Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga Self Lib GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Мир без конца World Without End
Часть I. 1 ноября 1327 года

1

Гвенде было восемь лет, но она не боялась темноты. Открыв глаза, девочка утонула в непроглядном мраке, однако пугало ее все-таки другое. Рядом на полу длинного каменного здания – госпиталя Кингсбриджского аббатства, – на соломенном тюфяке лежит мать, и по теплому молочному запаху Гвенда поняла, что она кормит младенца, у которого еще даже нет имени. Рядом с матерью улегся отец, а около него – двенадцатилетний брат Филемон.

Госпиталь был переполнен, люди лежали на полу впритирку, как овцы в загоне, и девочка чувствовала прогорклый запах согретых тел. С рассветом начнется День всех святых. В этом году он выпал на воскресенье, почему и празднование намечалось особое. По этой же причине накануне ночью, когда злые духи свободно разгуливают по земле, всем грозят страшные опасности. На Хеллоуин и утреннюю службу в честь всех святых в аббатство Кингсбриджа, кроме Гвенды и ее родных, пришли сотни людей из окрестных деревень. Как всякий нормальный человек, девочка боялась злых духов, но еще больше – того, что придется делать во время службы. Она уставилась в темноту, стараясь об этом не думать. На противоположной стене располагалось незастекленное окно – стекла являлись неслыханной роскошью, – и преградой холодному осеннему воздуху служила лишь льняная завеса, сквозь которую сейчас не просачивался даже бледно-серый свет. Гвенда обрадовалась. Она не хотела, чтобы наступило утро.

Девочка ничего не видела, но слышала разнообразные шумы. Когда люди ворочались, на полу шуршала солома. Заплакал ребенок: наверное, ему что-то приснилось, – и взрослый принялся его успокаивать. Еще кто-то неразборчиво забормотал во сне. Донеслись звуки, которые издают взрослые, когда делают то, чем иногда занимаются мама с папой. Правда, об этом никто никогда не говорит. Гвенда называла такие звуки хрюканьем, других слов у нее не имелось.

Увы, рассвет все-таки забрезжил. Через восточные двери за алтарем вошел монах со свечой. Поставив ее на алтарь, он зажег вощеный фитиль и двинулся вдоль стен, поднося огонь к светильникам. Длинная тень при этом всякий раз наползала на стену, а тень от фитиля подплывала к теням, отбрасываемым светильниками.

В неровном утреннем свете стали видны люди, скорчившиеся на полу, закутавшиеся в грубые суконные плащи, прижавшиеся к соседям, чтобы было теплее. Больные лежали на кроватях возле алтаря; чем ближе к священному месту, тем лучше. Лестница в дальнем конце вела на второй этаж, где располагались комнаты для важных гостей. Сейчас ее занимал граф Ширинг.

Зажигая очередной светильник, монах наклонился над Гвендой, поймал ее взгляд и улыбнулся. Девочка присмотрелась и в мерцающем свете узнала молодого красивого брата Годвина, который ночью ласково беседовал с Филемоном.

Рядом с Гвендой расположились односельчане: державший большой участок земли зажиточный крестьянин Сэмюэл с женой и двумя сыновьями. Младший, шестилетний Вулфрик, изводил соседку как мог, считая, что веселее всего на свете кидаться в девчонок желудями и удирать.

Семья Гвенды бедствовала. Отец вообще не имел земли и нанимался в батраки ко всякому, кто платил. Летом работы хватало, но после сбора урожая, когда становилось холодно, они часто голодали, поэтому Гвенде приходилось воровать.

Девочка представила, как ее поймают: сильная рука хватает за плечо и держит мертвой хваткой, извиваться бесполезно – не выскользнешь; низкий голос злобно произносит: «А вот и вор»; боль и унижение порки, а потом еще хуже – страшные муки, когда отрубают руку.

С отцом так и случилось. Его левая рука представляла собой отвратительную сморщенную культю. Родитель неплохо управлялся и одной – орудовал лопатой, седлал лошадей, даже плел сети для ловли птиц, – но все-таки весной калеку нанимали последним, а по осени увольняли первым. Он не часто уезжал из деревни искать работу, потому что культя выдавала вора, в дороге же привязывал к обрубку набитую перчатку, чтобы не бросаться в глаза, но бесконечно дурачить людей нельзя.

Гвенда не видела экзекуции – та состоялась еще до ее рождения, – но часто воображала эту сцену и не могла избавиться от мысли, что то же самое случится и с ней. Рисовала себе, как лезвие топора приближается к запястью, прорезает кожу, разрубает кости и отделяет кисть – вернуть ее на место невозможно. Гвенда стискивала зубы, чтобы не закричать в голос.

Люди вставали, потягивались, зевали, потирали лица. Девочка тоже вскочила и отряхнулась. Она донашивала одежду брата – суконную рубаху до колен и накидку, которую собирала пеньковой веревкой. Кожа башмаков в месте дырочек для шнурков давно порвалась, и приходилось привязывать их к ногам плетеной соломой. Гвенда было подоткнула волосы под шапочку из беличьих хвостов – все, она готова – и тут перехватила взгляд отца, который едва заметно кивал через проход на супружескую пару средних лет с двумя сыновьями чуть постарше Гвенды. Невысокий худощавый рыжеволосый мужчина опирался на меч – значит, либо воин, либо рыцарь: простым людям носить меч запрещалось. У его худой энергичной жены на лице застыло выражение недовольства. Девочка во все глаза рассматривала их, когда брат Годвин учтиво поклонился благородному семейству:

– Доброе утро, сэр Джеральд, леди Мод.

Гвенда поняла, что привлекло внимание отца. У сэра Джеральда на прикрепленном к поясу кожаном ремешке висел кошель. Полный. Там запросто могло поместиться несколько сотен маленьких легких серебряных пенни, полпенни и фартингов, имевших обращение в Англии. Такие деньги отец зарабатывал за год – если находил работу. На них семья могла бы кормиться до весеннего сева. А может, там еще и какие-нибудь иностранные золотые монеты: флорентийские флорины или венецианские дукаты.

На шее девочки висел маленький нож в деревянном чехле. Острое лезвие быстро срежет ремешок, и толстый кошель упадет в маленькую руку – если только сэр Джеральд ничего не почувствует и не схватит воровку прежде…

Годвин повысил голос, перекрывая бормотание:

– Ради любви Христа, который учит нас милосердию, после службы будет накрыт завтрак. В фонтане дворика чистая питьевая вода. Пожалуйста, пользуйтесь отхожими местами на улице, в госпитале испражняться нельзя!

Монахи блюли чистоту. Ночью Годвин застал писающего в углу шестилетнего мальчугана и выгнал всю семью. Если у них не оказалось пенни на постоялый двор, значит, бедолаги провели холодную октябрьскую ночь на каменном полу у северного портала. Запрещалось также входить в собор с животными. Трехногого пса Гвенды Хопа прогнали. Интересно, где он ночевал.

Священнослужитель зажег все светильники и открыл большие деревянные двери. Морозный воздух ущипнул Гвенду за уши и за кончик носа. Гости натянули верхнюю одежду и, шаркая, потянулись к выходу. Отец с матерью пристроились за сэром Джеральдом, а Гвенда и Филемон – за ними.

Филемон тоже воровал, но вчера на кингсбриджском рынке его чуть не поймали. Он стащил с лотка итальянского купца небольшой кувшин с дорогим маслом, но выронил его, и все заметили. По счастью, кувшин не разбился. Филемону пришлось сделать вид, что он задел его случайно.

Еще недавно брат был маленьким и незаметным, как Гвенда, но за последний год голос его сломался, мальчик вытянулся на несколько дюймов и стал угловатым, нескладным, как будто не мог приспособиться к новому крупному телу. После истории с кувшином отец заявил, что он слишком велик для серьезных краж и работать отныне будет Гвенда. Поэтому она и не спала почти всю ночь.

Вообще-то Филемона звали Хольгер, но, когда ему исполнилось десять лет, он решил пойти в монахи и стал говорить всем, что теперь его зовут Филемон – это по-церковному. Как ни странно, почти все привыкли, только для родителей сын остался Хольгером.

За дверью два ряда дрожащих от холода монахинь держали горящие факелы, освещая дорожку из госпиталя, ведущую к большому западному входу в Кингсбриджский собор. Над пламенем, будто ночные бесенята, разбегающиеся от святости сестер, метались тени.

Гвенда почти не сомневалась, что на улице ее ждет Хоп, но его не было. Наверно, нашел себе теплый угол и отсыпается. По дороге в собор отец очень старался, чтобы их не оттеснили от сэра Джеральда. Сзади кто-то больно дернул Гвенду за волосы. Она завизжала, решив, что это гоблин, но, обернувшись, увидела шестилетнего соседа Вулфрика. Озорник загоготал и рванул прочь.

– Веди себя смирно! – зарычал на него отец и дал Вулфрику подзатыльник. Тот заплакал.

Огромный собор бесформенной массой нависал над толпой. Только внизу можно было различить арки и средники[1]Средник – срединный вертикальный брусок оконной рамы. – Здесь и далее примеч. ред . окон, освещенные неверным красно-оранжевым светом. У входа процессия замедлила шаг, и Гвенда увидела горожан, приближающихся с другой стороны, – сотни, а может, и тысячи людей, хотя точно не знала, сколько именно человек помещается в тысяче, – так далеко считать девочка еще не умела.

Толпа медленно просачивалась в собор. Беспокойный свет факелов падал на скульптуры у стен, казалось, они пустились в пляс. В самом низу располагались демоны и чудища. Гвенда с ужасом смотрела на драконов, грифонов, медведя с человеческой головой, собаку с двумя туловищами и одной пастью. Демоны боролись с людьми: дьявол накинул на шею мужчине петлю; чудовище, похожее на лису, тащило женщину за волосы; орел с человеческими руками пронзал копьем другого обнаженного мужчину. Повыше, под карнизами, рядами стояли святые; еще выше, на престолах, сидели апостолы, а в арке над главным входом святой Петр с ключами и святой Павел со свитком взирали на Иисуса Христа.

Гвенда знала, что Иисус велит ей не грешить, иначе замучают демоны, но люди пугали девочку больше демонов. Если не удастся украсть кошель у сэра Джеральда, отец ее высечет. Еще хуже, что тогда им придется питаться одним желудевым супом. Они с Филемоном будут голодать неделями. Грудь у мамы высохнет, и младенец умрет, как последние двое. Папа исчезнет на много дней и вернется с тощей цаплей или парой белок. Чем голодать, пусть лучше высекут – это быстрее.

Воровать ее научили рано: то яблоко с лотка, то свежее яйцо из-под соседской курицы, то небрежно брошенный пьяницей нож в таверне. Но красть деньги – совсем другое. Если сэр Джеральд поймает, без толку рыдать и надеяться, что ее пожурят словно милую проказницу, как случилось, когда она стянула пару чудесных кожаных башмаков у одной доброй монахини. Срезать кошель у рыцаря не ребяческая шалость, а настоящее взрослое преступление, и накажут воришку как следует. Гвенда старалась об этом не думать. Она маленькая, худенькая, шустрая, срежет кошель незаметно, точно призрак, – если, конечно, удастся унять дрожь.

Просторный собор заполнился народом. В приделах монахи с накинутыми капюшонами держали факелы, мерцающие тревожным красным пламенем. Стройные ряды колонн тонули во мраке. Гвенда стояла возле сэра Джеральда, а толпа напирала вперед, к алтарю. Рыжебородый рыцарь и его худая жена маленькую соседку не замечали, да и сыновей высокородной четы она интересовала не больше, чем каменные стены собора. Родители отстали, девочка потеряла их из виду.

Гвенда никогда не видела столько людей, их было даже больше, чем на лужайке в рыночный день. Знакомые весело здоровались, чувствуя, что в этом святом месте злые духи им не страшны, разговоры становились громче. Затем ударили в колокол – и все стихло.

Сэр Джеральд встал возле семьи горожан в плащах дорогого сукна – вероятно, богатые торговцы шерстью. Гвенда пристроилась позади сэра Джеральда и девочки лет десяти. Она старалась держаться незаметно, но, увы, девочка посмотрела на нее и ласково улыбнулась, как бы призывая не пугаться. Монахи по очереди потушили все факелы, и огромный собор полностью погрузился во мрак.

Интересно, вспомнит ли ее потом эта девочка, подумала Гвенда. Ведь не просто мельком глянула и перевела взгляд, как бывает чаще всего, – нет: заметила, выделила, поняла состояние и дружески улыбнулась. Но в соборе сотни детей – невозможно запомнить лицо в неярком свете… Или все-таки возможно? Гвенда постаралась отогнать беспокойство.

В темноте она шагнула вперед и бесшумно проскользнула между двумя людьми, почувствовав мягкое сукно плаща девочки с одной стороны и более грубую ткань старой накидки рыцаря – с другой. Встав наконец так, чтобы срезать кошель, воришка потянулась к шее и вытащила из чехла нож.

Тишину прорезал страшный крик. Гвенда ждала этого – мама рассказывала про службу, – но все-таки ужасно испугалась. Будто кого-то пытали. Затем раздался резкий стук, словно били в металлическую тарелку. Потом послышались рыдания, безумный смех, вострубил охотничий рог, собор наполнили грохот, животные крики, звук треснувшего колокола. Заплакал ребенок, следом еще один. Кто-то истерически засмеялся. Все знали, что шум издают монахи, но какофония была адская. Испуганная Гвенда решила повременить – не самый удачный момент срезать кошель. Все напряжены, начеку. Рыцарь вскинется на любое прикосновение.

Дьявольский шум усиливался, но вдруг послышалось пение. Сначала такое тихое, что Гвенда решила, будто ей почудилось, но постепенно оно стало громче – пели монахини. Девочка натянулась как струна. Решающий момент приближался. Двигаясь точно призрак, воровка повернулась лицом к сэру Джеральду.

Гвенда в подробностях рассмотрела, во что он одет. Тяжелая суконная туника, собранная на талии широким поясом с заклепками. Поверх туники вышитая накидка, дорогая, но поношенная, с пожелтевшими костяными пуговицами. Сэр Джеральд застегнул несколько пуговиц, но не все – то ли толком не проснулся, то ли потому, что из госпиталя до церкви всего пара шагов.

Гвенда как можно легче положила руку на его накидку. Представила, что рука – паучок, такой легонький, что рыцарь просто ничего не почувствует. Пустила паучка по накидке, нашла зазор, просунула руку и повела вдоль пояса, пока не нащупала кошель.

По мере того как пение становилось громче, демонические шумы затихали. Впереди ахнули. Девочка ничего не видела, но знала, что на алтаре зажгли свечи, осветившие резной ковчег из золота и слоновой кости, в котором хранились мощи святого Адольфа, – его точно не было до того, как погасили огни. Толпа хлынула вперед, все пытались приблизиться к священным останкам.

Гвенда, зажатая между сэром Джеральдом и стоявшим перед ним человеком, подняла правую руку и приставила нож к ремешку. Он оказался прочным и с первого раза не поддался. Девочка яростно водила ножом, надеясь лишь, что сэр Джеральд, поглощенный зрелищем у алтаря, ничего не заметит. Она подняла глаза и разглядела смутные силуэты: монахи зажигали свечи. Становилось светло. Времени больше не было.

Воровка налегла на нож и срезала-таки ремешок. Сэр Джеральд тихо что-то пробормотал. Неужели почувствовал? Или он реагирует на происходящее? Кошель соскользнул прямо в руку, но оказался слишком большим, и Гвенда его не удержала. С ужасом решила было, что уронила деньги и теперь не найдет на полу, но ей удалось поймать добычу другой рукой. Стало радостно и легко.

Но она еще в смертельной опасности. Сердце бьется так громко, что, наверное, слышно всем. Гвенда быстро повернулась к рыцарю спиной, одновременно запихнув тяжелый кошель под накидку. Он выпер, как стариковское пузо, что могло возбудить подозрения. Девочка сдвинула его вбок и прикрыла рукой. Когда станет совсем светло, кошель все равно будет заметен, но ничего не поделаешь.

Девочка вставила нож в чехол. Теперь, пока сэр Джеральд не заметил пропажу, нужно поскорее убираться, но давка, которая помогла незаметно срезать кошель, теперь мешала улизнуть. Маленькая воровка попыталась протиснуться назад между людьми, но все напирали вперед, стараясь взглянуть на мощи святого. Она угодила в ловушку, не имея возможности отойти от обворованного ею человека. Кто-то совсем рядом спросил ее:

– Ты как?

Дочь богатого торговца. Та самая. Гвенда запаниковала. Нельзя привлекать к себе внимания. Помощь совсем некстати. Добытчица ничего не ответила.

– Осторожнее, – обратилась богачка к окружающим. – Не задавите маленькую девочку.

Гвенда едва удерживалась от крика. Эта забота может аукнуться тем, что ей отрубят руку. Отчаянно пытаясь выбраться, она уперлась руками в чью-то спину, подаваясь назад. И обратила на себя внимание сэра Джеральда.

– Тебе же там ничего не видно, – ласково сказал рыцарь и, к ужасу Гвенды, подхватив под мышки, поднял ее наверх.

Она ничего не могла поделать. Его крупная рука всего в дюйме от кошелька. Воровка стала смотреть на алтарь, где монахи зажигали свечи и славили святого. Через большую розетку восточного фасада проникал слабый свет: занимавшийся день изгонял злых духов. Грохот стих, а пение стало громче. Высокий красивый монах подошел к алтарю, и Гвенда узнала аббата Кингсбриджа Антония. Подняв руки в благословляющем жесте, он громко заговорил:

– Ныне в очередной раз милостью Христа Иисуса зло и мрак дольнего мира изгнаны гармонией и светом святой Божией Церкви.

Паства ликующе загудела, людям стало легче. Кульминация службы миновала. Гвенда задрыгала ногами, просясь на землю, выскользнула из рук сэра Джеральда и еще раз попыталась продраться назад. Интерес к тому, что происходит у алтаря, уже ослабел, и она таки проложила себе дорогу. Чем дальше, тем проще было пробираться, наконец девочка оказалась у большого западного входа и увидела своих.

Отец смотрел выжидательно – он рассвирепел бы, если бы дочь опростоволосилась. Воровка бросила ему кошель, с радостью избавившись от улики. Отец схватил трофей, отвернулся, быстро заглянул внутрь и блаженно улыбнулся. Затем передал кошель матери, и та ловко засунула его в складки детского одеяла. Самое страшное позади, но Гвенда еще в опасности.

– Меня заметила богатая девочка. – Она услышала в своем голосе страх.

В маленьких темных глазах отца вспыхнула злость.

– Видела, как ты срезала кошель?

– Нет, просила людей быть поосторожнее, а потом рыцарь подхватил меня и поднял, чтобы лучше было видно.

Мать тихо застонала. Отец буркнул:

– Значит, он тебя запомнил.

– Я отворачивалась.

– И все-таки лучше не попадаться ему на глаза. В госпиталь больше ни ногой. Позавтракаем в таверне.

– Мы же не можем прятаться целый день, – заметила мать.

– Смешаемся с толпой.

Гвенде стало легче. Кажется, отец решил, что большой опасности нет. Она почувствовала себя увереннее – отец опять главный, ответственность не на ней.

– Кроме того, – продолжил он, – хлеб и мясо куда лучше жидкой монастырской каши. Теперь я могу себе это позволить!

Стараясь не привлекать к себе внимания, они вышли из храма. Утреннее небо приобрело перламутрово-серый оттенок. Гвенда хотела взять мать за руку, но заплакал младенец, и та переключилась на него. Тут показался трехногий белый пес с черной мордой. Он разыскал их в соборе и бежал теперь рядом.

– Хоп! – воскликнула Гвенда, подхватила его и прижала к себе.

2

Одиннадцатилетний Мерфин был годом старше Ральфа, но, к его крайней досаде, младший брат уродился выше и сильнее. Это приводило к напряженности в отношениях с родителями. Бывший воин сэр Джеральд не скрывал своего разочарования, когда старший сын не мог поднять тяжесть по своим годам, срубить дерево или прибегал домой в слезах, потерпев поражение в драке. Леди Мод делала все только хуже, защищая Мерфина, когда от нее требовалось лишь притворяться, будто она ничего не замечает. Если отец во всеуслышание нахваливал сильного Ральфа, мать старалась сглаживать ситуацию, называя его глупым. Ральф действительно рос не самым смышленым, но что же тут поделаешь; попреки только злили его, и мальчики ссорились.

А утром в День всех святых поссорились и родители. Джеральд вообще не хотел ехать в Кингсбридж, однако пришлось. Он никак не мог выплатить долг аббатству. Мод напомнила, что монахи отберут у них землю: сэр Джеральд имел в окрестностях Кингсбриджа три деревни. Муж рявкнул, что он прямой потомок Томаса, ставшего графом Ширингом в год, когда король Генрих II поднял руку на архиепископа Беккета. Граф Томас был сыном Джека Строителя, архитектора Кингсбриджского собора, а историю его почти легендарной супруги леди Алины Ширинг рассказывали долгими зимними вечерами после героических сказаний о Карле Великом и Роланде. У человека, имеющего таких предков, никакие монахи не посмеют отобрать землю, рычал сэр Джеральд, и уж тем более не такая баба, как аббат Антоний. Когда муж начал кричать, лицо Мод приняло выражение усталого смирения, и она отвернулась, хотя Мерфин расслышал слова матери:

– У леди Алины был еще брат Ричард, который только и умел, что драться.

Может, Антоний и баба, но у него хватило мужества предъявить рыцарю неоплаченный счет. Аббат обратился к сюзерену и троюродному брату Джеральда, нынешнему графу Ширингу. Тот вызвал родственника в Кингсбридж, чтобы вместе с аббатом уладить дело. Поэтому отец был в плохом настроении. А потом его ограбили. Он обнаружил пропажу после службы.

Мерфину понравилось зрелище: темнота, таинственные звуки, тихое пение, которое становилось все громче, громче, пока наконец не заполнило громадный собор; понравилось, как одна за другой загорались свечи. В неверном свете он заметил, что некоторые воспользовались мраком для совершения мелких грешков, за которые уже получили прощение: двое торопливо отстранились друг от друга, а шустрый купец отдернул руку от пышной груди улыбающейся жены соседа.

Мальчик никак не мог успокоиться. Пока они ждали, когда монахини накроют завтрак, поваренок понес к лестнице поднос с большим кувшином эля и блюдом горячей солонины. Мать мрачно бросила:

– Этот граф мог бы и пригласить нас на завтрак. В конце концов твоя бабка приходилась сестрой его деду.

– Не хочешь каши, можем пойти в таверну, – ответил отец.

Мерфин навострил уши. Он любил завтраки в таверне – свежий хлеб, соленое масло, – но мать вздохнула:

– Нам это не по карману.

– Очень даже по карману. – И отец потянулся к кошельку, которого уже не было.

Сначала родитель посмотрел на пол – вдруг кошель упал; затем заметил срезанные концы кожаного ремня и зарычал от бешенства. Все посмотрели на него, только мать опять отвернулась и тихо проговорила:

– Все наши деньги.

Отец диким взглядом обвел госпиталь. Длинный шрам на лбу потемнел от гнева. Все напряженно затихли: рыцарь в ярости опасен, даже невезучий. Мать заметила:

– Тебя обворовали в церкви, никаких сомнений.

Пожалуй, она права, подумал Мерфин. В темноте люди чаще воруют, чем целуются.

– Еще и святотатство, – проворчал отец.

– Я думаю, это произошло, когда ты поднял ту маленькую девочку. – Лицо матери искривилось, как будто она проглотила что-то горькое. – Вероятно, вор подобрался сзади.

– Его нужно найти! – прорычал отец.

– Мне очень жаль, сэр Джеральд, – послышался голос монаха Годвина. – Я схожу за Джоном Констеблем. Вдруг он заметит, что кто-то из бедных горожан вдруг разбогател.

Как бы не так, подумал Мерфин. В соборе были тысячи горожан и сотни приезжих. Констеблю за всеми не углядеть. Но отец слегка смягчился.

– Этого мошенника надо повесить! – буркнул он.

– А пока, может быть, вы с леди Мод и ваши сыновья окажете нам честь и сядете за стол у алтаря? – учтиво пригласил Годвин.

Отец засопел. Мерфин знал: родитель доволен, что его выделили из основной массы гостей, которые будут есть на полу, там же, где спали. Опасность миновала, и мальчик немного успокоился, но когда всей семьей уселись за стол, с тревогой подумал, что же теперь с ними будет. Отец был храбрым воином – так все говорили. Сражался за прежнего короля при Боробридже, где меч мятежника из Ланкашира и оставил у него шрам на лбу. Но не везло храбрецу. Многие рыцари возвращались домой с награбленным добром – драгоценными камнями, целыми возами дорогостоящего фламандского сукна и итальянского шелка – или с главами благородных семейств из стана врага, которых потом выкупали за тысячу фунтов. Сэр Джеральд никогда не умел поживиться. А чтобы выполнять свой долг и служить королю, ему приходилось покупать оружие, доспехи, дорогих боевых коней, но доходов с земель почему-то всегда не хватало. Вопреки уговорам матери он начал брать в долг.

С кухни принесли дымящийся котел. Сэра Джеральда обслужили в первую очередь. Ячменную кашу сдобрили розмарином и солью. Ральф, не понимая всей сложности ситуации, возбужденно принялся обсуждать службу, но ответом ему стало мрачное молчание, и он затих.

Съев кашу, Мерфин подошел к алтарю, за которым спрятал лук и стрелы. Непросто красть из-за алтаря. Правда, если добыча слишком заманчива, страх можно и преодолеть, однако самодельный лук не очень привлекателен и, конечно, еще там.

Старший сын рыцаря гордился собой. Ну да, лук маленький: согнуть настоящий шестифутовый лук может лишь сильный взрослый мужчина. Мерфин сделал лук в четыре фута и тоньше, но в остальном это самый настоящий английский лук, от стрел которого погибло столько шотландских горцев, валлийских мятежников и французских рыцарей. До сих пор отец ни слова про него не сказал, а теперь вдруг заметил.

– Где ты взял дерево? Оно дорогое.

– Это нет – слишком короткое. Один лучных дел мастер дал мне.

Джеральд кивнул.

– Это не просто превосходный лук – он сделан из той части тиса, где заболонь переходит в сердцевину. – Дерево было двухцветным.

– Я знаю, – с жаром отозвался Мерфин. Не часто ему выпадала возможность произвести впечатление на отца. – Гибкая заболонь лучше для внешней стороны плеча, потому что восстанавливает форму, а жесткая древесина хороша для внутренней части дуги – создает упор, когда натягивают тетиву.

– Верно. – Отец вернул лук. – Но помни: это оружие не для благородного человека. Сыновьям рыцарей не годится быть лучниками. Отдай его какому-нибудь крестьянскому мальчишке.

Мерфин приуныл:

– Я даже не попробовал!

– Пусть поиграет, – вмешалась мать. – Они ведь еще дети.

– Ну, пускай, – ответил отец, теряя интерес. – Интересно, эти монахи принесут нам эля?

– Ступайте, – разрешила мать. – Мерфин, присмотри за братом.

– Скорее наоборот, – проворчал рыцарь.

Юного лучника больно кольнуло. Отец просто ничего не понимает. Он-то как раз может постоять за себя, а вот Ральф вечно ввязывается в драки. Однако Мерфин знал, как себя вести, когда родитель не в духе, и вышел из госпиталя, не промолвив ни слова. Младший брат поплелся следом.

Стоял ясный и холодный ноябрьский день, небо затянули высокие бледно-серые облака. Братья двинулись по главной улице мимо Фиш-лейн, Лезер-ярда и Кокшоп-стрит, спустились к реке, прошли деревянный мост и, оставив позади Старый город, очутились в предместье – Новом городе. Деревянные дома стояли здесь между пастбищами и огородами. Мерфин взял курс на луг под названием поле Влюбленных. Там городской констебль и его помощники поставили мишени для лучников и устроили стрельбище. По приказу короля тренироваться в стрельбе из лука после церковной службы обязаны были все мужчины.

Особых мер принуждения для этого не требовалось: выпустить несколько стрел в воскресное утро не очень трудно, и около сотни городских юношей выстроились в очередь. На них смотрели женщины, дети и мужчины, считавшие себя старыми или слишком высокородными. Кое-кто пришел со своим оружием, а для бедняков, которым собственный лук был не по средствам, Джон Констебль имел недорогие учебные – из ясеня или ореха.

Обстановка царила праздничная. Дик Пивовар продавал кружками эль из бочки, стоявшей на телеге, а четыре дочери Бетти Бакстер торговали с подносов пряной фасолью. Зажиточные горожане нарядились в меховые шапки и новые башмаки, даже бедные женщины украсили волосы и приторочили к плащам ленты.

Мерфин был единственным мальчиком с луком, что тут же привлекло внимание остальных детей. Они столпились вокруг, мальчишки задавали завистливые вопросы, а девчонки смотрели восхищенно или презрительно – в зависимости от характера. Одна спросила:

– Как же ты его сделал?

Сын Джеральда узнал ее: она стояла рядом в соборе. Где-то на год младше, в платье и плаще из добротной плотной ткани. Обычно Мерфина бесили ровесницы: все время хихикают, говорить с ними серьезно невозможно, – а эта смотрит на него, на лук с искренним интересом; ему понравилось.

– Догадался.

– Здорово. А он стреляет?

– Еще не пробовал. А как тебя зовут?

– Керис, я дочь Суконщика. А ты кто?

– Мерфин. Мой отец – сэр Джеральд. – Из отворота шапки юный стрелок достал свернутую тетиву.

– А почему тетива в шапке?

– Чтобы не намокла, когда дождь. Так делают все настоящие стрелки. – Набросив петлю на ушко нижнего плеча, он согнул лук и накинул вторую петлю.

– Ты будешь стрелять?

– Буду.

Кто-то сказал:

– Тебя не пустят.

Мерфин обернулся. Завистнику было лет двенадцать, высокий, худой, с большими руками и ногами. Юный мастер видел его ночью в госпитале вместе с родителями, его звали Филемон. Он терся около монахов, все время задавал какие-то вопросы и помогал накрывать ужин.

– Пусть только попробуют, – ответил Мерфин. – Почему это не пустят?

– Ты маленький.

– Это же глупо.

Не успев договорить, молодой лучник понял, что зря он так пыжится: взрослые часто бывают глупыми. Но самоуверенность Филемона взбесила его, тем более он только-только похвастался Керис. Самый молодой стрелок отошел от детей и приблизился к мужчинам, ожидающим своей очереди у мишени. В кругу взрослых он узнал очень высокого широкоплечего Марка Ткача. Тот заметил лук и тихо, ласково заговорил с мальчиком:

– Откуда он у тебя?

– Я сам его сделал, – с гордостью ответил Мерфин.

– Посмотри-ка, Элфрик, – Марк повернулся к соседу, – какой парнишка лук сделал.

Крепыш с хитрыми глазами бегло взглянул на изделие и презрительно заметил:

– Слишком маленький. Такой не пробьет доспехи французского рыцаря.

– Может, и не пробьет, – мягко возразил Марк. – Но думаю, парень двинется на французов только через пару лет.

– Все готово! – крикнул Джон Констебль. – Марк Ткач, ты первый.

Великан подошел к барьеру, поднял мощный лук и попробовал его, сильно согнув толстую дугу. Констебль заметил Мерфина и покачал головой:

– Мальчики не стреляют.

– Почему? – возмутился юный мастер.

– Не важно, иди.

Кто-то из детей захихикал.

– Но по какой причине? – не отступал Мерфин.

– Еще я с детьми буду объясняться. Давай, Марк, стреляй.

Старший сын Джеральда был смертельно оскорблен. Эта змея Филемон перед всеми опозорил его. Он отвернулся от мишени.

– Я же говорил.

– Эй ты, заткнись и убирайся.

– Ты не можешь заставить меня убраться, – ответил Филемон. Он был на шесть дюймов выше Мерфина.

– Зато я могу, – вышел вперед Ральф.

Молодой мастер вздохнул. Ральф – преданный брат, но не понимает, что, если из-за него подерется с Филемоном, лишь выставит Мерфина слабаком и дураком.

– Ладно, я пойду, – буркнул Филемон. – Помогу брату Годвину.

И ушел. Остальные дети тоже начали расходиться, посматривая, где поинтересней. Керис вскользь бросила Мерфину:

– Не обязательно стрелять здесь.

Девочке явно хотелось посмотреть, как это будет. Юный стрелок осмотрелся:

– А где?

Если его застанут за стрельбой без разрешения, то могут отобрать лук.

– Можно пойти в лес.

Мерфин удивился. Детям запрещалось ходить в лес. Там прятались разбойники. Сорванцов могли раздеть или превратить в рабов, а то еще чего похуже, о чем родители говорили одними намеками. Но даже если они возвращались из леса живыми и здоровыми, их пороли. Однако Керис, кажется, ничего не боялась, и сын рыцаря не хотел показаться трусом. Кроме того, мальчика подстегнул грубый отказ констебля.

– Ладно. Только чтобы нас никто не видел.

На это у дочери Суконщика был ответ:

– Я знаю дорогу.

И она пошла к реке. Братья двинулись за ней. Рядом семенила трехногая собака.

– Как зовут твою собаку? – спросил Мерфин.

– Это не моя, – ответила Керис. – Я дала ей кусок тухлого окорока и теперь не могу отвязаться.

Они шли по илистому берегу реки, мимо торговых складов, пристаней и барж. Мерфин украдкой рассматривал девочку, которая так легко стала их вожаком. Широкое решительное лицо, не красавица и не уродка, в зеленоватых глазах с золотистыми пятнышками светится озорство. Светло-каштановые волосы заплетены в две косы, по нынешней моде. Одежда дорогая, но вместо вышитых тряпичных туфелек, которые предпочитали благородные дамы, практичные кожаные башмаки.

Дочь Суконщика свернула от реки, прошла дровяной склад, и вдруг они оказались в низкорослом леске. Мерфину стало не по себе. Теперь, в лесу, где, может, за ними из-за дуба подсматривает какой-нибудь разбойник, он пожалел о своей браваде, но возвращаться стыдно. Дети пошли дальше, подыскивая большую поляну, где можно пострелять. Вдруг Керис заговорщически сказала:

– Видите тот большой куст остролиста?

– Да.

– Как только его пройдем, садитесь на землю, и чтобы тихо.

– Почему?

– Увидите.

Секунду спустя Мерфин, Ральф и Керис присели на корточки за кустом. Трехногий пес тоже сел и с надеждой посмотрел на девочку. Ральф хотел что-то спросить, но провожатая зашикала на него. Через минуту мимо прошла маленькая девочка. Дочь Суконщика выпрыгнула и схватила ее, та заверещала.

– Тихо. Дорога совсем близко, нельзя, чтобы нас слышали. Зачем ты за нами пошла?

– Вы забрали моего пса, он не хотел возвращаться.

– Я тебя знаю, ты была сегодня утром в церкви, – смягчилась Керис. – Все нормально, не плачь, мы тебе ничего не сделаем. Как тебя зовут?

– Гвенда.

– А собаку?

– Хоп. – Юная воровка подхватила пса, и тот принялся слизывать слезы хозяйки.

– Ладно, бери. Хотя лучше тебе пойти с нами – вдруг он опять удерет. Кроме того, ты, наверно, не найдешь дорогу обратно.

Все вместе пошли дальше, и Мерфин спросил:

– У кого восемь рук и одиннадцать ног?

– Сдаюсь, – тряхнул головой Ральф. Он всегда сдавался.

– А я знаю, – улыбнулась Керис. – Это мы. Четверо детей и собака. – Она засмеялась. – Здорово.

Мерфин остался доволен. Взрослые не всегда понимали его шутки, а уж девчонки и подавно. Гвенда принялась объяснять Ральфу:

– Две руки и две руки и две руки и две руки – это восемь. Две ноги…

По счастью, в лесу никого не было. Те немногие, кто имел здесь дела – дровосеки, угольщики, плавильщики, – сегодня не работали, знать тоже не охотилась по воскресеньям. Так что встретить они могли только разбойников. Но вряд ли. Большой лес тянулся на много миль. Мерфину ни разу в жизни не удалось пройти его от края до края. Дети вышли на широкую поляну, и юный стрелок остановился:

– Подойдет.

Примерно в пятидесяти футах стоял огромный дуб. Молодой лучник встал боком – он видел, что так делают взрослые, – взял одну из трех стрел и приладил выемку хвостовика к тетиве. Изготовить стрелу из ясеня с гусиным оперением не проще, чем лук. Начинающий мастер не смог раздобыть железа для наконечников, поэтому просто заострил концы и опалил дерево, чтобы они затвердели. Посмотрел на дуб и натянул тетиву. Это оказалось очень трудно. Когда он пустил стрелу, та упала на землю совсем недалеко от цели. Хоп ринулся к ней.

Мерфин расстроился. Он-то думал, что стрела со свистом прорежет воздух и вонзится в дерево. Значит, недостаточно натянул тетиву. Попробовал сменить стойку – лук взял правой рукой, стрелу левой, так как одинаково хорошо владел обеими. Второй раз мальчик натянул тетиву изо всех сил и отпустил стрелу. На этот раз та почти долетела до дерева. В третий раз он прицелился вверх, прикинув, что стрела сделает в воздухе дугу и на излете войдет в дерево. Но забрал слишком высоко, стрела угодила в ветви и упала на облетевшие коричневые листья. Мерфин скис. Стрелять из лука оказалось сложнее, чем он думал. Сам лук скорее всего в порядке; дело в его умении… точнее, неумении. Керис сделала вид, будто ничего не заметила.

– Дай мне попробовать, – попросила она.

– Девчонки не умеют стрелять. – Ральф выхватил лук у брата.

Встал боком, как Мерфин, но выстрелил не сразу, а несколько раз согнул лук, приноравливаясь к нему. Он тоже понял, что это не так просто, но освоился, кажется, довольно быстро. Хоп резво принес все три стрелы к ногам Гвенды, девочка подобрала их и передала Ральфу. Тот прицелился, не натягивая тетивы, не напрягая рук. Мерфин понял, что так и нужно было сделать. Почему эти вещи так ловко выходят у Ральфа, который не может отгадать ни одной загадки? А брат тем временем натянул наконец-таки тетиву, не сильно, плавно. Пущенная стрела примерно на дюйм вонзилась в мягкую кору дуба. Младший брат весело засмеялся. Хоп умчался за стрелой. Добежав до дерева, пес растерянно остановился. Ральф опять натянул лук. Мерфин понял его намерения и успел лишь вскрикнуть:

– Не надо…

Поздно. Стрела вонзилась псу в затылок. Хоп упал и забился в судорогах. Гвенда закричала. Керис прошептала:

– О нет!

Девочки побежали к собаке. Меткий стрелок самодовольно ухмыльнулся:

– Ну как?

– Ты убил собаку! – с дрожью в голосе воскликнул Мерфин.

– Эка важность, у нее все равно только три ноги.

– Ее любила эта девочка, идиот. Посмотри, как она плачет.

– Ты просто завидуешь, потому что не умеешь стрелять.

Вдруг Ральф резко отвел глаза. Легким движением он закрепил последнюю стрелу, натянул тетиву и отпустил ее, почти не целясь. Мерфин не мог понять, куда брат выстрелил, пока на землю не упал, перевернувшись в воздухе, жирный заяц, из туловища которого торчала стрела. Владелец лука даже не пытался скрыть восхищения. И опытный-то стрелок не всегда попадет в бегущего зайца. У Ральфа дар. Старший брат действительно завидовал младшему, хотя ни за что не признался бы в этом. Он очень хотел стать рыцарем, смелым и сильным, хотел сражаться за короля, как отец, и приходил в отчаяние, когда выяснялось, что такие вещи, как стрельба из лука, ему не даются.

Ральф нашел камень и проломил зайцу голову, чтобы зверек не мучился. Мерфин встал на колени возле девочек. Пес не дышал. Керис осторожно вытащила стрелу из затылка и передала Мерфину. Не вытекло ни капли крови: Хоп был мертв. Какое-то время все молчали. Тишину прорезал крик. У Мерфина сильно забилось сердце, он вскочил. Послышался еще один крик, другой голос: значит, людей несколько и они явно не мирно беседуют. Молодой мастер очень испугался, да и не он один. Все дети замерли, услышав, как по лесу кто-то бежит, хрустя сухими ветками, приминая упругую траву, шурша опавшими листьями. И бежит в их сторону.

– В кусты, – шепнула Керис, кивнув на вечнозеленые заросли.

Возможно, здесь и жил тот заяц, которого подстрелил Ральф, подумал Мерфин. Девочка-заводила уже подползала к кустам. Гвенда последовала ее примеру, прижимая к себе Хопа. Юный охотник, подобрав убитого зайца, тоже бросился в кусты, а старший сын рыцаря, вдруг сообразив, что в стволе предательски торчит стрела, рванул через поляну, вытащил ее, перебежал обратно и нырнул под ветки. Слышалось прерывистое дыхание. Бегущий человек, похоже, выбился из сил. Его гонители перекрикивались:

– Сюда!

– Здесь!

Мерфин припомнил слова Керис о том, что неподалеку дорога. Может, это путник, на которого напали грабители? Через секунду на поляну выбежал рыцарь лет двадцати пяти. На поясе висели меч и длинный кинжал. Добротная кожаная туника и высокие сапоги с отворотами. Воин споткнулся, упал, перевернулся через голову, встал, вытащил меч и, тяжело дыша, прислонился спиной к дубу.

Мерфин посмотрел на ребят. Керис, побелев от страха, закусила губу. Гвенда прижимала к себе собаку, как будто та придавала ей мужества. Ральф тоже был напуган, но все-таки вытащил стрелу из зайца и засунул добычу себе под тунику. Рыцарь мельком взглянул на куст, и юный мастер-лучник с ужасом понял, что он скорее всего увидел прячущихся детей, а может, поломанные ветки и сбитую листву. Еще Мерфин краем глаза заметил, как брат вставил стрелу в лук.

В этот момент на поляне появились преследователи – двое крепких, разбойничьего вида мужчин с обнаженными мечами. На обоих замечательные двухцветные туники: левая сторона – желтая, правая – зеленая; на одном накидка из дешевого коричневого сукна, на другом – грязный черный плащ. Все трое замерли, стараясь отдышаться. Мерфин не сомневался, что рыцарю конец, и чувствовал, что сейчас самым жалким образом расплачется. Вдруг беглец перехватил меч за клинок и выставил эфес вперед, давая понять, что сдается. Старший воин в черном плаще шагнул вперед, протянул левую руку, осторожно принял протянутый меч, передал товарищу и взял у рыцаря кинжал:

– Мне не нужно твое оружие, Томас Лэнгли.

– Ты меня, как вижу, знаешь, а вот я тебя нет, – заговорил Томас Лэнгли. Если он и напугался, то не потерял самообладания. – Судя по одежде, служишь королеве.

Воин в черном плаще мечом прижал Томаса к дереву.

– У тебя есть некое письмо.

– Да, указания графа шерифу, касающиеся налогов. Можешь прочесть.

Он шутил. Люди королевы почти наверняка не умеют читать. У этого Томаса железная выдержка, если он смеется над людьми, которые собираются его убить, подумал Мерфин.

Второй воин, стоя позади товарища, схватил кошель, что висел на поясе у Томаса, и нетерпеливо срезал ремешок. Открыл, вытащил оттуда маленький мешочек из промасленного сукна и достал пергаментный свиток, запечатанный воском.

Неужели все из-за какого-то письма, недоумевал Мерфин. Что же в нем такое? Вряд ли обычная ерунда про налоги. Наверняка какая-нибудь страшная тайна.

– Если вы меня убьете, – усмехнулся рыцарь, – те, кто прячется в кустах, всё увидят.

На долю секунды все замерли. Человек в черном плаще, прижимая меч к горлу Томаса Лэнгли, оглянуться не решился. Второй помедлил, но затем все же посмотрел на кусты. И тут закричала Гвенда. Воин в накидке из дешевого сукна выхватил меч и сделал два больших шага по направлению к кустам. Девочка вскочила и стала продираться через ветки. Человек королевы подбежал к ней и уже занес меч.

Вдруг Ральф встал, плавным движением вскинул лук и пустил стрелу. Та попала двухцветному в глаз и на несколько дюймов вошла в голову. Раненый поднял левую руку, будто хотел ее вытащить, затем оступился и рухнул как мешок с зерном. Раздался глухой удар, и Мерфин почувствовал содрогание земли. Брат выбежал из кустов и побежал за Гвендой. Краем глаза Мерфин видел, что за ними рванула и Керис. Он тоже хотел убежать, но будто прирос к земле.

С поляны раздался крик. Молодой мастер увидел, что Томас, отведя приставленный меч, вытащил откуда-то из-под одежды небольшой нож длиной в мужскую ладонь. Воин в черном плаще ловко отпрыгнул и занес клинок, метя рыцарю в голову. Лэнгли пригнулся, и меч пришелся ему на левое предплечье, разрезав кожаную тунику и вонзившись в плоть. Рыцарь зарычал от боли, но не упал. Быстрым грациозным движением он поднял правую руку, ударил ножом противника в горло и увел клинок по дуге в сторону. Кровь фонтаном хлынула у того из горла. Стараясь не испачкаться, Томас, шатаясь, отступил назад. Человек в черном упал на землю, голова болталась как на ниточке. Беглец отбросил нож, схватился за раненое предплечье и, вдруг резко ослабев, опустился на землю.

Мерфин понял, что остался один с раненым рыцарем, телами двух воинов и трехногой собаки. Мог бы, конечно, побежать за ребятами, но любопытство удерживало на месте. Лэнгли теперь совершенно не опасен, говорил он себе. У рыцаря оказался острый глаз.

– Можешь выйти, – позвал он. – В таком состоянии я тебе не опасен.

Лучник нерешительно встал, вылез из кустов, пересек поляну и остановился в нескольких футах от сидящего рыцаря. Томас бросил:

– Если узнают, что вы играли в лесу, высекут.

Мерфин кивнул.

– Я сохраню вашу тайну, если вы сохраните мою.

Мерфин вновь кивнул. Он ничего не терял, соглашаясь на сделку. Все дети будут молчать. Если проговорятся, беды не миновать. Что случится с Ральфом, убившим воина королевы?

– Ты не поможешь перевязать мне рану? – спросил Томас.

Несмотря ни на что, он говорил вежливо. Рыцарь почему-то вызывал уважение. Мерфин захотел стать таким же, когда вырастет, и хрипло выдавил:

– Помогу.

– Подними мой пояс и перетяни, пожалуйста, руку.

Мальчик подчинился. Туника Томаса намокла от крови, а рука была вспорота, как туша в мясницкой лавке. Юного искателя приключений слегка подташнивало, но он заставил себя затянуть пояс на руке рыцаря. Кровотечение ослабло. Мерфин завязал узел, а Лэнгли правой рукой затянул его потуже. Поднявшись на ноги, рыцарь посмотрел на трупы:

– Нам не удастся их похоронить. Прежде чем мы выкопаем могилы, я истеку кровью. Даже если ты мне поможешь. – Он подумал. – С другой стороны, нежелательно, чтобы их обнаружили здесь какие-нибудь влюбленные, ищущие местечко… где бы уединиться. Давай оттащим обоих в кусты, где вы прятались. Сначала этого. – Рыцарь и мальчик подошли к телу. – Ты за одну ногу, я за другую, – велел Томас.

Правой рукой Лэнгли схватил мертвеца за левую щиколотку. Мерфин обеими руками взял другую, мягкую еще ногу и потянул. Вдвоем они затащили тело в кусты, где лежал Хоп.

– Сойдет. – Лицо Томаса побелело от боли. Он наклонился и с удивлением вытащил из глаза воина стрелу. – Твоя?

Мерфин взял стрелу и вытер о траву кровь и мозги, налипшие на древко. Затем точно так же перетащили второе тело – голова чуть было не оторвалась – и бросили возле первого. Лэнгли подобрал мечи, зашвырнул туда же, в кусты, и поднял свое оружие.

– А теперь у меня к тебе большая просьба. – Рыцарь протянул кинжал: – Можешь выкопать небольшую ямку?

– Хорошо. – Мерфин взял кинжал.

– Прямо здесь, перед дубом.

– На сколько?

Томас показал кожаный кошель:

– Чтобы спрятать вот это на пятьдесят лет.

Призвав все свое мужество, искатель приключений спросил:

– Зачем?

– Копай, а я расскажу тебе что смогу.

Мальчик начертил на земле квадрат и разрыхлил участок кинжалом, а затем стал выгребать мерзлую землю руками. Лэнгли взял свиток, положил в мешочек, а мешочек спрятал в кошель.

– Я должен был передать это письмо графу Ширингу. Но оно содержит очень опасную тайну, и я понял: посыльного наверняка убьют, чтобы он никогда ничего и никому не смог рассказать. Нужно было исчезнуть. Я решил укрыться в монастыре, стать монахом. Хватит с меня сражений, пора искупать грехи. Меня хватились, начали искать, и вот не повезло: выследили в одной бристольской таверне.

– Люди королевы?

– Она готова на все, лишь бы тайна не вышла наружу.

Когда Мерфин выкопал яму в восемнадцать дюймов глубиной, Томас остановил помощника:

– Достаточно. – И бросил в нее кошель.

Юный лучник засыпал яму землей, а Лэнгли набросал листьев и мелких веток; место, где копали, стало незаметно.

– Если ты узнаешь, что я умер, пожалуйста, выкопай это письмо и передай священнику. Сделаешь это для меня?

– Хорошо.

– Но до тех пор никому ничего не говори. Пока известно, что письмо у меня, но непонятно где, они ничего не сделают. Но как только ты раскроешь секрет, сначала убьют меня, а затем и тебя.

Мерфин перепугался насмерть. Как несправедливо: ему угрожает такая опасность только из-за того, что он помог человеку выкопать ямку.

– Прости, что пугаю тебя, – улыбнулся Томас. – Но это не только моя вина. В конце концов, я не просил тебя сюда приходить.

– Нет. – Как же Мерфин пожалел, что пошел в лес.

– Я пойду к дороге, а тебе лучше вернуться тем же путем, каким пришел. Надеюсь, твои друзья ждут где-нибудь неподалеку.

Мальчик поплелся с поляны.

– Как тебя зовут? – крикнул вдогонку рыцарь.

– Мерфин, сын сэра Джеральда.

– Вот как? – Томас, видимо, знал отца. – Ладно, ни слова, даже ему.

Молодой мастер кивнул и ушел. Ярдов через пятьдесят его стошнило, но после этого стало намного лучше. Как и предвидел Томас, ребята ждали на опушке леса, возле дровяного склада. Окружили, хлопали по плечам, словно пытаясь убедиться, что он жив. Все испытывали облегчение и еще стыд, что бросили его. Дети дрожали, даже Ральф.

– Тот человек, в которого я пустил стрелу… он тяжело ранен?

– Умер, – ответил Мерфин и показал Ральфу стрелу, выпачканную кровью.

– И ты ее вытащил?

Мерфину очень хотелось сказать «да», но он решился на правду.

– Нет, рыцарь.

– А второй?

– Рыцарь перерезал ему горло. Потом мы спрятали их в кусты.

– И он так просто отпустил тебя?

– Да.

Мальчик ничего не стал говорить о спрятанном письме.

– Нужно сохранить все в тайне. – Керис волновалась. – Если кто-нибудь узнает – беда.

– Я никому не скажу, – пообещал Ральф.

– Мы должны поклясться, – твердо проговорила Суконщица.

Они встали в кружок, Керис вытянула руку. Мерфин положил сверху свою – ладонь девочки была мягкой и теплой, – потом Ральф, потом Гвенда. Дети поклялись кровью Иисуса и отправились обратно в город. Стрельба из лука закончилась, все разошлись обедать. Когда шли по мосту, Мерфин сказал Ральфу:

– Когда я вырасту, то хочу быть, как этот рыцарь – всегда вежливый, ничего не боится, беспощадный в бою.

– Я тоже, – кивнул брат. – Беспощадный.

В Старом городе Мерфин с удивлением увидел, что вокруг продолжается нормальная жизнь: плачут дети, где-то жарят мясо, у таверн пьют эль. Дочь Суконщика остановилась около большого дома на главной улице, прямо напротив входа в аббатство, обняла Гвенду за плечи и прошептала:

– У моей собаки щенки. Хочешь посмотреть?

Та была еще очень напугана – чуть не плакала – и тут же кивнула:

– Да, пожалуйста.

Какая умная и еще добрая, подумал Мерфин. Щенки утешат маленькую девочку – и отвлекут. Вернувшись домой, она расскажет про щенков и вряд ли вспомнит о том, что случилось в лесу.

Дети попрощались, и девочки зашли в дом. Юный лучник подумал, увидит ли он еще Керис. Затем вспомнил собственные заботы. Как же отец выкрутится из истории с долгом? Мерфин и Ральф с луком и убитым зайцем направились в аббатство. В госпитале почти никого не было, всего несколько больных. Монахиня сказала им:

– Ваш отец в соборе, с графом Ширингом.

Братья вошли в собор и обнаружили родителей в притворе. Мать сидела на квадратном основании круглой колонны. В холодном свете, лившемся в высокие окна, ее спокойное ясное лицо казалось вытесанным из того же серого камня, что и колонна, к которой она прислонилась. Подле нее, покорно опустив широкие плечи, стоял отец. Перед ним – граф Роланд. Он был старше отца, но черные волосы и энергичность придавали ему моложавый вид. Возле графа Мерфин заметил аббата Антония. Мальчики прижались к стене, но мать подозвала их:

– Идите сюда. Граф Роланд помог нам договориться с аббатом Антонием, все проблемы решены.

Отец явно был не так признателен Ширингу, как мать.

– И мои земли переходят аббатству, – проворчал он. – Я ничего не оставлю вам в наследство.

– Мы переедем сюда, в Кингсбридж, – бодро продолжала Мод, – и станем жить на монастырском иждивении.

– Как это? – спросил Мерфин.

– Это означает, что монахи предоставят нам дом и еду два раза в день – на всю жизнь. Разве не чудесно?

Старший из братьев видел, что на самом деле мать вовсе не считала положение иждивенцев аббатства таким уж чудесным. Только делала вид, что рада. Сэру Джеральду было очень стыдно, что он потерял земли. Какой позор.

– А что будет с моими мальчиками? – спросил рыцарь у графа.

Тот развернулся и посмотрел на дальних родственников.

– Высокий вроде ничего. Это ты убил зайца?

– Да, милорд, – с гордостью ответил Ральф. – Я выпустил в него стрелу.

– Через пару лет возьму его сквайром, – быстро решил Роланд. – Мы сделаем из него рыцаря.

Отец остался доволен. Мерфин растерялся. Важные решения принимали как-то слишком быстро. На младшего брата свалилась такая удача, а про него просто забыли.

– Это нечестно! – вырвалось у мальчика. – Я тоже хочу быть рыцарем!

– Нет! – воскликнула мать.

– Но это я сделал лук!

Отец глубоко вздохнул и поморщился.

– Так это ты сделал лук, парень? – Граф презрительно скривился. – В таком случае станешь подмастерьем плотника.

3

В замечательном деревянном доме, где жила Керис, очаг и полы были каменными. На первом этаже располагались целых три помещения: зал, в котором стоял большой обеденный стол, маленькая гостиная, где отец, запершись, беседовал с покупателями, и кухня. Едва войдя, девочки почувствовали запах вареного окорока, и у них слюнки потекли. Дочь Суконщика провела гостью через зал к задней лестнице.

– А где щенки? – спросила Гвенда.

– Я сначала к маме. Она больна.

Девочки вошли в первую комнату, где на резной деревянной кровати лежала маленькая хрупкая женщина, весившая не больше Керис. Она была очень бледна, неприбранные волосы прилипли к влажным щекам.

– Как ты себя чувствуешь?

– Такая слабость сегодня.

Суконщица ощутила знакомую боль от тревоги и бессилия. Год назад у матери начали болеть суставы. Вскоре появилась сыпь во рту и непонятные кровоподтеки на теле. От слабости она ничего не могла делать, а на прошлой неделе еще простудилась. Поднялся жар, стало трудно дышать.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо.

Всякий раз, слыша эти слова, Керис сходила с ума от беспомощности.

– Может, позвать мать Сесилию?

Настоятельница Кингсбриджа единственная хоть как-то могла помочь матери. Маковый настой, который она смешивала с медом и теплым вином, на некоторое время снимал боли. Девочка считала Сесилию лучше ангелов.

– Нет, доченька. Как прошла служба? – Губы у матери побелели.

– Страшно было.

Больная помолчала, отдохнула, затем спросила:

– Что ты делала потом?

– Смотрела, как стреляют из лука.

Керис затаила дыхание, испугавшись, что мать, как обычно, догадается о ее тайной вине. Но та посмотрела на Гвенду.

– Кто твоя маленькая подруга?

– Гвенда. Я привела ее посмотреть щенков.

– Это хорошо.

Мать устало закрыла глаза и отвернулась. Девочки тихонько вышли. Гвенда была в ужасе.

– Что с ней?

– Истощение.

Керис терпеть не могла об этом говорить. Из-за болезни матери ей казалось, что мир зыбок, случиться может все, что угодно, и уверенным нельзя быть ни в чем. Это пугало еще больше, чем мысль о том, что их могли видеть в лесу. Когда она представляла, что мама умрет, хотелось рвать на себе волосы и кричать.

Среднюю комнату в летние месяцы занимали итальянские торговцы шерстью из Флоренции и Прато, приезжавшие по делам к отцу, но теперь она пустовала. В задней комнате, где Керис жила с сестрой Алисой, возились щенки. Им было уже семь недель – пора отнимать от матери, которой они порядком надоели. Гвенда радостно ахнула и присела к ним. Керис взяла на руки самого маленького очаровательного щенка, отличавшегося крайней любознательностью.

– Вот эту я хочу оставить. Ее зовут Скрэп.

Щенок успокоил ее, помог забыть о тревогах. Остальные четверо ползали по Гвенде, обнюхивали, жевали подол платья. Та подхватила уродливого коричневого щенка с длинной мордочкой и близко посаженными глазами.

– А мне нравится этот.

Щенок извивался в ее руках.

– Хочешь взять?

У Гвенды слезы навернулись на глаза.

– А можно?

– Нам разрешили их раздавать.

– Правда?

– Папа больше не хочет собак. Если он тебе нравится, бери.

– О да, – прошептала девочка. – Пожалуйста.

– Как ты его назовешь?

– Как-нибудь похоже на Хопа. Может быть, Скип.

– Хорошее имя.

Скип уже уютно уснул на руках новой хозяйки. Девочки мирно сидели с собаками. Керис думала о мальчиках, которых они встретили: невысоком рыжеволосом, с золотистыми карими глазами, и его высоком красивом младшем брате. Зачем надо было брать их с собой в лес? Она частенько прислушивалась к внутреннему голосу, который обычно давал о себе знать, когда ей что-нибудь запрещали. Особенно любила командовать тетка Петронилла: «Не корми эту кошку, мы никогда от нее не избавимся. Не играй в доме в мяч. Отойди от этого мальчика, он деревенский». Все ограничительные правила сводили Суконщицу с ума, и она никогда их не соблюдала.

Вспомнив о том, что случилось в лесу, девочка задрожала. Погибли двое мужчин, но могло быть еще хуже – могли погибнуть и четверо детей. Но почему воины гнались за рыцарем, что они не поделили? Вряд ли обычное ограбление. Говорили о каком-то письме. Но Мерфин о нем не сказал ни слова. Наверно, ничего больше не узнал. Еще одна тайна взрослых.

Мерфин понравился Керис. Его скучный брат Ральф похож на всех остальных мальчишек в Кингсбридже – хвастун, забияка и дурак, а вот Мерфин другой. И заинтересовал ее сразу. Два новых друга за один день, думала она, глядя на Гвенду. Маленькая девочка не была красавицей. Близко посаженные над клювиком носа темно-карие глаза. Забавно, она выбрала щенка, похожего на нее, подумала дочь Суконщика. Одежду новая подруга, должно быть, донашивала после старших детей. Гвенда уже успокоилась, слезы высохли, да и сама Керис разомлела, глядя на щенков.

Из зала послышались знакомые шаги и зычный голос:

– Принесите мне графин эля, ради всего святого, я хочу пить, как ломовая лошадь.

– Это отец, – шепнула Керис. – Пойдем встретим его. – Гвенда напряглась, и дочь хозяйки прибавила: – Не волнуйся, он всегда так кричит, но на самом деле очень-очень хороший.

Девочки спустились вместе со щенками.

– Что случилось со всеми моими слугами? – рычал отец. – Неужели удрали к этим бездельникам? – Он тяжелыми шагами, волоча ссохшуюся правую ногу, вышел из кухни с большой деревянной кружкой, из которой расплескивался эль. – Привет, мой маленький лютик. – Увидев дочь, Суконщик смягчился, сел на большой стул во главе стола и сделал большой глоток. – Вот так-то лучше. – Торговец вытер рукавом лохматую бороду и заметил Гвенду: – А это что за малышка с моим лютиком? Как тебя зовут?

– Гвенда из Вигли, милорд, – испуганно ответила та.

– Я дала ей щенка, – объяснила Керис.

– Прекрасная мысль! Щенкам нужна любовь, а больше всех их любят маленькие девочки.

На табурете возле стола Керис увидела алый плащ, явно не местного производства – английские красильщики не умели добиваться такого яркого красного цвета. Проследив за ее взглядом, отец пояснил:

– Это маме. Она давно хотела итальянский красный плащ. Надеюсь, вещица придаст ей сил.

Девочка потрогала плащ. Такое мягкое плотное сукно умели делать только итальянцы.

– Красивый, – кивнула Суконщица.

С улицы вошла тетка. Петронилла была похожа на отца, но тот добрый, а у нее вечно поджаты губы. Больше сходства наблюдалось у Петрониллы с другим ее братом, аббатом Кингсбриджа Антонием: оба высокие, внушительного вида, – отец же приземистый, с широкой грудью и хромой. Керис не любила Петрониллу, умную, но нечестную – роковое сочетание во взрослых. И никак не могла провести ее. Гвенда почувствовала неприязнь подруги и напряженно всмотрелась в тетку. Только отец обрадовался Петронилле:

– Входи, сестра. Где все мои слуги?

– Понятия не имею. С чего ты взял, что я должна знать, если только вошла? Сидела дома, на другом конце улицы. Но если подумать, Эдмунд, я бы сказала, что кухарка в курятнике – надеется найти там яйцо, чтобы сделать тебе пудинг, а горничная наверху, помогает твоей жене сходить по-большому, что ей обычно требуется около полудня. Что до подмастерьев, надеюсь, они оба, как им и полагается, стерегут твой шерстяной склад у реки, чтобы никому не взбрело в пьяную голову развести там костер.

Петронилла часто на простые вопросы отвечала долго и нудно. Держала себя высокомерно, но отец этого не замечал либо делал вид, что не замечает.

– Моя милая сестра, ты унаследовала всю мудрость нашего отца.

Петронилла повернулась к девочкам:

– Предком нашего отца был Том Строитель, отчим и учитель Джека Строителя, архитектора Кингсбриджского собора. Отец дал обет посвятить первенца Богу, но, к несчастью, первой родилась девочка – я. Он назвал меня в честь святой Петрониллы, дочери святого Петра, вы, конечно, это знаете, и молился, чтобы следующим был мальчик. Но старший сын уродился калекой, а отец не хотел вручать Богу подпорченный дар и воспитал Эдмунда так, чтобы тот перенял его суконное дело. По счастью, третьим оказался наш брат Антоний, благочестивый и богобоязненный ребенок, который мальчиком поступил в монастырь и теперь является его настоятелем, чем мы все гордимся.

Петронилле самой следовало стать священником, будь она мужчиной, но зато, словно компенсируя этот дефект, тетка вырастила монахом аббатства сына Годвина, как и дед-суконщик, посвятив ребенка Богу. Керис всегда жалела старшего двоюродного брата, что у него такая мать.

Тетка заметила красный плащ:

– Чье это? Это же самое дорогое итальянское сукно!

– Я купил Розе.

Сестра пристально посмотрела на брата. Керис готова была поклясться: она думает, что глупо покупать такой плащ женщине, которая уже год не выходит из дома. Но тетка лишь сказала:

– Ты очень добр к ней. – Что могло быть и похвалой, и упреком.

Отец и бровью не повел.

– Поднимись к ней, – попросил он. – Ты взбодришь ее.

Керис как раз в этом сомневалась, но Петронилла, не смутившись, отправилась наверх. С улицы вошла одиннадцатилетняя дочь Эдмунда Алиса, уставилась на Гвенду и спросила:

– Это кто?

– Моя новая подруга Гвенда. Возьмет щенка.

– Но она выбрала моего! – вспыхнула Алиса.

Об этом младшая услышала впервые и возмутилась:

– Ты еще вообще никого не выбрала. Говоришь это просто из вредности.

– А почему это она берет нашего щенка?

Вмешался отец:

– Ну-ну. У нас больше щенков, чем нужно.

– Керис могла бы сначала спросить меня!

– Да, могла бы, – кивнул отец, прекрасно зная, что Алиса вредничает. – Не делай больше так, Керис.

– Хорошо, папа.

С кухни вышла кухарка с кувшинами и кружками. Научившись говорить, младшая дочь стала называть кухарку Татти, никто не знал почему, но прозвище закрепилось. Отец поблагодарил:

– Спасибо, Татти. Садитесь за стол, девочки.

Гостья мялась, не понимая, пригласили ее или нет, но Керис кивнула: обычно отец приглашал к столу всех, кто находился в доме. Татти долила отцу эля, затем разбавила его водой для детей. Гвенда залпом выпила кружку, и Керис поняла, что подруга не часто пьет эль: бедняки довольствовались сидром из диких яблок. Затем кухарка положила перед каждым по толстому куску ржаного хлеба величиной в квадратный фут. Гвенда взяла свой кусок и начала есть. Керис догадалась, что та никогда прежде не обедала за столом.

– Подожди, – мягко сказала она, и девочка положила хлеб на стол.

Татти внесла окорок на доске и блюдо с капустой. Отец взял большой нож и принялся резать окорок, раскладывая куски на хлеб. Гвенда большими глазами смотрела на свою огромную порцию мяса. Керис ложкой положила на мясо капусту. С лестницы торопливо спустилась горничная Илейн.

– Мистрис, кажется, хуже. Мистрис Петронилла говорит, что нужно послать за матерью Сесилией.

– Так беги в аббатство и попроси ее прийти, – отозвался отец.

Горничная заторопилась.

– Ешьте, дети. – Эдмунд наколол на нож кусок горячего окорока, но Керис видела, что обед не доставляет ему удовольствия, – он смотрел куда-то далеко-далеко.

Гвенда съела немного капусты и прошептала:

– Божественная еда.

Керис положила в рот капусту, сваренную с имбирем. Новая подруга из Вигли, наверно, ни разу не пробовала имбирь – его могли позволить себе лишь богатые.

Спустилась Петронилла. Положив окорок на деревянную тарелку, отнесла наверх, но через несколько минут вернулась с нетронутой едой и села за стол, поставив тарелку перед собой, а кухарка принесла ей хлеба.

– Когда я была маленькая, у нас в Кингсбридже ежедневно обедала только одна семья, – начала она. – Кроме постных дней – мой отец был очень набожен. Он первым начал торговать шерстью напрямую с итальянцами. Теперь все это делают. Хотя мой брат Эдмунд – самый главный.

Керис потеряла аппетит, и ей пришлось очень долго жевать, прежде чем удалось проглотить. Наконец пришла мать Сесилия, маленькая, бодрая, успокоительно деловитая, и с нею сестра Юлиана, простая женщина с добрым сердцем. Девочке стало легче, когда она увидела, как обе поднимаются по лестнице: чирикающий воробышек, а за ним вперевалку – курица. Чтобы снять жар, они обмоют маму розовой водой, и запах поднимет ей настроение.

Татти внесла яблоки и сыр. Отец рассеянно очистил яблоко. Когда Керис была маленькая, он всегда давал ей ломтики, а сам съедал шкурку.

Спустилась сестра Юлиана, на ее круглом лице застыло тревожное выражение.

– Настоятельница хочет, чтобы мистрис Розу осмотрел брат Иосиф. – Иосиф считался лучшим врачом монастыря, поскольку учился в Оксфорде. – Я схожу за ним. – Монахиня выбежала на улицу.

Отец отложил очищенное яблоко, так и не дотронувшись до него. Керис спросила:

– Что же будет?

– Не знаю, лютик. Пойдет ли дождь? Сколько мешков шерсти понадобится флорентийцам? Подхватят ли овцы ящур? Родится девочка или мальчик со скрюченной ногой? Никто не знает, так ведь? Это… – Отец отвернулся. – Потому-то так тяжело.

Он протянул дочери яблоко. Керис передала яблоко Гвенде, которая съела его целиком, с сердцевиной и косточками. Через несколько минут пришел брат Иосиф с молодым помощником, в котором Суконщица узнала Савла Белую Голову, которого прозвали так из-за пепельно-белых волос – тех, что остались после монашеского пострижения. Сесилия и Юлиана сошли вниз, освободив место в маленькой комнатке монахам. Настоятельница села за стол, но есть ничего не стала. У нее были мелкие заостренные черты лица: маленький тонкий нос, подвижный взгляд, выступающий подбородок. Монахиня с любопытством посмотрела на Гвенду и спросила:

– Ну и кто эта маленькая девочка, и любит ли она Иисуса и его Святую Матерь?

– Я Гвенда, подруга Керис.

И с беспокойством посмотрела на дочь хозяина, как будто испугавшись, что это прозвучало дерзко. Та спросила:

– Дева Мария поможет моей маме?

Сесилия приподняла брови.

– Какой прямой вопрос. Вижу, ты настоящая дочь Эдмунда.

– Все за нее молятся, но никто не может помочь.

– А знаешь почему?

– Может, помощи никакой и нет, просто у сильных людей все хорошо, а у слабых – нет.

– Ну-ну, не глупи, – осадил дочь Эдмунд. – Всем известно, что Святая Матерь нам помогает.

– Все нормально, – кивнула ему Сесилия. – Дети – особенно смышленые – всегда задают вопросы. Керис, конечно, святые могут помочь, просто одни молитвы действенны, а другие не очень, понимаешь?

Девочка неохотно кивнула. Нет, ее не убедили и не перехитрили.

– Она должна пойти в нашу школу, – задумчиво произнесла Сесилия.

Монахини содержали школу для девочек из знатных и богатых семейств, а монахи – такую же школу для мальчиков. Отец закряхтел.

– Роза научила девочек буквам. А считать Керис умеет не хуже меня – она мне помогает.

– Ребенок узнает больше. Вы же не хотите, чтобы она всю жизнь вам прислуживала?

– Нечего ей зубрить книжки, – вмешалась Петронилла. – Она быстро выйдет замуж. За обеими женихи в очередь выстроятся. Торговцы, да и рыцари не прочь породниться с нами. Но Керис очень своенравна. Нужно смотреть в оба, чтобы она не бросилась на шею какому-нибудь пропащему бездельнику.

Керис обратила внимание, что Петронилла не беспокоилась о послушной Алисе, которая, вероятно, выйдет замуж за того, кого ей подберут. Сесилия возразила:

– А может, Бог хочет, чтобы Керис послужила ему.

– Двое из нашей семьи стали монахами – мой брат и племянник. Думаю, этого достаточно, – проворчал отец.

Настоятельница посмотрела на девочку и спросила:

– А ты что думаешь? Кем ты хочешь стать – торговкой шерстью, женой рыцаря или монахиней?

Мысль о монашестве приводила Суконщицу в ужас. Целый день выполнять чьи-то приказы. Это все равно что остаться на всю жизнь ребенком, имея матерью Петрониллу. Быть женой рыцаря или кого-нибудь еще – почти так же скверно, потому что жены должны подчиняться мужьям. Помогать отцу, а потом, когда он станет слишком старым, может быть, перенять его дело – лучше всего, но и это ее не прельщало.

– Я ничего такого не хочу.

– А чего же?

Она никому еще не говорила о том, чего хотела, и сама до конца этого не осознавала, но желание вдруг оформилось, и Керис ясно поняла, что это ее судьба.

– Я буду врачом.

Наступила тишина, затем все рассмеялись. Девочка вспыхнула, не понимая, что в этом смешного. Отец пожалел дочь:

– Врачами могут быть только мужчины. Разве ты не знала этого, лютик?

Младшая дочь Эдмунда смутилась и повернулась к Сесилии:

– А вы?

– Я не врач, – ответила та. – Монахини, конечно, помогают больным, но лишь слушаются ученых мужей. Братья учились, они знают все о соках организма, о нарушении их баланса во время болезни, знают, как его восстановить, чтобы человек поправился, знают, из какой вены пустить кровь при головной боли, проказе или одышке, где сделать надрез или прижигание, когда поставить компресс или рекомендовать ванну.

– А разве женщина не может научиться таким вещам?

– Наверное, может, но Бог распорядился иначе.

Керис приходила в отчаяние, когда взрослые, не зная, что ответить, прятались за эти слова. Не успела она возразить, как спустился брат Савл с тазом крови и прошел через кухню на задний двор. Керис вдруг стало нехорошо. Она слышала, что все врачи в лечебных целях пускают кровь, но все-таки не могла видеть, как из мамы выливают в таз жизнь, чтобы потом выбросить. Монах вернулся к больной и через несколько минут вместе с Иосифом снова спустился.

– Я сделал все, что мог, – медленно произнес Иосиф. – Она исповедала свои грехи.

Исповедала грехи! Керис хорошо знала, что это означает, и заплакала. Отец вытащил из кошелька шесть серебряных пенни и дал монаху.

– Спасибо, брат. – Голос его был хриплым.

Когда Иосиф с Савлом ушли, монахини вновь поднялись наверх. Алиса села к отцу на колени и спрятала лицо у него на плече. Керис заплакала, прижимая к себе Скрэп. Петронилла велела Татти убрать со стола. Гвенда смотрела на все широко открытыми глазами. Все молча сидели за столом и ждали.

4

Брат Годвин был голоден. На обед он съел несколько ломтиков печеной репы с соленой рыбой, и ему не хватило. Монахам на стол почти всегда ставили соленую рыбу и слабый эль, даже не в постные дни. Конечно, не всем братьям: аббат Антоний питался куда лучше. А сегодня у него особый обед, так как он ждет мать-настоятельницу Сесилию. Сестры, которые, кажется, всегда имели денег больше, чем братья, раз в несколько дней забивали свинью или овцу и обмывали тушу гасконским вином.

Годвин обязан был прислуживать за столом – нелегкая задача, когда у тебя урчит в животе. Он поговорил с монастырским поваром, проверил жирного гуся в печи и кастрюлю с яблочным соусом, стоявшую на огне. Попросил у келаря кувшин сидра из бочки и взял из пекарни один ржаной хлеб – кража, так как по воскресеньям ничего не пекли. Затем достал из запертого буфета серебряные тарелки и кубки и поставил на стол в зале дома аббата.

Настоятель обедал с настоятельницей раз в месяц. Мужской и женский монастыри существовали отдельно, каждый имел собственную территорию и источники доходов. И настоятель, и настоятельница подчинялись епископу Кингсбриджа и совместно пользовались собором и некоторыми другими строениями, включая госпиталь, где братья исполняли обязанности врачей, а сестры – сиделок. Так что темы для разговоров у них находились: соборные службы, гости и больные госпиталя, события в городе… Антоний часто пытался переложить на Сесилию расходы, которые, строго говоря, следовало делить пополам: стеклянные окна в здании капитула, кровати для госпиталя, покраска собора, – и та всегда соглашалась.

Однако сегодня скорее всего будут говорить о политике. Вчера Антоний вернулся из Глостера, куда ездил на две недели хоронить короля Эдуарда II, потерявшего в январе трон, а в сентябре – жизнь. Матери Сесилии хотелось узнать все сплетни, причем сделав вид, что она выше этого.

Годвин же хотел поговорить с настоятелем о своем будущем. Он караулил момент с самого возвращения аббата и уже отрепетировал речь, но ему пока не представилась возможность ее произнести. Надеялся, что сможет поднять нужный ему вопрос сегодня после обеда.

Антоний вошел в зал в тот момент, когда Годвин ставил на буфет сыр и чашу с грушами. Аббат казался постаревшим Годвином. Оба высокие, с правильными чертами лица, светло-каштановыми волосами и – как все родственники – с зеленоватыми глазами, в которых поблескивали золотые пятнышки. Антоний встал у камина – в комнате было холодно, в старом доме все время сквозило. Годвин налил дяде кружку сидра. Аббат сделал несколько глотков.

– Отец-настоятель, у меня сегодня день рождения, – произнес монах. – Мне исполнился двадцать один год.

– Верно. Я очень хорошо помню, как ты родился. Мне было четырнадцать лет. Производя тебя на свет, Петронилла визжала как кабан, которому в кишки попала стрела. – Антоний поднял кубок за здравие Годвина и ласково на него посмотрел. – А теперь ты уже мужчина.

Тот решил, что подходящий момент настал.

– Я провел в аббатстве десять лет.

– Неужели уже так много?

– Да, сначала в школе, потом послушником и вот монахом.

– Боже мой.

– Надеюсь, я не опозорил свою мать и вас.

– Мы оба очень гордимся тобой.

– Благодарю вас. – Годвин сглотнул. – А теперь мне хотелось бы поехать в Оксфорд.

Оксфорд уже давно являлся центром наук – богословия, медицины, права. Священники и монахи ехали туда получать знания и обучаться искусству ведения диспутов с преподавателями и друг с другом. В прошлом столетии ученые объединились в университет, и король пожаловал ему право принимать экзамены и присваивать ученые степени. Кингсбриджское аббатство имело в Оксфорде свою обитель – Кингсбриджский колледж, где могли вести монашескую жизнь и одновременно учиться восемь человек.

– В Оксфорд! – повторил Антоний, и на его лице проступило беспокойство, даже отвращение. – Зачем?

– Учиться. Ведь от монахов ждут именно этого.

– Я ни разу в жизни не был в Оксфорде и, как видишь, стал настоятелем.

Это, конечно, так, но Антоний проигрывал по сравнению с другими братьями. Некоторые монастырские должности, например ризничего, казначея, получали выпускники университета, они же становились врачами. Бывшие студенты быстрее соображали и поднаторели в диспутах, и аббат иногда выглядел на их фоне не лучшим образом, особенно на заседаниях капитула. Годвин стремился научиться мыслить по принципам несокрушимой логики, приобрести ту же уверенность и превосходство, которые наблюдал в оксфордцах, и не хотел становиться таким, как дядя. Но сказать этого не мог.

– Я хочу учиться.

– Зачем учиться ереси? – презрительно спросил Антоний. – Оксфордские студенты подвергают сомнению само церковное учение!

– Чтобы лучше его понять.

– Бессмысленно и опасно.

Годвин задумался, зачем аббат делает из мухи слона. Настоятель никогда не выражал беспокойства по поводу ереси, да и сам соискатель никоим образом не собирался подвергать сомнению принятую доктрину.

– Думал, вы с матерью имеете на меня виды, – нахмурился он. – Разве вы не хотите, чтобы я нес достойное послушание, а когда-нибудь, может статься, удостоился чести быть и настоятелем?

– Возможно. Но для этого тебе вовсе не обязательно уезжать из Кингсбриджа.

«Ты просто не хочешь, чтобы я слишком быстро вырос и обскакал тебя, а кроме того, вышел из-под влияния», – внезапно осенило Годвина. И как это он раньше не подумал о возможных препятствиях?

– Но я не собираюсь изучать богословие.

– Что же тогда?

– Медицину. Ведь у нас госпиталь.

Антоний надул губы. Молодой монах нередко замечал такое же выражение лица у матери.

– Монастырь не сможет за тебя заплатить, – вздохнул дядя. – Ты понимаешь, что одна книга, бывает, стоит целых четырнадцать шиллингов?

И о деньгах Годвин не подумал заранее. Он знал, что студенты могут брать книги на время, причем даже не целиком, а только нужные страницы, но это не главное.

– А нынешние наши студенты? – спросил он. – Кто платит за них?

– Двоим помогают семьи, одному – сестры. Мы платим за троих, но это предел. Если хочешь знать, два места в колледже пустуют из-за отсутствия средств.

Годвин знал, что у аббатства материальные затруднения. Но с другой стороны, оно имеет тысячи акров земли, мельницы, рыбные садки, леса, получает немалые доходы с кингсбриджского рынка. Молодой монах не мог поверить, что дядя откажет ему в деньгах на учебу. Возникло чувство, будто его предали. Антоний, наставник и родственник, всегда выделял его среди остальных монахов, а сейчас делал все, чтобы помешать племяннику.

– Врачи приносят монастырю деньги, – заспорил честолюбец. – Если не обучать молодых, то, когда старики умрут, аббатство может обеднеть.

– Господь все устроит.

Антоний часто спасался этими доводящими до бешенства словами, в которые сам не верил. Несколько лет назад сократились доходы аббатства от ежегодной шерстяной ярмарки. Горожане просили Антония дать денег на ее благоустройство – палатки, отхожие места, павильон для заключения сделок, – но настоятель постоянно отказывал, ссылаясь на бедность. А когда родной брат Эдмунд предупредил, что ярмарка может захиреть, ответил: «Господь все устроит».

– Ладно, тогда, может, Господь даст денег, чтобы я поехал в Оксфорд.

– Может, и даст.

Годвину было очень обидно. Он так хотел уехать из родного города, подышать другим воздухом. В Кингсбриджском колледже придется подчиняться все той же монастырской дисциплине, но все-таки он будет подальше от дяди и матери, а эта перспектива весьма заманчива. Монах решил не сдаваться:

– Мама очень огорчится, если я не поеду.

Антоний смутился. Он не хотел навлекать на себя гнев грозной сестры.

– Тогда пусть молится, чтобы нашлись деньги.

– Может, мне удастся их найти.

– И как же ты намерен искать средства?

Молодой человек судорожно подыскивал ответ, и вдруг его озарило.

– Я могу взять пример с вас и попросить мать Сесилию.

Вполне реальная возможность. Годвин не любил Сесилию, робея перед ней так же, как перед Петрониллой, однако на настоятельницу сильно действовали его любезность и обаяние. Может, удастся убедить ее дать деньги на обучение подающего надежды молодого монаха. Антоний растерялся. Годвин видел, как дядя ищет повод отказать. Но аббат уже заявил, что все упирается в деньги, и теперь ему сложно взять свои слова назад.

Пока глава братии раздумывал, что ответить, вошла Сесилия. На ней был тяжелый плащ из добротного сукна, ее единственная роскошь – настоятельница всегда мерзла. Поздоровавшись с аббатом, заметила Годвину:

– Твоей тетке Розе очень плохо. – У монахини был мелодичный ясный голос. – Она может не дожить до утра.

– Да пребудет с ней Господь. – Годвина кольнула жалость. В семье, где все только и делали, что командовали, Роза единственная слушалась. Этот цветок казался тем более хрупким, что его окружали колючки ежевики. – Какой удар. Что будет с моими двоюродными сестрами, Алисой и Керис!

– По счастью, у них есть твоя мать, она их утешит.

– Конечно. – Умение утешать не самая сильная сторона Петрониллы, подумал Годвин. Куда лучше она умеет подпереть человека, чтобы он не рухнул на спину. Но молодой монах не поправил Сесилию, а вместо этого налил ей бокал сидра. – Вам не холодно, мать-настоятельница?

– Прохладно, – без обиняков ответила та.

– Я подкину дров.

– Мой племянник Годвин так внимателен, поскольку хочет попросить у вас денег на Оксфорд, – съязвил Антоний.

Годвин в бешенстве посмотрел на родственника. Он уже приготовил осторожную речь и опять выжидал момент, а дядя ляпнул как нельзя грубее.

– Вряд ли мы сможем оплатить учебу еще двоим, – ответила Сесилия.

Теперь настала очередь удивиться Антонию:

– Кто-то еще просил у вас денег на Оксфорд?

– Наверно, мне не стоит говорить. Не хочу, чтобы у кого-то возникли неприятности.

– Это не будет иметь никаких последствий, – снисходительно заметил Антоний, затем одумался и добавил: – Мы всегда признательны за вашу щедрость.

Годвин добавил дров в камин и вышел. Дом настоятеля стоял к северу от собора, крытая аркада и остальные строения аббатства – к югу. Шагая по лужайке к монастырской кухне, молодой монах не мог унять дрожь. Он предполагал, что аббат может не сразу согласиться на его отъезд в Оксфорд под предлогом того, что надо посмотреть, подрасти, подождать, пока кто-нибудь из нынешних студентов не получит степень… Антоний вилял всегда – такой уж человек. Но, являясь его подопечным, Годвин в конечном счете был уверен в дядиной поддержке. Открытое сопротивление потрясло молодого человека.

Интересно, кто еще просил настоятельницу? Из двадцати шести монахов шестеро были ровесниками Годвина – скорее всего один из них. На кухне помощник келаря Теодорик выполнял поручения повара. Может, он претендует на деньги Сесилии? Честолюбец смотрел, как Теодорик выкладывает гуся на большую деревянную тарелку, где уже стояла миска с яблочным соусом. У парня светлая голова. Это соперник. Годвин понес обед в дом настоятеля, испытывая тревожное чувство. Он не знал, что делать, если Сесилия решит помочь Теодорику. Плана отступления просто не было.

В будущем Годвин хотел стать аббатом Кингсбриджа. Он не сомневался, что более Антония достоин этого сана. А хороший настоятель может подняться и выше: до епископа, архиепископа, а то и королевского советника. Годвин лишь смутно представлял, что делать с такой властью, но чувствовал свое высокое предназначение. Однако к этим высотам вели всего две дороги: аристократическое происхождение и образование. Годвин родился в семье торговцев шерстью; его единственной надеждой оставался университет. А для этого ему нужны деньги Сесилии. Монах поставил обед на стол.

– Но отчего умер король? – спрашивала Сесилия.

– Удар, – ответил Антоний.

Годвин надрезал гуся.

– Могу я положить вам немного грудки, мать-настоятельница?

– Да, пожалуйста. Удар? – недоверчиво переспросила она. – Вы говорите так, словно король был дряхлым стариком. Ему исполнилось всего сорок три года!

– Так говорят его тюремщики.

Когда короля свергли с престола, он томился в заключении в замке Беркли в нескольких днях пути от Кингсбриджа.

– Ах да, тюремщики, – повторила Сесилия. – Люди Мортимера.

Аббатиса не любила Роджера Мортимера, графа Марча. Он не только поднял мятеж против Эдуарда II, но и соблазнил жену короля Изабеллу. Настоятель и настоятельница приступили к обеду. Годвин надеялся, что ему что-нибудь останется.

– Вы говорите так, словно что-то подозреваете, – произнес Антоний.

– Ну что вы! Правда, кое-кто подозревает. Ходят слухи…

– Что его убили? Знаю. Но я видел обнаженное тело. Никаких следов насилия.

Годвин знал, что нельзя встревать в разговор, но не удержался:

– По слухам, когда король умирал, его предсмертные крики слышала вся деревня Беркли.

Аббат посерьезнел.

– Когда умирает король, всегда ходят слухи.

– Король не просто умер, – возразила Сесилия. – Сначала его свергнул парламент. Такого еще не случалось.

Антоний понизил голос:

– На то были серьезные причины. Гнусный грех.

Это звучало загадочно, но Годвин знал, что имеется в виду. У Эдуарда были фавориты – молодые люди, к которым он, как утверждали, питал противоестественную привязанность. Один из них, Питер Гавестон, добился такой власти, получил такие привилегии, что вызвал зависть и недовольство баронов, и в конце концов его казнили за измену. Но ему на смену пришли другие. Неудивительно, говорили люди, что королева завела любовника.

– Я в это не верю, – мотнула головой Сесилия, страстная роялистка. – Может, разбойники в лесах и предаются этим порокам, но особа королевской крови не может пасть так низко. А есть еще гусь?

– Да, – ответил Годвин, пряча досаду.

Он срезал последний кусок мяса и положил настоятельнице. Антоний продолжил:

– Во всяком случае, новому королю ничто не угрожает.

Сын Эдуарда II и Изабеллы был коронован под именем Эдуарда III.

– Ему четырнадцать лет, его посадил на трон Мортимер, – возразила монахиня. – Кто же станет истинным правителем?

– Стало спокойнее, дворянство довольно.

– Особенно дружки Мортимера.

– Вы хотите сказать, и граф Роланд Ширинг?

– Он сегодня выглядел очень бодрым.

– Но ведь граф не…

– …связан как-то с «ударом» короля? Разумеется, нет. – Настоятельница доела мясо. – Об этом опасно говорить, даже с друзьями.

– Воистину так.

В дверь постучали, и вошел Савл Белая Голова. Еще один ровесник Годвина. Может, это и есть соперник? Умный, способный плюс одно большое преимущество – дальнее родство с графом Ширингом. Но Годвин сомневался, что Белая Голова хочет в Оксфорд. Савл набожен и робок, из тех, кому смирение не вменяется в добродетель, поскольку оно для них естественно. Но все возможно.

– В госпиталь прибыл раненый рыцарь, – доложил Савл.

– Интересно, – отозвался Антоний, – но вряд ли настолько важно, чтобы позволять себе врываться в зал, где обедают настоятель и настоятельница.

Монах испугался.

– Прошу меня простить, отец-настоятель, – пробормотал он. – Но возникли разногласия относительно того, как его лечить.

– Ладно, гусь все равно кончился, – вздохнул аббат и встал.

Сесилия пошла с ним, следом двинулись Годвин и Савл. Они прошли по северному рукаву трансепта[2]Трансепт – поперечный неф., затем по крытой аркаде и очутились в госпитале. Раненый рыцарь лежал на ближайшей к алтарю кровати, как ему и полагалось по положению. Антоний невольно издал возглас изумления, и на секунду в глазах его промелькнул страх, но он быстро взял себя в руки, и лицо приняло прежнее бесстрастное выражение. Однако от Сесилии это не укрылось.

– Вы его знаете?

– Кажется, это сэр Томас Лэнгли, один из людей графа Монмаута.

Бледного, изможденного красавца, широкоплечего, длинноногого, раздели по пояс; на торсе виднелись старые шрамы.

– На него напали на дороге, – объяснил Савл. – Ему удалось отбиться, но затем пришлось идти больше мили в город. Он потерял много крови.

Левое предплечье рыцаря было вспорото от локтя до кисти – судя по всему, острым мечом. Стоявший возле раненого старший врач монастыря, тридцатилетний брат Иосиф, невысокий человек с большим носом и плохими зубами, сказал:

– Рану следует оставить открытой и обработать мазью, чтобы появился гной. Тогда скверные соки выйдут и рана заживет изнутри.

Антоний кивнул.

– И в чем же дело?

– Мэтью Цирюльник придерживается другого мнения.

Мэтью, низенький, худой, с ярко-голубыми глазами, очень серьезный, был городским хирургом-цирюльником. До сих пор он почтительно держался позади, но теперь вышел вперед с кожаным чемоданчиком, в котором хранил дорогостоящие острые ножи. Антоний, не высоко ценивший Мэтью, спросил у Иосифа:

– Что этот здесь делает?

– Они знакомы, рыцарь послал за ним.

Антоний обратился к Томасу:

– Если хотите, чтобы вас лечил мясник, почему пришли в госпиталь аббатства?

На белом лице рыцаря мелькнуло подобие улыбки, но сил ответить, судя по всему, не было. Мэтью, очевидно, не испугала презрительная реплика Антония, и он уверенно сказал:

– На полях сражений я видел много подобных ран, отец-настоятель. Лучшее лечение самое простое: промыть рану теплым вином, затем туго перевязать.

Он только на первый взгляд казался почтительным.

– Интересно, а у наших двух молодых монахов есть мнение по этому вопросу? – спросила мать Сесилия.

Антоний нетерпеливо повел плечами, но Годвин понял ее намерения. Это экзамен. Наверно, все-таки его соперник в борьбе за деньги – Савл. Но ответ лежал на поверхности, и он ответил первым:

– Брат Иосиф изучал древних и, несомненно, знает больше. Я думаю, Мэтью даже не умеет читать.

– Умею, брат Годвин, – возмутился тот. – И у меня есть книга.

Антоний рассмеялся. Цирюльник с книгой – все равно что лошадь в шляпе.

– И что же за книга?

– «Канон» Авиценны, великого мусульманского врача. Перевод с арабского на латынь. Я ее прочел всю, медленно.

– И ваше средство предлагает Авиценна?

– Нет, но…

– Так чего же вы хотите?

– Я очень многому научился во время военных походов, когда лечил раненых, даже больше, чем из книги, – упорствовал Мэтью.

– Савл, а ты что думаешь? – спросила мать Сесилия.

Годвин был уверен, что Белая Голова даст такой же ответ и спор будет исчерпан. Тот нервничал, робел, но все же произнес:

– Может быть, цирюльник и прав. – Годвин обрадовался: Савл встал не на ту сторону. – Метод брата Иосифа, возможно, больше годится для травм, возникающих в результате защемлений или ударов. Такое случается у нас на строительстве… Тогда кожа и мышцы вокруг раны повреждены, и если преждевременно ее закрыть, дурные соки могут остаться в организме. А это чистый разрез, и чем скорее закроется, тем скорее наступит выздоровление.

– Глупости, – бросил аббат. – Как же городской цирюльник может быть прав, а ученый монах – нет?

Годвин подавил торжество. Дверь распахнулась, и вошел молодой человек в облачении священника. Годвин узнал Ричарда Ширинга, младшего сына графа Роланда. Он небрежно, почти невежливо кивнул настоятелю, настоятельнице, подошел прямо к кровати и обратился к рыцарю:

– Что, черт подери, произошло?

Лэнгли с трудом поднял руку, давая понять, чтобы Ширинг наклонился, и зашептал ему в ухо. Отец Ричард потрясенно отпрянул:

– Не может быть!

Томас вновь попросил его нагнуться и снова что-то зашептал. И опять Ричард вскинулся и спросил:

– Но зачем?

Раненый молчал. Ричард поджал губы:

– Это не в наших силах.

Томас кивнул в подтверждение этих слов.

– Вы не оставляете нам выбора.

Рыцарь слабо покачал головой из стороны в сторону. Ширинг обратился к аббату Антонию:

– Сэр Томас желает стать монахом этого аббатства.

Наступило недоуменное молчание. Сесилия оправилась первая:

– Но он убивал!

– Да ладно вам, это прекрасно известно, – нетерпеливо отмахнулся Ричард. – Бывает, что воины оставляют поле брани ради молитвы о прощении грехов.

– Может быть, в старости, – пожала плечами Сесилия. – Но ему нет и двадцати пяти. Он чего-то боится. – Мать-настоятельница твердо посмотрела на Ширинга. – Его жизни что-то угрожает?

– Умерьте свое любопытство, – грубо ответил Ричард. – Томас хочет стать монахом, а не монахиней, это не ваша епархия. – Неслыханная дерзость по отношению к настоятельнице, но графский сын мог себе это позволить. Ширинг повернулся к Антонию: – Дайте разрешение.

– Аббатство бедствует, и принимать еще монахов… Вот если бы был внесен дар, который покроет расходы…

– Не волнуйтесь.

– Он должен соответствовать нуждам…

– Не волнуйтесь!

– Прекрасно.

Сесилия настороженно спросила у Антония:

– Вы знаете об этом человеке что-то такое, чего не говорите мне?

– Не вижу причины ему отказывать.

– Почему вы решили, что он искренне раскаивается?

Все посмотрели на Томаса. Тот закрыл глаза. Антоний вздохнул:

– Он докажет свою искренность, став послушником, как и все прочие.

Сесилия не скрывала недовольства, но, поскольку глава братии не просил у нее денег, ничего не могла поделать.

– Наверно, пора обработать рану, – заметила она.

– Он отказывается от услуг брата Иосифа, поэтому мы и пригласили отца-настоятеля, – объяснил Савл.

Антоний наклонился к раненому и громко, словно обращался к глухому, проговорил:

– Вы должны согласиться на лечение, предписанное братом Иосифом. Он знает лучше. – Рыцарь, судя по всему, потерял сознание. Антоний повернулся к Иосифу: – Он не возражает.

Мэтью Цирюльник воскликнул:

– Человек может потерять руку!

– Вам лучше уйти, – бросил ему Антоний. Рассерженный Мэтью вышел. Аббат обратился к Ричарду: – Вы не зайдете ко мне на бокал сидра?

– Спасибо.

Уходя, аббат велел Годвину:

– Останься, помоги матери-настоятельнице. Зайди ко мне перед вечерней сообщить, как дела у рыцаря.

Обычно Антоний не беспокоился о больных. Несомненно, к Томасу Лэнгли он испытывал особый интерес. Годвин смотрел, как брат Иосиф накладывает мазь на руку рыцарю, так и не пришедшему в сознание. Молодой человек надеялся, что заручился поддержкой Сесилии, дав правильный ответ на медицинский вопрос, но ему очень хотелось получить ясный ответ. Когда брат Иосиф закончил и аббатиса обмывала Томасу руку розовой водой, он поинтересовался:

– Я рассчитываю, вы согласитесь на мою просьбу.

Настоятельница жестко на него посмотрела.

– Могу тебе сообщить, что решила дать деньги Савлу.

Годвин был потрясен.

– Но я же ответил правильно!

– Вот как?

– Вы что, согласны с цирюльником?

Монахиня подняла брови:

– Не собираюсь отвечать на твои вопросы, брат Годвин.

– Простите, – тут же поправился он. – Я, должно быть, не понимаю.

– Вижу.

Если уж настоятельница стала говорить загадками, нет смысла ее расспрашивать. Годвин отвернулся, дрожа от недоумения и обиды. Она дает деньги Савлу! Может, потому что он родственник графа? Да нет, вряд ли, аббатиса довольно независима. Наверно, чашу весов перевесила показная набожность Савла. Но Белая Голова никогда никого за собой не поведет. Выброшенные деньги. Годвин думал, как лучше сообщить новость матери. Родительница придет в бешенство, но кто у нее окажется виноват? Антоний? Он сам? Знакомый страх сковал его, когда неудавшийся студент представил себе гнев Петрониллы. И в этот момент она вошла в госпиталь через дальнюю дверь – высокая женщина с широкой грудью. Мать перехватила взгляд сына и остановилась у входа. Он шел к ней медленно, обдумывая слова.

– Тетка Роза умирает.

– Да благословит Господь ее душу. Мать Сесилия говорила мне.

– Ты так переживаешь? Тебе же было известно, как она плоха.

– Это не из-за тетушки Розы. У меня плохие новости. – Годвин сглотнул. – Я не еду в Оксфорд. Дядя Антоний не хочет платить за учебу, и мать Сесилия тоже мне отказала.

К его огромному облегчению, родительница не расшумелась, хотя губы ее искривились в мрачной усмешке.

– И почему же?

– У него нет денег, а она посылает Савла.

– Белую Голову? Из него ничего путного не выйдет.

– Ну, по меньшей мере этот всезнайка собирается стать врачом.

Петронилла заглянула сыну в глаза, и он вздрогнул.

– Полагаю, ты завалил все дело. Тебе следовало прежде поговорить со мной.

Годвин испугался, что теперь мать не свернет с этой темы.

– Почему это я все завалил? – запротестовал он.

– Сначала мне нужно было поговорить с Антонием. Я бы сумела его расположить.

– Все равно отказал бы.

– А прежде чем говорить с Сесилией, нужно было узнать, есть ли еще желающие. Тогда до разговора с ней ты мог бы копнуть под Савла.

– Но как?

– Должны же у него быть недостатки. Узнал бы какие и обратил на них внимание Сесилии. А уже потом, когда у нее открылись бы глаза, подошел к ней сам.

Годвин понял, как это правильно.

– Я не думал об этом, – признался он, опустив голову.

Подавляя раздражение, Петронилла продолжила:

– Нужно готовиться к таким вещам, как графы готовятся к сражениям.

– Теперь-то я понимаю, – буркнул он, пряча глаза. – Я никогда больше не сделаю подобной ошибки.

– Надеюсь.

– Что мне делать?

– Я не собираюсь сдаваться. – На ее лице появилась знакомая решимость. – Достану деньги.

У Годвина вспыхнула надежда, но он не мог себе представить, как мать сможет выполнить это обещание.

– Но где?

– Продам дом и перееду к Эдмунду.

– А он согласится?

Суконщик был добрым человеком, но иногда брат с сестрой ругались.

– Думаю, да. Он скоро станет вдовцом, ему понадобится хозяйка. Не то чтобы Роза очень хорошо справлялась с этой ролью.

Годвин покачал головой:

– Но все-таки тебе нужны деньги.

– Зачем? Эдмунд предоставит кров и стол, а много ли мне надо? За это я буду держать в узде его слуг и воспитывать дочерей. А тебе перейдут деньги, унаследованные мной от твоего отца.

Мать не дрогнула, но Годвин заметил горькие складки вокруг губ. Молодой человек понимал, какую жертву она приносит. Петронилла так гордилась своей независимостью. Одна из самых заметных женщин в городе, дочь богача и сестра первого торговца шерстью очень ценила свое положение, любила приглашать на обед знатных горожан Кингсбриджа, угощала их лучшим вином. А теперь ей придется переехать к брату на правах бедной родственницы, чуть не служанки, зависимой от него во всем. Полный крах.

– Слишком большая жертва. Ты не сделаешь этого.

Ее лицо окаменело, она повела плечами, как будто готовясь принять на них тяжелый груз.

– Почему же? Сделаю.

5

Гвенда все рассказала отцу. Она поклялась кровью Иисуса, что сохранит тайну, так что теперь ей придется отправиться в ад, но отца девочка боялась больше, чем ада. Родитель начал расспрашивать, откуда взялся Скип, и дочь вынуждена была объяснить, как погиб Хоп, и в конечном счете рассказала все. Как ни странно, ее не выпороли. Отец даже повеселел и заставил отвести на ту поляну. Выйти на нужное место оказалось нелегко, но в конце концов они нашли тела двух воинов в желто-зеленых ливреях.

Сначала отец развязал их кошельки, где оказалось около тридцати пенни, но еще больше обрадовался мечам, которые стоили намного дороже. Он принялся раздевать мертвецов, с трудом управляясь одной рукой, и Гвенде пришлось помочь. Было так странно дотрагиваться до нескладных и тяжелых безжизненных тел. Отец заставил ее снять с мертвецов одежду, даже грязные штаны-чулки и подштанники. Завернул оружие в одежду, будто это мешок с тряпьем, и они с Гвендой отволокли голые тела обратно в кусты.

Обратно отец шел в прекрасном расположении духа. По дороге зашли в большую, правда, грязную таверну «Белая лошадь», что стояла на улице Слотерхаус-дич возле реки, где отец купил дочери кружку эля, а сам исчез в задней части дома вместе с хозяином, которого называл «друг Дэви». Уже второй раз за этот день Гвенда пила эль. Через несколько минут отец вернулся без тюка.

Выйдя на главную улицу, у постоялого двора «Колокол» возле ворот аббатства они нашли маму с младенцем и Филемоном. Отец весело подмигнул жене и передал ей целую пригоршню монет, чтобы та спрятала их в детском одеяльце.

Дело было к вечеру, и почти все посетители разъехались по домам, но до Вигли сегодня уже не добраться, так что им придется заночевать на постоялом дворе. Как все время повторял отец, теперь они могут себе это позволить, хотя мать нервно твердила:

– Не нужно, чтобы видели, что у тебя есть деньги!

Гвенда устала. Она рано встала и много прошла. Легла на скамью и быстро заснула, но скоро ее разбудил громкий стук в дверь. Гвенда испуганно вскочила и увидела двух вооруженных мужчин. Сначала девочка приняла их за призраков убитых и пришла в ужас, но затем поняла, что это другие люди, хотя и в таких же ливреях – желто-зеленых. Воин помоложе держал в руках знакомый тюк с тряпьем. Тот, что постарше, обратился прямо к отцу:

– Ты Джоби из Вигли?

В голосе мужчины слышалась неприкрытая угроза. Он не кричал, просто говорил твердо, но у Гвенды создалось впечатление, будто этот человек готов на все, чтобы добиться своего.

– Нет, – по привычке соврал отец. – Вы ошибаетесь.

Второй воин, словно не расслышав ответа, положил тюк на стол и развязал. В желто-зеленые ливреи были замотаны два меча и два кинжала. Человек посмотрел на отца и спросил:

– Откуда это?

– Впервые вижу, клянусь Крестом.

Глупо запираться, со страхом подумала Гвенда; служаки вытащат из него правду – точно так же, как он вытащил из нее. Старший буркнул:

– Дэви, владелец «Белой лошади», говорит, что купил это у Джоби из Вигли.

Он говорил уже более сердито, и все, кто был в таверне, встали с мест и торопливо ушли; остались только Гвенда, мать и братья.

– Джоби только что ушел, – с отчаяния брякнул отец.

Ливрейный кивнул:

– С женой, двумя детьми и младенцем.

– Да.

Дальше все произошло очень быстро. Слуга королевы сильной рукой схватил отца за шиворот и отбросил к стене. Мать закричала, младенец заплакал. Гвенда заметила у двухцветного на правой руке пухлую перчатку, обтянутую железной сеткой. Он замахнулся и ударил Джоби в живот.

– Помогите! Убивают! – завопила мать.

Филемон заплакал. Побелев от боли, отец обмяк, но незнакомец припер его к стене, не давая упасть, и еще раз ударил, на сей раз в лицо. Кровь брызнула из носа и рта. Гвенда широко открыла рот, чтобы закричать, но не могла издать ни звука. Девочка считала отца всесильным – хоть он часто хитрил, делая вид, будто слаб или смирен, чтобы расположить людей или отвести их гнев, – и ей страшно было видеть его таким беспомощным. Из дверей, которые вели в заднюю часть дома, показался хозяин, крупный мужчина тридцати с небольшим лет. За ним пряталась маленькая пухленькая девочка.

– Что это значит? – с негодованием спросил трактирщик.

Воин даже не взглянул в его сторону.

– Убирайся, – бросил он через плечо и вновь ударил отца в живот.

Тот захаркал кровью.

– Прекратите, – потребовал хозяин.

Воин спросил:

– Ты кто такой?

– Я Пол Белл, и это мой дом.

– Ну что ж, Пол Белл, тогда займись своими делами, если не хочешь нажить неприятностей.

– Вы, кажется, думаете, будто можете делать что угодно в этих ливреях. – В голосе Пола звучало презрение.

– Именно так.

– А все-таки чья же это ливрея?

– Королевы.

Пол обернулся к дочери:

– Бесси, сбегай за Джоном Констеблем. Если в моей таверне убьют человека, я хочу, чтобы он стал свидетелем.

Девочка исчезла.

– Никого здесь не убьют, – усмехнулся воин. – Джоби передумал. Он решил отвести нас туда, где ограбил двух мертвецов, правда, старина?

Отец не мог говорить, но кивнул. Воин отпустил его, избитый упал на колени, кашляя и плюясь. Ливрейный посмотрел на остальных.

– А ребенок, который видел драку?..

Гвенда закричала:

– Нет!

Мужчина довольно кивнул:

– Судя по всему, эта девчонка, похожая на крысу.

Гвенда бросилась к матери.

– Мария, Матерь Божья, спаси моего ребенка, – вырвалось у той.

Двухцветный схватил Гвенду за руку и грубо оттащил от матери. Девочка заплакала. Воин прикрикнул:

– Заткнись, или тебе достанется, как и твоему мерзкому отцу. – Гвенда стиснула зубы, чтобы не кричать. – Вставай, Джоби. – Желто-зеленый поднял отца на ноги. – Приведи себя в порядок, придется прокатиться.

Второй воин прихватил одежду и оружие. Когда мужчины выходили из таверны, мать громко крикнула:

– Делайте все, что они говорят!

Люди королевы были верхом. Гвенду посадил перед собой старший, а отец сел ко второму. Джоби не переставая стонал, поэтому дорогу показывала Гвенда; теперь она не путалась – ведь проделала ее дважды. Ехали быстро, но все-таки, когда добрались до поляны, уже стемнело. Младший держал Гвенду и отца, а главный вытаскивал тела товарищей из кустов.

– Этот Томас неплохо дерется, если убил и Гарри, и Альфреда, – пробурчал двухцветный, осматривая мертвецов.

Гвенда поняла, что ливрейные ничего не знают о других детях. Она призналась бы, что была не одна и что одного убил Ральф, но от страха не могла говорить.

– Лэнгли почти отрезал Альфреду голову. – Старший повернулся и посмотрел на Гвенду. – А о письме они говорили?

– Не знаю! – с трудом ответила девочка. – Я закрыла глаза, мне было очень страшно; я не слышала, о чем говорили! Это правда, я бы сказала, если бы знала.

– Все равно: даже если они отняли письмо, Лэнгли потом его забрал, – сказал старший товарищу. Воин осмотрел деревья на поляне, как будто письмо могло висеть между жухлых листьев. – Наверно, оно сейчас при нем, в аббатстве, где мы до него не доберемся, – святое место.

Второй заметил:

– По крайней мере теперь сможем рассказать, как было дело, и забрать тела для христианского погребения.

Вдруг отец вырвался из рук державшего его воина и бросился по поляне. Двухцветный ринулся было за ним, но старший остановил:

– Пусти, чего его сейчас убивать?

Гвенда тихонько заплакала.

– А девчонка? – спросил младший.

Гвенда была уверена, что ее сейчас убьют. Сквозь слезы ничего не видела, а из-за рыданий не могла даже попросить пощады. Умрет и попадет в ад. Вот и все.

– Отпусти ее, – махнул рукой старший. – Меня мать родила не для того, чтобы убивать маленьких девочек.

Младший оттолкнул нищенку. Она споткнулась, упала, затем встала, вытерла глаза и побрела прочь.

– Давай беги, – крикнул вслед младший. – Тебе сегодня повезло!

* * *

Керис не могла уснуть. Встала с постели и прошла в мамину комнату. Отец сидел на табурете, неотрывно глядя на неподвижную фигуру в кровати. Глаза больной были закрыты, влажное от пота лицо блестело при свечах, она тяжело дышала. Девочка взяла белую, холодную-холодную руку, пытаясь ее отогреть, и спросила:

– Зачем у нее брали кровь?

– Считается, что болезнь иногда происходит от избытка одного из соков, и ее надеются выгнать вместе с кровью.

– Но лучше не стало.

– Нет, стало хуже.

На глазах у Керис показались слезы.

– Тогда зачем же ты разрешил им это сделать?

– Священники и монахи изучают древних философов. Они знают лучше, чем я.

– Не верю.

– Очень трудно решить, во что верить, лютик.

– Если бы я была врачом, делала бы только то, что помогает.

Эдмунд, не слушая, пристальнее всмотрелся в жену. Сунул руку под одеяло и положил ее на грудь, прямо под сердце. Его большая ладонь образовала на одеяле бугорок. Он слегка поперхнулся, затем прижал руку крепче. Несколько мгновений Суконщик не шевелился, затем закрыл глаза и, не убирая руки, стал заваливаться вперед, пока не очутился на коленях, уперевшись высоким лбом в ногу больной.

Керис поняла, что он плачет. Ничего страшнее девочка в жизни не видела; это куда хуже, чем смотреть в лесу, как убивают людей. Дети могут плакать, женщины могут плакать, могут плакать даже слабые и беспомощные мужчины, но отец не плакал никогда. У нее было такое чувство, что миру пришел конец. Нужно чем-то помочь. Суконщица положила мамину холодную неподвижную руку на одеяло, вернулась к себе и потрясла за плечо спящую Алису.

– Вставай! – Та не двинулась. – Папа плачет.

Сестра села в кровати.

– Не может быть.

– Вставай!

Алиса слезла с кровати. Керис взяла ее за руку, и обе пошли в мамину комнату. Отец стоял, глядя на застывшее лицо на подушке, лицо его было мокрым от слез. Алиса в ужасе уставилась на него. Керис прошептала:

– Я же тебе говорила.

С другой стороны кровати стояла тетка Петронилла. Эдмунд увидел девочек, подошел к ним, обнял и притянул к себе.

– Ваша мама отлетела к ангелам. Молитесь за ее душу.

– Будьте славными девочками, – добавила Петронилла. – Отныне я буду вашей мамой.

Керис утерла слезы и посмотрела на тетку.

– Нет, не будешь.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Отзывы и Комментарии
комментарий