конверт.
А может… Может, лучше вообще об этом не думать и посвятить этот день прочистке мозгов. Почитать хорошую книгу, послушать какой-нибудь приятный послеполуденный джазовый концерт, выпить кофе с круассаном, любуясь красивым видом. Вот они, преимущества непрерывного существования, подумал он. У тебя есть возможность заниматься чем-то помимо работы.
Ему это безумно нравилось.
До того как стать творцом совпадений, до того как получить эту непрерывную жизнь, это тело, эту способность переживать настоящее как что-то, что было будущим мгновение назад, а через мгновение станет прошлым, – до всего этого, пока он был воображаемым другом, он и представить себе такого не мог.
Тогда он существовал как некий персонаж в воображении людей. Абсолютно реальный персонаж для них, со своим характером, особенностями поведения и тонким чувством юмора, или не тонким – по заказу.
Это были совсем другие ощущения.
Как-то раз он сел и составил список. Выяснилось, что за эти годы он успел побывать воображаемым другом для двухсот пятидесяти шести человек. Двести пятьдесят из них были детьми в возрасте до двенадцати лет. Еще пятеро были на разных стадиях помутнения рассудка или просто очень старые. Они были настолько одинокими, что у них не было иного выбора, кроме как придумать кого-то, кто будет рядом и просто обратит внимание на то, что они существуют. Еще одним был мужчина с потухшим взглядом, узник одиночной камеры, сидевший там уже долгие годы. Он потихоньку сходил с ума и, чтобы оставаться нормальным, вынужден был придумать себе друга, роль которого играл Гай. Он позабыл Гая в то мгновение, когда вышел на свободу.
Да, этим он и занимался. Играл роли. Или, может, раскрывал различные стороны самого себя. Когда ты воображаемый друг одинокого или грустного ребенка, ты не можешь позволить себе быть подавленным или отчаявшимся, даже если у тебя был не самый лучший день. Ты должен вычерпать чайной ложкой свою личность, будто углубляясь в холодный грунт, пока не доберешься до подземных вод, чтобы напоить ими страждущего.
Когда ты чей-то воображаемый друг, ты подчиняешься нескольким четко определенным правилам.
Первое правило гласит, что ты существуешь только ради клиента. Докучливые речи, попытки перевоспитать, проповеди – все это оставь на потом, на случай, если станешь человеком. Сейчас ты воображаемый друг, ты создан для твоего мальчика или девочки, и ты должен вести их туда, куда они хотят, а не куда ты хочешь. А это непросто. Много раз Гаю хотелось остановить ребенка-воображателя и закричать ему: «Нет! Не так!», или «Просто скажи!», или «Прекрати делать это!». Но он должен глубоко вдохнуть и напомнить себе, что ребенок – это капитан, а он всего лишь корабль.
Второе правило: тебе запрещено являться в одном и том же обличье больше чем одному клиенту. Гай сменил бесконечное множество образов и личин за эти годы, не говоря уже об именах. Иногда он менял только одну деталь, чтобы соблюсти правило. Он был то высоким и суровым, то маленьким и шаловливым, он играл сладких медвежат и бравых игрушечных солдатиков, он надевал на себя маски знаменитостей, героев комиксов, известных кукол. Он был крестьянином, волшебником, летчиком, капитаном корабля, певцом, футболистом. Его голос бывал тихим и сладким, зычным и командным, улыбающимся и приглушенным, убаюкивающим.
Третье правило: если однажды ты уволишься из воображаемых друзей, то впредь никогда не должен обнаруживать себя ребенку, который тебя воображал. Идея ясна. Если ребенок встретит в реальном мире кого-то, кто до сего дня существовал лишь в его воображении, кого-то, кто подойдет и расскажет ему его же секреты, кого-то, кто знает все его самые потаенные уголки, то ребенок начнет сомневаться в неприступности стены воображения. Уволился так уволился. Точка.
Гай не вполне был с этим согласен. Иногда ему казалось, что ничего страшного не случилось бы. Люди ведь растут, меняются, начинают что-то понимать. Но исключений из правила нет и не будет, ему это очень хорошо разъяснили.
Гай все еще помнил большинство своих воображателей.
Он помнил того семилетнего мальчика, который перед сном воображал, что Гай сидит на стуле рядом с его кроваткой. В первые ночи Гай не понимал, зачем этому мальчику кто-то, кто всего лишь сидит у его кроватки и ничего не делает. Он думал, что ребенок, может, боится темноты или что-то в этом духе. Иногда Гай шептал: «Я охраняю тебя. Все будет хорошо». Но мальчик смотрел на него и говорил: «Тише, дай мне поспать. Понятное дело, что все будет хорошо, что может со мной случиться?» Но через несколько ночей, когда родители вдруг начали кричать друг на друга в гостиной, мальчик протянул руку и указал на воображаемую тубу, стоящую в углу комнаты. Гай взял тубу и подул в нее так сильно, как только смог, заглушая крики за дверью.
Он помнил также девочку десяти лет, которая хотела, чтобы он смотрел на нее и говорил, какая она красивая. Правая сторона ее лица была обезображена багровыми рубцами из-за полученного когда-то сильного ожога, и каждый раз, когда она смотрелась в зеркало, ей нужно было, чтобы Гай в образе известного голливудского актера подошел сзади и прошептал: «Ты правда красивая. Я вижу это. Я вижу это лучше всех. Настанет день, и остальные тоже увидят». Четыре года он стоял за ее спиной, пока она смотрелась в зеркало, и утешал ее банальностями, до того самого дня. Она вообразила его, когда сидела с одноклассником и делала с ним уроки. Они спорили из-за одного упражнения. Гай стоял сзади, около стены, и смотрел. В какой-то момент он услышал, что биение сердца девочки немного ускорилось. Она решительно взглянула на Гая, он ободряюще улыбнулся в ответ. Девочка немного поиграла карандашом в руке и как бы невзначай спросила одноклассника, не мешает ли она ему делать уроки. «Нет, с чего вдруг», – ответил мальчик. Она продолжила: «Тебя не смущает, как я выгляжу? Ты, конечно, думаешь, что я уродливая и ужасно некрасивая». Он посмотрел на нее, подумал немного и ответил: «Ты? Ты не уродливая. Ты, кстати, очень милая. Мне хорошо с тобой». Она прошептала: «Правда?» – и он сказал, смущенно глядя в другую сторону: «Мм… правда». Девочка взглянула на Гая еще раз, и он почувствовал, как растворяется и исчезает, чтобы больше никогда не возвращаться в ее жизнь.
Он помнил светленького мальчика, который сидел, скрючившись, в инвалидном кресле и представлял его одетым в костюм Супермена. «Я хочу летать, – сказал он Гаю, – научи меня». Он помнил тех ребят, которые брали его с собой в шалаш на дереве и представляли его пиратом, из лап которого надо освободить принцессу, и тех, кто представлял его в виде любимого героя комиксов и вкладывал в его уста заготовленные мудреные фразы, слышанные уже сотни раз. Ах, если бы ему давали монетку каждый раз, когда он играл говорящего кролика или язвительную Тигровую Лилию из «Алисы в Зазеркалье»…
А были и такие дети, которые всегда заставляли его изумляться тем мыслям, что роились в их маленьких головках. Дети, которым суждено, видимо, стать во взрослой жизни гениями или просто странными. Они превращали его в кисть, при помощи которой накладывали слой краски на окружающую действительность, слой возможностей помимо тех, что имелись в их жизни, а потом еще один, и еще один. Другие воображали его как звук, кружили его, выпрямляли, заново вылепляли в воздухе и приказывали ему петь. Третьи ложились в кровать ночью и представляли, как он парит над ними в виде абстрактных цифр или сложных геометрических фигур, вплетающихся друг в друга, причиняя ему этим головную боль, какой он не испытывал никогда. Но Гай терпел ее молча ради их чувства математической гармонии.
Однако в основном попадались дети, которые искали кого-то, с кем можно поиграть. Они либо всех дичились, либо были одинокими поневоле и не мудрствуя лукаво прибегали к его услугам.
Он помнил маленькую хрупкую девочку, которая одевала его в одежду принца и водружала на белого коня, не менее воображаемого, чем он сам. Тот конь пах скорее шампунем, а не конем. «Говори мне слова любви, как у взрослых», – думала она в своем сердце, так громко, что он слышал. Было немало девочек, которые хотели услышать от него слова любви или пережить с ним свою сказку. Поначалу это была чистая импровизация – он и сам еще толком не понимал, как работает сердце. Он цитировал заранее заготовленные предложения, по-настоящему не понимая, как двигаются зубчики внутри сложного часового механизма под названием «романтика». После встречи с Кассандрой стало гораздо проще…
Да, он помнил и Кассандру. Она была отнюдь не девочка.
Это было прекрасное время. Правда, было там и разбитое сердце, и скука, и гнев, вызванный отдельными клиентами, но в целом все равно прекрасное время. Сейчас, по сути, тоже прекрасное время. Как хорошо сидеть под деревом, раскачивающимся на ветру, с чашкой кофе и круассаном в руке, с прошлым, настоящим и будущим.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления