Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Внук Персея. Мой дедушка — Истребитель
ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Безбожие – не более, чем заблуждение.

Зато суеверие – порожденная заблуждением болезнь.

Плутарх Херонейский, «О суеверии»

1

– Не заваливайся! Назад не вались, тупица! Колени согни!

Последний поворот Ликий прошел достойно. Завершив финальный круг, он остановил колесницу. Лошади с готовностью повиновались: тощие клячи, насчет остановиться они всегда были не против.

– Амфитрион, твоя очередь.

Спрыгнув с колесницы, Ликий прошел мимо. Дуется. Воротит морду. Из-за чего, спрашивается? Ответ Амфитрион знал: из-за дедушки. Вечно им дедушка Персей виноват! И Амфитрион за компанию. Дедушка их мамку пожалел, а они…

Дураки неблагодарные!

Жена Спартака пришла в себя тем же днем, к вечеру. Она ничего не помнила. Вышла во двор, в нос шибануло винным духом… Очнулась на лежанке. Спартак строго-настрого запретил рассказывать жене правду. Обошел соседей: «Проболтаетесь – язык вырву!» Никто не усомнился: вырвет. Даже с одной рукой. Даже вовсе без рук.

«Тебе солнце голову напекло, Киниска…»

«А вино? Дух такой – в глазах помутилось…»

«Пифосы [36]Пифос – большой широкогорлый кувшин для хранения продуктов. из Навплии везли, один у ворот разбили…»

«А что с тобой, Спартак? Рука, лицо…»

«В харчевне подрался. Пустяки, заживет!»

«А где же наш младшенький, кровиночка?»

«Горе у нас, Киниска. Бродячая собака взбесилась, кинулась на Полифемку… Ты поплачь, легче станет. А я пойду. Дела у меня…»

«Что за дела, Спартак, когда горе дома?»

«Такие дела, что надо идти…»

Скоро уж неделя, как Спартак в походе. В палестре его заменил Деметрий – старый, старше дедушки. От шеи до лодыжек Деметрий зарос курчавой, угольно-серебристой порослью. Сплетничали, что мамаша родила его от сатира. Еще лет пять назад он учил юнцов оружейному бою, но потом ушел на заслуженный отдых. В колесничном деле Деметрий разбирался слабо, что не мешало ему корчить из себя знатока.

– Спину держи! Кувыркнешься через бортик…

«Сам знаю!» – Амфитрион хлестнул лошадей вожжами. Клячи тронулись с места – сперва с неохотой, а там, почуяв злость возницы, прибавили ходу. Дощатый пол затрясся под босыми ногами. Одна доска держалась на честном слове. Перила кузова, по бедро взрослому мужчине, мальчику были до пояса. «Насчет кувыркнуться – это старик приврал. Впрочем, однажды я вырасту…»

– Плечи не напрягай!

Неслась навстречу дорожка малого ипподрома. Ветер хлестал по щекам. Слезились глаза, хрустела на зубах пыль из-под копыт. Деметрий что-то кричал вслед, но мальчик оглох для наставлений. Целиком отдавшись скачке, он уже ощущал тяжесть шлема и боевого доспеха. Ряды врагов все ближе, солнце сверкает на жалах копий. Враги прячутся за щиты, им страшно! На них мчится гордость Тиринфа, герой Амфитрион Счастливый. Рядом с героем на колеснице – дедушка Персей! Сейчас дедушка станет без промаха разить врагов, а внук будет прикрывать ему спину…

На повороте колесницу занесло, и она встала на одно колесо. Амфитрион всем телом качнулся вбок, восстанавливая равновесие. Проклятье! Опрокинуться – то-то позору было бы! Миг, и до мальчика дошло: он впервые «сделал» поворот на одном колесе!

– Ух ты! – оценил чей-то восторженный бас.

– Болван! – согласился старый Деметрий.

Позади старика стоял Тритон. Грязный, осунувшийся, дурачок с восхищением разглядывал мальчика, подъехавшего к ним. Сходя на землю, Амфитрион даже застеснялся. Вот если бы на него так посмотрел учитель Деметрий, а лучше – учитель Спартак…

– Болван, – повторил Деметрий, и у Амфитриона Счастливого отлегло от сердца. Значит, бить не станет. – Сопли подбери. Ишь, лыбится! Расшибешься, мне твой дед все кости переломает…

И махнул рукой:

– На сегодня все. Распрягайте лошадей.

Обычно никто не хотел возиться с клячами. Но не в этот раз. Близнецы-Спартакиды бегом кинулись к колеснице. Похоже, они готовы были хоть конюшню чистить, лишь бы подальше от Амфитриона. И пусть, подумал мальчик. Пусть этим дуракам будет хуже! Еще увидим, кто из нас проклятый…

– Вернулись?

– Ага, – кивнул Тритон.

– Наши все живы?

– Наши? – Тритон наморщил лоб, загнул один-два корявых пальца. – Все, да.

– А это что у тебя?

– Тирс [37]Тирс – жезл, увитый плющом и виноградными листьями, увенчан шишкой пинии. Атрибут Диониса и его свиты.. Трофей!

В руках Тритон держал грубо оструганную палку. На конец палки была насажена сосновая шишка. Ниже прилипли обрывки засохшего плюща.

– Рассказывай!

– Ну, мы их искали. И это… нашли, значит…

ПАРАБАСА. ВАКХАНКИ ПАУТИННОЙ ГОРЫ

…дубины было жаль.

Тритона душила вакханка. В спину впивались мелкие камешки, воздух отмерялся скудными порциями, а он все жалел о главном – об утраченной дубине. Ее Тритону дал великий Персей. Вначале Тритон хотел копье. Оно было красивое, с древком из ясеня, с наконечником, похожим на девичью ладонь. Но великий Персей сказал, что Тритону копье ни к чему. И вырезал ему дубину – сучковатую, тяжелую. Тритон взмахнул дубиной и понял, что да, это оно.

Дубину он в щепки расколотил об скалу, промахнувшись по верткому сатиру. Рядом уже валялись два сатира, по которым Тритон не промахнулся. Гаденыш заплясал, заухал филином и поймал в бок копье, брошенное Спартаком. Фракиец не соврал – ему вполне хватало одной здоровой руки. Со злости, желая отомстить за дубину, Тритон врезал раненому кулаком между рожек. Шея сатира хрустнула, и он умер. Тритон плюнул на человека-козла, обернулся к своим – попросить Персея, чтоб вырезал ему новую дубину – и охнул, согнувшись в три погибели.

Копыто размером с добрую миску угодило парню в живот.

Вакханок они нашли на пятый день. Великий Персей вконец загонял тирренцев, привыкших к палубе. Ночами Тритон плакал – так болели ноги. Папаша молчал и скалился – жутко, по-волчьи. Отряд Горгон рыскал по каменистым дорогам Арголиды, забирался в ущелья, похожие на пчелиные соты – так они были изрыты пещерами; несся вдоль русла Инаха, пересохшего летом, едва не сгинул в болотах Лерны… Когда они добрались до Лессы, поселка на границе с Эпидавром, Персей больше часа провел в храме Афины – нищем, украшенном лишь деревянной статуей богини. Он молился один, запретив спутникам не только переступать порог святилища, но и приближаться к нему. Наверное, подумал Тритон, сын Зевса спрашивает у божественной сестры, куда нам идти дальше. И впрямь – оставив Лессу за спиной, Персей без колебаний повел отряд на Паутинную гору. Там и нашлись вакханки. Две дюжины женщин, нагих или в рванье из лисьих шкур, дюжина гогочущих, в стельку пьяных сатиров…

А еще, чтоб они сдохли, трое кентавров.

Один из этих гигантов, матерый гнедой жеребец, только что лягнул беднягу-Тритона. Брюхо прилипло к хребту, парень упал на колени, и на него с разбегу кинулась вакханка. К счастью, кентавр не пришел ей на подмогу – Тритон уж не знал, почему. Он без усилий разгибал бронзовый крюк для вертелов, но не мог оторвать от себя пальцы безумицы. Чувствуя, что слабеет, Тритон из последних сил ударил вакханку ладонями по ушам. С детства он дрался в портовых харчевнях; наградил глухотой немало взрослых морячков… Вакханка, язви ее в печень, даже не заметила удара. С шеи женщины, намотанная в два витка, свисала дохлая гадюка. Башка змеи едва не угодила Тритону в рот. Он завопил от отвращения – откуда и воздух взялся! – и понял, что дышит.

Вакханка обмякла, валясь на камни. «Вставай! – рявкнул Персей, выдергивая из спины убитой меч, кривой и узкий. – Вставай, дурак! Живо!» Тритон привык слушаться. Он встал, подобрав камень из тех, что побольше. Но в нем больше не нуждались. Бой закончился. Кентавров завалил сын Зевса, вспоров им глотки, а с остальными справились Горгоны. Папаша тоже был цел, только ухо оборвали. Тритон не знал, что Персей велел присматривать за новичками, и порадовался за героического папашу.

Позже, когда отряд встал стоянкой у подножия горы, Тритон сбежал. Нет, не из страха. Он хотел подобрать остатки дубины, показать их великому Персею и попросить, чтобы вырезал точно такую же. Дубину он нашел и порадовался, а еще нашел кентаврика – живого, молоденького, вряд ли старше самого Тритона – и не знал, радоваться или бить.

– Ты чего? – на всякий случай спросил парень.

– Ничего, – кентаврик попятился.

В руках он, бледный как смерть, держал увесистый мех. В недрах меха что-то бултыхалось – должно быть, вино. Ничего себе вино, подумал Тритон. Если кентаврик, спрятавшийся от Горгон, рискнул вернуться…

– Тебя как звать?

– Фол.

– А меня – Тритон.

– Ага. Я пойду, да?

Тритон вздохнул, глядя на обломки дубины, и разрешил:

– Иди. Ты это… Ты зачем вернулся?

– За вином, – сказал честный Фол. – Хорошее вино [38] Фол – сын Силена, наставника Диониса, и нимфы Мелии. В юности – спутник Диониса. Через много лет Фол, живущий отшельником в горной пещере, угостит Геракла вином от первых дионисовых лоз. Пьяный Геракл перебьет всех местных кентавров, явившихся на запах вина, а сам Фол будет смертельно ранен ядовитой стрелой героя.. Жалко.

– Ты, значит, за вином. А я за дубиной.

– Я пойду? – напомнил Фол.

– Ты лучше скачи. Подальше, чтоб не нашли.

Кентаврик кивнул и ускакал.

* * * 

– Зря, да?

– Что – зря?

– Надо было его прибить?

Тритон, не моргая, смотрел на мальчика. Низкий лоб дурачка собрался морщинами – мертвая зыбь качала одинокую ладью-мысль. Чувствовалось, что мнение Амфитриона для него очень важно. Какие волны ходили в сознании тирренца – загадка, но Амфитриона он возносил на высоту, плохо объяснимую даже для Дельфийского оракула.

– А он был в зените вакханалии? – спросил мальчик.

– Кто?

– Ну, кентавр! В зените? Или на излете?

Вот тут Тритон заморгал, словно заново научился этому делу:

– Н-не знаю…

– Он безумствовал?

– Н-нет…

– Если бы ты причинил ему боль, он бы излечился?

– Надо было, – просиял тирренец, – дать ему по шее?

Амфитрион насупился. Рецепт дедушки Персея не срабатывал. Ну, вакханки-то явно находились в зените, иначе дедушка не кинулся бы их убивать. А глупый кентаврик – он и вовсе обычный, если верить Тритону. За вином вернулся, не побоялся…

– Ты правильно поступил, – кивнул мальчик. – Ты молодец.

И, глядя на Тритона, переполненного благодарностью, испытал стыд. Сам Амфитрион был не уверен, что тирренец поступил правильно. Представив себя на месте Тритона, внук Персея аж зажмурился от неопределенности.

2

Город затих, как дол перед грозой.

Банщик, выдавая посетителю скребницу и мыльную пасту, вдруг останавливался, кусая губы. Ждал и посетитель, не сетуя на пустую трату времени. Торговец в лавке, расхваливая войлочный колпак, умолкал на полуслове. Гончар, пришедший за колпаком, кивал невпопад. Cадовник, онемев, стоял над лилиями и гиацинтами; мебельщик – над ларем для хранения платья; пряха дрожала над растрепанной куделью; дочь пряхи, кормя ребенка грудью, тихо плакала. Сапожник забывал тачать башмаки и крепиды [39]Крепиды – тип сандалий, имевших особую плетеную оторочку., ювелир ронял нити жемчуга, резчик – шпильки из слоновой кости.

«Басилей вернулся из карательного похода, – читалось на лицах. – Что теперь будет?»

Персей не в первый раз, как говорили в Тиринфе, «ходил на вакханок». Но раньше тиринфяне не сталкивались с вакханалией в родных стенах. Безумие жены Спартака нарушило шаткое равновесие. Фракия, знали все – это да. Но Фракия далеко. Фокида и Беотия – да. Но и северные области – не близко. Наксос, Скирос, Хиос – острова пусть сами разбираются. А у нас есть Убийца Горгоны, рыщущий по родной Арголиде, как волк. Мы боимся его пуще гнева богов, но и боги с их гневом не спешат заглянуть в Тиринф. До сих пор Косматый обходил нас десятой дорогой, хвала Персею…

Или не хвала?

Ведь Косматый нас не обошел!

Мужья и жены, сыновья и матери, братья и сестры тряслись, недоумевая. «Мы-то думали, что война идет на чужой территории! Что жестокость басилея – залог нашей безопасности! И вот отрезвление – сын Зевса продолжает войну, но война пришла к нам… Чего ждать завтра? Басилей, конечно, отомстит. Но как же не хочется, чтобы он мстил за меня! Сколько дней продлится этот ужас? Сколько лет?!»

Чужая война из предмета гордости превратилась в копье, занесенное для удара. Чужое копье, чужой удар; моя грудь и наша беда. Еще недавно тиринфяне хвалились неприкосновенностью перед фиванцами и трахинянами. Пыжились, намекали на избранность. Теперь же, представляя злорадство вчерашних завистников, Тиринф сознавал всю низость своего падения.

Если Персей нас защищал – почему не защитил?

Если не защитил – почему не сдается?!

Тиринф кланялся Персею. Тиринф боялся Персея. Но Тиринф вздохнул бы с облегчением, умри Персей – от гнева бога, от старости, от случайной болезни.

Возвращаясь из палестры, мальчик шел через онемевший, испуганный город. Кто знал Амфитриона в лицо – спешил отвернуться. Тень деда лежала на внуке. Однажды Амфитрион спросил деда, правда ли, что тот превратил в камень чудовище, желавшее сожрать бабушку Андромеду. Аэды пели, что Персей воспользовался головой убитой Медузы. Мальчик страстно хотел услышать это из первых уст – ему казалось, так он сам прикоснется к подвигу.

И он услышал.

– Ерунда, – мрачно сказал дедушка. – Бабьи сплетни. Какая голова? Я зарезал его, как мясник режет свинью. Взлетел повыше, дождался, пока глупое животное заинтересуется моей тенью на волнах, свалился ему на загривок… Дальше все было просто. Много крови, и конец. Придумают тоже: Медуза, голова! Наверное, от всей моей жизни со временем больше ничего не останется. Медуза, куча камней, и никакого Персея…

Тень, думал Амфитрион, бредя улочками Тиринфа. Тень дедушки. Она чернеет на мне, как на воде, и чудовище уже заинтересовалось.

3

– …из Афин. Гостеприимство приятно Зевсу, он вознаградит тебя.

«Врет! – Амфитриона обдало жаром. – Рабыня сказала, он из Фокиды. Хотя… Может, рабыня недослышала?»

Мальчик выглянул из-за колонны. В мегарон он пробрался ползком, как настоящий лазутчик. И место для засады выбрал – лучше не придумаешь. Четверка колонн, поддерживающих кровлю, окружала едва теплящийся очаг в центре зала, как бойцы – раненого вождя. Дым змейкой уползал в потолочное отверстие. Никто сюда не подойдет, не прогонит. Риск? – да, но очень уж хотелось знать: что за гость явился во дворец? Довольствоваться сплетнями дворни Амфитрион счел для себя зазорным. Собрание началось, он застал финал речи гостя. Дедушка Персей слушал пришельца, сидя на троносе [40]Тронос – кресло хозяина дома с высокой спинкой и подлокотниками.. Вопреки обыкновению, басилей сегодня облачился в царские одежды. Длинный, ниже колен, хитон из млечно-белого льна; на бритой, блестящей от пота голове – золотой обруч. Рядом сидела бабушка Андромеда. Это она заставила мужа переодеться, чего не удалось бы, пожалуй, и Арею Гневному, богу войны. Чужаки недоумевали: женщина садится первой, не дождавшись мужа? И тронос у нее не ниже, чем у супруга… Подобные разговоры велись шепотом, быстро сходя на нет. Амфитрион вообще не понимал, чему люди удивляются. Достаточно разок увидеть бабушку Андромеду в ее любимом пеплосе, расшитом цветами; да хоть в рубище! – достаточно взглянуть ей в глаза…

– Спокойна ли дорога из Афин в Тиринф?

– Благодарю, – гость поправил хламиду цвета морской волны. По краю плаща бежал пурпурный орнамент, словно вода окрасилась кровью. – Мой путь был благополучен. Меня пугали разбойниками и дикими менадами…

Улыбка тронула его губы.

– …но, хвала Аполлону, покровителю путников, мне встретились лишь добрые люди. Беда не ждала меня в дороге. Беду я оставил за спиной…

– В Афинах?

– Нет, в Орхомене…

Амфитрион вздрогнул. Воображение мигом сплело единую цепь: разбойники на дороге – пираты на море – юнец, захваченный папашей Тритона – юноша, стоящий перед дедушкой… Обмирая от дурного предчувствия, мальчик всмотрелся в гостя. На вид – лет пятнадцати; черты лица тонкие, изящные. Вьются кудри, схваченные на лбу ремешком. Красавчик! Тритон говорил насчет «жирного»… Нет, это он про дитя с рожками. Амфитрион вглядывался и так, и эдак. Забыв об осторожности, он высунулся из-за колонны больше, чем следовало. Свет факела упал на него – и терет Филандр, отец Гия, шутливо погрозил «лазутчику» пальцем. Мальчик быстро подался назад, в спасительную тень. Дядя Филандр его не выдал. Но что, если гость и есть Косматый? Никто не знает, а он уже здесь!

Явился мстить за своих менад…

На расписном фризе, украшавшем стену за гостем, ярился могучий бык. Голубой фон напоминал о море, где так легко утонуть. Бык пучил глаза, вытягивал хвост струной; над быком, держась за кривой рог, летел человек – бычий плясун с Крита. Ликовал он, чуя удачный прыжок, или готовился к смерти – запечатленный миг спрашивал зрителя, но ответа не давал. «Я сейчас тоже, – думал мальчик, – в полете над рогами. И дедушка. И все в мегароне. Если, конечно, юноша – Косматый…»

– Я хочу знать про беду в Орхомене, – сказал Персей. – Но сперва промочи горло. Беда обождет.


Гостю поднесли вина. Он плеснул в сторону очага – Зевсу-Гостеприимцу – отпил глоток-другой. Амфитрион, дрожа, следил за юношей. Зачем ему дали вина? Не понимают, как это опасно?! Тритон говорил, у того, на ладье, губы были пухлые. А у этого? Косматый – известный хитрец. Вот сейчас дворец как зарастет плющом и виноградом! Львы с пантерами как выскочат… За борт, конечно, никто не бросится – море на фризе, и только. Кинутся прочь из мегарона? Амфитрион попытался представить дедушку Персея с бабушкой Андромедой, бегущих в панике; хромого отца…

Нет, не смог.

По знаку Персея раб принес стул, и еще подушек – для удобства. Гость сел, сцепил пальцы на колене. Его никто не торопил: все ждали.

– В Орхомене я застал траур, – откашлявшись, юноша продолжил: – Траур по моим двоюродным сестрам, дочерям басилея Миния. Траур по внуку басилея, сыну Левкиппы, младшей из сестер.

– Болезнь? Мор?

– У этого мора есть имя. Дочери Миния отказались добровольно славить…

– Здесь мы зовем его Косматым, – перебил Персей.

– Славить Косматого. И он отомстил.

– Как это случилось?

– Орхомен принял Косматого. Устроили шествие в честь нового бога. Думали умилостивить… Косматый потребовал, чтобы шествие возглавили дочери моего дяди Миния. Они отказались. Не захотели срамиться перед орхоменцами. Ну, он и…

– Что – он?!

Пламя факелов вздрогнуло, по стенам метнулись тени. Закопченная кровля словно просела, нависла над головами. В воздухе поплыл кислый запах меди – дух крови и оружия.

– Косматый свел их с ума. Левкиппа сына на части разорвала. Они ели мясо ребенка! А потом убежали в лес…

– Женщин нашли?

– Нет. Одни говорят, их Гермий превратил в птиц. Другие – что не Гермий, а сам Косматый. И не в птиц, а в летучих мышей. Многие верят.

– Многие, но не ты?

– Я не верю.

– Ты прав. Косматый не в силах никого превратить.

Гость вскинул голову:

– Охотник в Орхомене тоже так сказал. Он видел дочерей басилея. По его словам, нагие женщины висели на дереве вниз головами. Были уверены, что они – летучие мыши. Охотник отвел меня в то место, где они попытались взлететь. Там обрыв, очень высоко. Внизу… Не знаю, они или нет. Звери успели обглодать тела. Уже не разберешь…

– Печальная история, – Персей поднялся с троноса. – Мы вместе с тобой скорбим о дочерях благородного Миния. В жертву их теням я принесу быка. Ты же разделишь с нами трапезу. Но сперва…

Миг, когда дедушка оказался рядом, Амфитрион проморгал. За все время разговора Персей ни разу не посмотрел туда, где прятался его внук. Он и сейчас не смотрел на мальчика. Но можно было не сомневаться, кому предназначались слова тиринфского басилея:

– …сперва я выставлю отсюда одного малолетнего мерзавца. У кого-то слишком длинные уши, как у осла. И кто-то не поедет ни в какой Аргос, оставшись дома.

Я спасен, понял Амфитрион. Сейчас дедушка выгонит меня прочь. Косматый наполнит мегарон безумием, а я, Амфитрион Счастливый, уцелею, потому что буду снаружи. Отчаянно свело живот. Так бывало перед прыжком в море с высокой скалы. Нет, мы не побежим. Мы будем драться вместе с дедушкой. Плечом к плечу…

– Это он! – завопил мальчик, выскакивая из-за колонны. – Косматый!

Собравшиеся начали озираться в смятении.

– Дедушка, убей его! Скорее!

Люди замерли статуями. Мигнули факелы. На Амфитриона обрушился хохот. Смеялись все. Даже у бабушки Андромеды дрогнули углы рта. Не смеялись двое: Персей – и юноша в хламиде цвета морской волны.

– Радуйся, Амфитрион. Перед тобой, – дедушка указал на гостя, – Кефал, сын Деионея, басилея Фокиды. Он прибыл к нам из Афин. Там произошел свадебный сговор между ним и дочерью афинского правителя. Я обещал проводить Кефала в Аргос.

– Радуйся, Кефал, – выдавил мальчик, пунцовый от стыда. – Прости меня…

Кефал шагнул навстречу:

– Ты… ты видел Косматого?! Я что, действительно похож?

– Не видел, – признался честный Амфитрион. – Мне рассказывали…

И, ни на кого не глядя, поплелся к выходу из мегарона. На плечо, останавливая, легла жесткая ладонь деда. Против ожидания, Персей не стал сжимать бронзовые пальцы – всего лишь развернул внука лицом к себе.

– Ты поступил верно, – кивнул басилей. – Когда спасаешь кого-то – спасай. И не думай, как при этом выглядишь. Все, иди.

– А Аргос? Ты возьмешь меня в Аргос?!

– Я подумаю.

Амфитрион не знал, что сегодня впервые увидел человека, чья жизнь прошьет его собственную, как игла с ниткой прошивает ткань. Человека, которому он однажды подарит остров. Будущее скрыто от смертных. И хорошо, что скрыто – явленное, будущее сводит с ума вернее целой армии Косматых. Завтрашний день – не разменная медяшка в игре.

Навстречу мальчику, покидающему зал, рабы несли трапезные ложа.

4

Бац!

Злобный Тифон разлетелся в куски. На его место уже спешил циклоп, растопырив толстые ручищи. Бац! – циклопа постигла та же скорбная участь. Голова бедняги улетела к портику. Павшего сменил гривастый лев, и погиб смертью храбрых. Троица черных гигантов, Бриарей Крушитель – все они без колебаний выходили на поле брани, и гибли под разящими перунами.

Мальчишки визжали от восторга. Настал день ликования – юные герои легко, ни капельки не жалея, расставались с глиняными свистульками. Одна, две, пять – кто сколько имел. Свистульки выстраивались на колоде для рубки мяса, чтобы превратиться в крошево. Стражники дергали себя за бороды. Рабы, вынося из мегарона грязную посуду, спотыкались на ровном месте. Единого взгляда на великую битву хватало, чтобы ноги заплелись. А красавец Кефал, знатный гость, убийца чудовищ и разоритель детворы…

Кефал лишь улыбался да покручивал пращой.

Он бил с пятидесяти шагов. Не возникало сомнений, что при желании Кефал шутя увеличит это расстояние вдвое. У ног гостя стояла опустевшая на треть сумка с ядрами. Кто-то из стражников сбегал в кладовую и принес еще одну сумку. Все хотели, чтобы праздник длился вечно. Прекрасный, как бог, Кефал приковывал взоры. Его меткость казалась сверхъественной. Выпусти на него великана в доспехе, вооруженного двойной критской секирой – Кефал прищурится, взмахнет пращой, и лоб великана треснет.

Болтали, что родосцы, лучшие пращники Ойкумены, заприметив стаю уток, договаривались – кто какую бьет. Кефал не оставил бы родосцам и шанса. Ему было все равно, что метать – ядра из обожженной глины, «желуди» из свинца, камни-гладыши… К зрителям присоединились Тритон с папашей. Рядом с кормчим стоял Сфенел Персеид, младший дядя Амфитриона. Он был на пару лет моложе Кефала, и зависть, коверкавшая черты Сфенела, подогрела азарт гостя. Из гинекея вышли женщины – Лисидика, Анаксо с дочерью на руках. От огня женских глаз кровь в жилах Кефала и вовсе вскипела. Юноша бил, не глядя, жмурясь, как сытая пантера. Еще недавно Амфитрион готов был счесть его Косматым, коварно втершимся в доверие. Сейчас мальчик видел в госте Аполлона Стреловержца, ради шутки сменившего лук на пращу.

Все знали, что Кефал едет в Аргос, намереваясь принять участие в состязаниях пращников. И не сомневались в его победе.

Бац! – ну какие тут сомнения?!

Праздник отравлял только один человек – дедушка Персей. Мрачней тучи, он стоял подле женщин и чистил ногти узким ножичком. На лице басилея читалось, что он давно прекратил бы все это безобразие, да не хочет огорчать гостя.

– Праща для слабаков! – сказал Сфенел. – Вот копье – это да!

Будь его слова копьем – они пролетели бы мимо цели.

– Копье, меч, – Сфенел возвысил голос. – Это оружие героя!

И покосился на отца: одобряет ли? Судя по басилею, тот не одобрял ничего, включая смену времен года. Сфенела это не остановило. Поздний ребенок, избалованный опекой, дядя Амфитриона полагал, что все вокруг норовят отобрать у него кусочек будущей славы. Славы, как известно, на всех не хватит. Если судьба ее так бездарно разбазаривает, оставляя достойным жалкие крохи… Даже сила, скрытая в имени – и та Сфенелу досталась ущербной, с плеча старшего брата, жалкого калеки [41]Сфенел – Сильный (от «сфенос»: сила). Алкей – Могучий (от «алкаиос»: мощь)..

– Нет, я понимаю…

Что понимал Сфенел, осталось невыясненным. Камень, пущенный Кефалом, отбил у глиняного Цербера все три башки, и, пролетев дальше обычного, срикошетил от стены. Никто еще не понял, что произошло, а Персей уже взмахнул рукой перед спящей внучкой. Раздался стук, словно от трещотки. Злополучный камень врезался в крышу портика и, упав вниз, лягушкой проскакал к ногам Амфитриона.

– Старею, – бросил Персей в мертвой тишине. – Жаль.

Он лизнул ссадину на тыльной стороне ладони, повернулся и ушел в мегарон.

– Боги…

Представив, что могло бы сейчас случиться, Кефал побелел. Руки юноши упали, свободный конец пращи волочился по земле. Праздник кончился. Зрители торопились разойтись, как если бы стали свидетелями преступления. Женщины бегом вернулись в гинекей. Лисидика на ходу что-то объясняла дочери. Прах, оставшийся от разбитых свистулек, наполнил скорбью мальчишечьи сердца. Никто и не помнил, с какой радостью подставлял сокровища под «желуди» пращника. Восторг сменился чувством потери, прогнавшим детвору прочь. Амфитрион и не заметил, как остался один подле испуганного Кефала. Вряд ли мальчик осознавал, что гость нуждается в поддержке. Но бросить низверженного кумира он не мог.

– Что он имел в виду? – спросил Кефал.

– Кто?

– Твой дед. Он сказал: «Старею». Если так стареют…

– Он говорил не про твой камень. И не про свою ссадину.

Мальчик обернулся и увидел отца. Хромой Алкей сидел на своем вечном табурете, приветливо улыбаясь. В пальцах старший сын Персея вертел… О да, глаза не подвели Амфитриона. Отец держал свистульку – циклопа, такого же, какой погиб от пращи Кефала.

– Раньше гостеприимство не остановило бы Убийцу Горгоны, – Алкей щелкнул циклопа по лбу. – Раньше он взял бы смазливого хвастуна, превратившего двор в стрельбище, за шкирку и избил бы до полусмерти. Уверен, что отец поступил бы так. А теперь… Сами видите. Стареет, кто б сомневался…

5

– Где все?

Солнце, сверкая над стеной, резало глаза лучами-лезвиями. Шагнув во двор, залитый светом, Амфитрион отчаянно заморгал. Когда зрение вернулось, он отметил, что во дворе непривычно пусто. Лишь дурачок-Тритон сидел на колоде для рубки мяса – словно ждал Кефала с его пращой. В ручище Тритон держал баранью ногу, обглоданную на треть.

– Где все, спрашиваю?

– Увы-ва-вы…

– Чего?!

Тритон глотнул, дернув кадыком.

– Убежали.

С минуту Амфитрион переваривал новость. Тритон же, ухмыляясь, переваривал баранину. Наконец мальчик вспомнил: сегодня день Крона! [42]День Крона – день недели, предназначенный для отдыха. Считалось, что при правлении Крона на земле был Золотой век. В палестру идти не надо. То-то он заспался… А приятели, небось, подорвались с зарей – и на море.

– Тритон, айда купаться!

– Айда, – согласился Тритон.

– И я с вами, – у колоды объявился зевающий Кефал. – Далеко идти?

Вид у юноши был утомленный. В кудрях застряли сухие соломинки. Свадебный сговор в Афинах не помешал Кефалу провести бурную ночь в Тиринфе – вчера многие девицы ласкали гостя красноречивыми взглядами.

«Такова, – отметил Амфитрион, – суровая доля красавчиков.»

– Близко! – заверил он. – Десять стадий [43]Стадия – мера длины. Общего стандарта не было, чаще всего равнялась 177,6 м., не больше.

– Хорошее дело, – Кефал с ленцой потянулся. – Так чего мы ждем?

– За мной!

Амфитрион припустил к воротам. Кефал мигом догнал его, но вперед вырываться не стал – хотя, пожалуй, мог бы. Позади топал и пыхтел Тритон. Выбравшись из крепости, они остановились, поджидая тирренца.

– Вон тропа, – указал мальчик Тритону. – Не потеряйся…

И рванул вперед, сопровождаемый легконогим Кефалом. Замелькали склоны холмов, поросшие миртом и вереском. Золотые стрелы Гелиоса пронзали сплетения ветвей, превращая дорогу в пятнистую шкуру леопарда. Пыль из-под босых пяток, пыль из-под крепид Кефала. Воздух напоен запахами смолы и трав, бьет в голову сильней неразбавленного вина. Быстрее! Еще быстрее! На развилке Кефал остановился, поджидая спутника.

– Ты!.. ну ты… даешь!.. – в три приема выдохнул Амфитрион.

– Я в лесу оленя догоняю. На охоте – с семи лет.

– Везет… А Тритон – он с семи лет в море.

«Дедушка Персей, – украдкой вздохнул мальчик, – если и охотится, так на вакханок с сатирами. И меня не берет. Про папу Алкея и разговора нет. Куда ему, с его ногой – на охоту?»

– Бежим?

– Ага!

Море распахнулось перед ними во всю ширь, до горизонта, где водная синь растворялась в бирюзе небес. Плеск, крики, хохот – на берегу веселились два десятка мальчишек из Тиринфа и Навплии. На ходу срывая хитон через голову, Амфитрион с разбегу бухнулся в воду, подняв целую тучу брызг. Над головой вспыхнула сияющая радуга. Он вынырнул, отфыркиваясь, и поплыл, старательно загребая руками. Неподалеку в воду без всплеска скользнула могучая туша – и пошла, пошла, стремглав помчалась на глубину, оставляя за собой пенный след.

– Ух ты!

– Ничего себе…

– Тритон! Это Тритон!

– У него ж мамка – нереида. Будь у меня такая мамка…

– А ты говорил – врет! А он не врет!

– Правильно он тебе в ухо дал…

– Трито-о-он! Верни-и-ись!

– Ну ты дельфин!

– Это брательник мой, Палемон – дельфин. Пасет их, клювастых…

Тритон был смущен. Он не привык к восторгам окружающих.

– Научишь?

– Ну, я это…

«Не научит, – вздохнул Амфитрион. – Таким родиться надо…»

Вдвоем с Кефалом они уселись на берегу, в сторонке. Пускали по воде плоскую гальку – «жабка, жабка, поскачи!» – и наблюдали за Тритоновыми ученичками. Те старались изо всех сил, и зря. Тритон брызгал слюной, орал, как резаный, но куда там… В конце концов тирренцу надоело учить. Он нырнул и уселся на дно, вцепившись в скользкий валун. Сквозь прозрачную толщу воды Тритон был точь-в-точь свой божественный тезка – только без хвоста. Сидел враскоряку, пучил глаза; иногда пускал пузыри. Блики солнца играли на коже Тритона, превращая ее в радужную чешую.

– Он же утонет! – заволновался Гий.

– Скорей рыбы перетонут!

– Не, ну правда? Может, вытащить?

– Сам вытаскивай…

Нырять за тирренцем Гий не решился. И правильно сделал: Тритон вынырнул без чужой помощи. К тому времени всем уже обрыдло гадать, когда он всплывет. «Левкофея, – вспомнил Амфитрион имя Тритоновой матери. – Не знаю такой богини. Амфитрита, жена Посейдона, Эйдотея-оборотень, Фетида Пеннобедрая; Кето-Пучина, хозяйка чудовищ… Новенькая? Или врет, что богиня? Просто морская нимфа…»

Вдоволь наплескавшись, мальчишки принялись строить крепость из песка. Кефал заскучал: не играть же с детворой? Но пригляделся…

– Эй, тут башня нужна!

– Зачем?

– По врагам стрелять, когда ворота начнут ломать!

– Точно!

– Давай башню!

Облицованная снаружи мокрой галькой, башня вышла на славу.

– За воротами лабиринт сделаем…

– А ров кто копать будет?

– Зачем? В Тиринфе рва нет, и ничего…

– Тиринф на холме стоит, – втолковывал стратег Кефал. – А ваша крепость – где? На ровном месте! Враги со всех сторон подступят…

– Правда, со рвом лучше…

– И воды, воды туда!

Под руководством Кефала Деионида, прославленного зодчего, крепость росла к небесам. Тиринф и Микены тихо давились от зависти. К счастью, мальчишкам надоело. А то б выше Олимпа возвели! Боги, знаете ли, ревнивы…

– Играем в войну?

– В Персея и Медузу!

– Я – Медуза!

– Ну вот, опередил…

– Я тоже хотел…

Странное дело, удивился Амфитрион. Никогда раньше не случалось столько желающих быть Медузой. Во-первых, чудовище. Во-вторых, как ни крути – баба. И оружия ей не положено, кроме взгляда.

– Я – Персей! – крикнул Гий.

– Зеркальце у кого-нибудь есть?

Зеркальца не нашлось. У Гия был «глаз Гелиоса»: кругляш из полированной бронзы, на кожаном ремешке. Отбежав к кустам, Гий выломал себе хворостину – «меч».

– На вылет?

– Ага!

Пухлый, похожий на девочку малыш из Навплии, первым урвавший роль Медузы, вплел себе в волосы пучки водорослей – вместо змей. Скорчил жуткую рожу:

– Давай!

Гий повернулся к нему спиной, поймал «Медузу» в «зеркало». Взмахнул для пробы хворостиной-мечом.

– Пришла твоя смерть, Горгона!

Оба закружили по берегу, взрывая песок босыми пятками.

– Взгляни на меня, Персей! – завывал навплиец.

– Не дождешься!

– Смотри на меня!

– Умри, чудовище!

Свистнул меч, рассекая воздух. Персей норовил подобраться на расстояние удара, но ловкая Медуза уворачивалась, отступая. Улучив момент, навплиец кувыркнулся, исчез из зеркальца – и вскочил на ноги перед Персеем. Отвернуться герой не успел.

– Окаменел!

– Кто следующий?

– Я! Я – Персей!

Кроме Амфитриона, желающих не нашлось.

– Взгляни на меня, Персей! – взвыло чудовище.

Амфитрион не ответил. Он видел в кругляше – в зеркале! в чудесном щите! – оскаленный лик Медузы. С шипением вздымались и опадали волосы-змеи. Мелькали скрюченные пальцы с когтями-серпами. Слепили взор золотые перья крыльев. Меч полоснул горячий воздух – мимо! Главное – не выпустить врага из зеркала. Иначе возникнет перед тобой, взгляды сойдутся – и станешь камнем на веки вечные. Или вцепится в шею медью когтей, разорвет глотку… Отражение метнулось в сторону и исчезло. Амфитрион повел зеркалом; под ногами хлюпнула волна, зашуршала мелкой галькой. Мальчик и не заметил, как оказался по колено в воде.

Вода…

Он глянул вниз. Ему повезло. Одна волна уже откатилась, утратив силу, а следующая еще не достигла берега. В водной глади ясно отразилась Медуза, крадущаяся к жертве. Торжествуя, взвизгнул меч. Амфитрион рубанул не оглядываясь, наотмашь, через плечо – сверху вниз. И еще раз – снизу вверх, чтоб наверняка.

– Победа!

Где ты, следующая Медуза? Герой убьет и тебя!

Навплиец понурился, честно признавая поражение. На груди его розовел тонкий след от хворостины. Ну, и где же восторженный народ? Кто первым восславит Персея Горгофона? Народ, к изумлению мальчика, безмолвствовал. Народ воротил носы. Дружное сопение было единственной песней в честь сына Златого Дождя.

– Опять Персей победил… – протянул кто-то.

– Жалко. Вот если б Медуза его…

– Угу. Надоело…

Вот, значит, как. Ладно. Амфитрион выбрался на берег и пошел прочь, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать.

6

Не иначе, Эрида, богиня раздора, толкнула его под руку. Сбивая ноги на камнях, острых и скользких, он спустился к морю по южной стороне мыса – там, знал мальчик, пряталась укромная бухточка. Пляж здесь был – двоим тесно. Всюду громоздились валуны, лоснясь мокрыми боками. Закон гостеприимства валуны презирали. Играть в бухте никто не хотел, зато любой желающий мог всласть позлобиться на судьбу в гордом одиночестве.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть