Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Закон Моисея The Law of Moses
Глава 5. Моисей

Я спал на втором этаже, напротив спальни Пиби. Дом был старым, без кондиционеров, и к концу дня в верхних комнатах царила духота. Бабушку это никогда не заботило – она вечно мерзла, – но я каждую ночь открывал окно, мочил футболку и включал на полную мощность маленький вентилятор в углу, чтобы случайно не утонуть во сне в луже собственного пота.

Этим летом температура в Юте била все рекорды, но первая неделя августа выдалась самой невыносимой. Уже четвертую ночь подряд я несчастно ворочался в кровати и подумывал еще раз принять душ, чтобы остыть, как вдруг кто-то позвал меня по имени.

Я сел и прислушался.

– Моисей!

Выключил вентилятор и подождал.

– Моисей!

Выглянув в окно, я увидел под ним Джорджию в шортах и майке, с полотенцем, закинутым на шею, и большой пляжной сумкой в полоску.

Она радостно помахала мне, словно ее присутствие и странный выбор наряда были вполне логичны.

– Я уже собиралась пробраться к тебе в дом, но затем подумала, что ты можешь спать голым, и не захотела тебя смущать.

Я продолжал ошарашенно пялиться на нее. Она даже не пыталась понизить голос. Я оглянулся на комнату Пиби. В коридоре было темно, и из-под ее двери не просачивался свет, но я все равно на всякий случай прижал палец к губам и помотал головой. Понятия не имею, как она узнала, какая из комнат моя.

– Я собираюсь к водонапорной башне. Присоединяйся! Сейчас слишком жарко, чтобы спать, – все так же громко произнесла Джорджия.

– Тише! – зашипел я.

Она просто улыбнулась и покачала головой.

– Чем раньше ты переоденешься в плавки и спустишься с ключами от джипа, тем быстрее я заткнусь. Мы не можем поехать на Миртл. Она разбудит всех соседей.

Я аж хрюкнул от смеха, и Джорджия ухмыльнулась. Мы оба прекрасно понимали: если кто и грозил разбудить всех соседей – или как минимум мою бабушку, – то это она.

– Ай, черт с тобой. Сейчас действительно слишком жарко, чтобы уснуть, – я вздохнул, и ее губы расплылись в широкой улыбке.

– Встретимся у крыльца, – прошептала она.

О, вот теперь, добившись своего, Джорджия решила говорить потише.

Я никогда не был у водонапорной башни, но Джорджия показала мне узкую асфальтированную дорогу к югу от города, которая извивалась через поля и пересекала железнодорожные пути, пока не приводила к металлическому силосу с лестницей сбоку. На табличке рядом было написано, что все нарушители будут караться законом, да и проволочная ограда с замком на воротах не поощряла наши намерения, но Джорджию это не волновало.

– Я кучу раз перелезала через забор – это проще простого. Купаться в башне намного круче, чем в каньоне, куда я обычно хожу в отчаянные времена, но я не могу плавать здесь днем, иначе меня поймают и привлекут к ответственности «в полном соответствии с законом», – насмешливо процитировала она табличку. – Но прошлым летом я приходила сюда каждую неделю – всегда где-то в это же время, – и меня ни разу не поймали. Это мой личный бассейн.

Мысль, что Джорджия купалась здесь по ночам, совсем одна, без чьего-либо ведома, вызвала у меня мурашки по коже. Я помотал головой и вышел из джипа. Хорошо, что мне хватило ума надеть кроссовки, раз уж нам придется лазить по заборам. Джорджия вручила мне сумку и ловко перепрыгнула через ворота, словно и вправду делала это сотню раз. Я закинул сумку на плечо и тоже перелез без затруднений. Джорджия уверенно поднялась по лестнице, весело болтая всю дорогу.

Мы открыли маленькую дверь и, не закрывая ее, шагнули на узкий выступ, опоясывавший внутреннюю часть башни. От страха, что мы можем застрять в ней на многие дни, я также подпер дверцу обувью и несколько раз проверил ручку.

– Она запирается снаружи, глупый. И замок сломан – как еще, по-твоему, мы бы получили башню в свое полное распоряжение?

Джорджия достала светодиодный фонарик из своей полосатой сумки, которая по-прежнему висела у меня на плече, и включила его, освещая всю водонапорную башню. Из-за игры света и плеска воды она напоминала пещеру.

– А теперь закрой дверь, чтобы никто не увидел свет.

Я тут же повиновался.

– Круто, да?

Стоило признать, это действительно было круто. Фонарик откидывал наши тени на стены, и Джорджия потанцевала перед ним, вызывая смех у нас обоих.

– Ты упадешь, – предупредил я, когда она начала повторять популярный танец из «Триллера» Майкла Джексона: с руками как у зомби и шагами вбок на носочках.

Выступ был недостаточно широким для танцев, но Джорджия, по всей видимости, считала иначе. Я стянул футболку через голову, положил ее на наши полотенца и всмотрелся в гладкую черную поверхность, ожидая дальнейших инструкций. Первым я не прыгну ни за какие коврижки.

Джорджия сняла майку и отшвырнула шорты в сторону, почти полностью оголяясь, не считая голубого бикини. Я совершенно позабыл о воде и о страшном чудище, которое наверняка притаилось на глубине и любило полакомиться темным мясом. Джорджия меня спасет. Я с радостью ей позволю – в таком-то купальнике. Она была стройной и подтянутой, с удивительными изгибами и округлостями во всех нужных местах. Но лучше всего было то, что ее это, казалось, абсолютно не заботило – она выглядела полностью уверенной в своем внешнем виде и не считала нужным красоваться передо мной, чтобы я высказал свое одобрение.

Джорджия потянулась за моей рукой, но я резко отпрянул – мне нужно было морально настроиться перед прыжком.

– Мы прыгнем вместе. Первый прыжок всегда самый лучший. Вода здесь просто замечательная, вот увидишь.

Она продолжила протягивать мне руку, но я не поддавался.

– Да ладно, Моисей! Я позволю тебе руководить.

Ее шелковый голосок, отражающийся от металлических стен, был заманчивее, чем у любой певицы в любом ночном клубе страны. Хочешь не хочешь, а пора было прыгать в воду, иначе я мог опозориться в своих тонких плавках. Я взял Джорджию за руку и без предупреждений нырнул, затягивая нас обоих на чернильную глубину. Вопли Джорджии поглотил поток воды, сомкнувшейся над моей головой, и я отпустил ее руку, чтобы всплыть на поверхность.

Мы начали отплевываться – я от страха, Джорджия от смеха, – но он был таким заразительным, что вскоре я присоединился к ней. Она брызгала в меня, трещала без умолку и дурачилась в подрагивающих тенях, что выплясывали на стенах. Как ни странно, нам было совершенно комфортно в компании друг друга, и мы плавали очень долгое время, не заботясь ни о позднем часе, ни о том, что нас могут найти.

Только облокотившись на выступ, чтобы немного передохнуть, я заметил переливающиеся блики воды на стене перед собой, из-за чего она будто сияла. Я вытянул руку и провел по ним пальцем, гадая, как бы передать это сияние краской. Джорджия пристроилась рядом и наблюдала, как я вырисовываю невидимые линии.

– Когда ты берешься за новую картину… у тебя есть для нее задумка? Или ты просто отдаешься на волю сердца? – тихо спросила она.

Хороший вопрос, даже милый, и ее доброта послужила ключиком к чему-то внутри меня, что, как правило, я предпочитал держать взаперти. И все же свой ответ я подбирал тщательно, не желая полностью ей открываться и портить этот момент горькой правдой. Но в то же время мне не хотелось врать и омрачать воспоминания об этом дне.

– Я вижу многое… чего не хотел бы видеть. Мою голову затапливают образы, о которых я предпочел бы не думать. Галлюцинации, видения… или же у меня просто слишком бурное воображение. Ты как-то сказала, что у меня ломкий разум, но не он один. Небо тоже покрыто трещинами, и порой я вижу, что находится по другую сторону.

Я украдкой посмотрел на Джорджию, чтобы проверить, не напугало ли ее мое признание. Но она выглядела не напуганной, а заинтригованной, восхищенной. Прекрасной. Воодушевившись ее реакцией, я продолжил:

– В детстве я часто боялся. Когда я приезжал на лето к Пиби, она пыталась успокоить меня сказками. Библейскими историями. Она даже рассказала мне о Моисее – младенце, которого нашли в корзине, прямо как меня. Кстати, так я и получил свое имя.

Джорджия кивнула. Все это знали.

– Бабушка зачитывала мне их, чтобы отвлечь на мысли о чем-то приятном. Но по-настоящему все изменилось, когда она показала мне картины. У нее была книга с сакральными произведениями искусства. Кто-то пожертвовал ее церкви, но Пиби забрала книгу домой, чтобы никто не оскорбился из-за иллюстраций с обнаженными белыми людьми. Она зарисовала все причинные места черным маркером.

Джорджия рассмеялась, и у меня перехватило дыхание. От ее смеха, грудного и мелодичного, мое сердце начало раздуваться, как воздушный шарик, увеличиваясь и увеличиваясь в размерах, пока мне не стало трудно дышать.

– Значит, тебе приглянулись те картины? – поторопила Джорджия, когда я слишком долго простоял в молчании.

– Ага.

Она снова рассмеялась.

– Но не из-за голых людей! – я почувствовал себя нелепо и начал заливаться краской. – Мне нравилась красота. Цвета. Страдания.

– Страдания?

– Они не имели ко мне никакого отношения. Эти страдания были очевидны каждому, не только мне. И никто не ждал, что я каким-то чудом решу все проблемы.

Взгляд Джорджии прошелся по моему лицу – мимолетно, словно шепот – и тут же вернулся к моим пальцам.

– Ты когда-нибудь видела «Пьету»? – Я хотел, чтобы она вновь взглянула на меня, и добился своего.

– Что это? – спросила Джорджия.

– Ее создал Микеланджело. Это скульптура Девы Марии, держащей Христа. Ее сына. После его смерти.

Я замолк, сам не зная, зачем ей об этом рассказываю. Что-то мне подсказывало, что Джорджию это мало интересует. Но я все равно продолжил:

– Ее лицо, лицо Мадонны… оно такое прекрасное. Умиротворенное. Сама скульптура мне не очень нравится, но лицо Марии просто невероятное. Когда образы в моей голове становятся невыносимыми, я вспоминаю о ней и пытаюсь думать о чем-то другом. О красках и игре света в картинах Мане, о деталях в картинах Вермеера. Он прорисовывал все до мельчайших подробностей: маленькие трещинки на стене, пятно на воротнике, один гвоздь – и в этих мелочах, в их идеальной простоте, присутствует своя красота. Я пытаюсь потеснить этими мыслями те, что не могу контролировать, что не хочу видеть, но вынужден… беспрерывно.

Я наконец замолчал. Мое дыхание сбилось, язык будто онемел, как если бы я исчерпал свой дневной лимит слов, и мои губы ослабли от нагрузки. Не помню, когда я в последний раз столько говорил.

– Идеальная простота… – выдохнула Джорджия.

Она подняла руку и провела по влажной дорожке, которую я вывел пальцем, будто тоже хотела рисовать. А затем твердо на меня посмотрела.

– Я очень простая девушка, Моисей, и всегда ею буду. Я это понимаю. Я не умею рисовать. Не знаю, кто такой Вермеер или Мане. Но если ты считаешь, что в простоте есть своя красота, это дает мне надежду. И, возможно, однажды, когда тебе потребуется сбежать от страданий в твоей голове, ты подумаешь обо мне.

В тени ее карие глаза казались черными – того же цвета, что и вода, в которой мы купались, – и я слепо пытался найти какую-то опору, чтобы не утонуть в них.

Правая рука Джорджии по-прежнему была прижата к стене рядом с моей, и я начал обводить ее пальцы – как ребенок обводит мелками свою ладонь, вверх, вниз и вокруг, – пока не остановился у большого пальца. Затем легонько, как перышко, поднялся к ее плечу. Очертил хрупкие ключицы, продвигаясь ко второму плечу, и спустился вниз по левой руке. Нащупав ее пальцы, я переплелся с ними своими и крепко сжал. Я ждал, что она подастся вперед и прижмется ко мне губами, возьмет контроль над ситуацией, как обычно. Но Джорджия не двигалась – просто держала мою руку под водой и наблюдала за мной. И тогда я сдался. С превеликим удовольствием.

Ее губы были мокрыми и холодными, как, наверное, и мои. Но тепло ее языка поприветствовало меня жаркими объятиями, и я прильнул к ней со вздохом, который непременно бы меня опозорил, если бы она не вторила ему своим собственным.

Джорджия

Мы с Моисеем наблюдали, как мои родители проводят сеанс иппотерапии с небольшой группой наркоманов из реабилитационного центра Ричфилда, находившегося в часе езды южнее Левана. Раз в две недели к нашему дому подъезжал фургон с молодежью – детьми моего возраста и чуть постарше, – и на протяжении двух часов родители позволяли им общаться с лошадьми в круглом загоне, проводя череду различных упражнений, чтобы они разобрались в собственной жизни.

Я помогала на сеансах с детьми, страдающими аутизмом и катавшимися на лошадях для физической реабилитации, но, если клиенты были моими ровесниками или старше, родители запрещали мне участвовать или даже работать с лошадьми. Поэтому я пошла к Кэтлин, зная, что Моисей должен был уже закончить чинить забор, и заманила его на задний двор при помощи колы и двух кусочков пирога с лимонной меренгой, которым радостно поделилась его прабабушка. Я ей нравилась, и она всеми силами помогала мне, когда Моисей делал вид, что не хочет ни моей компании, ни пирога, хотя мы обе прекрасно знали, что это не так.

С нашего места на лужайке не было слышно, что говорили родители, но зато с нее открывался хороший вид. Мы находились достаточно далеко, чтобы не привлекать их внимание, и при этом могли наблюдать, как проходит терапия. Будучи по натуре любопытной, я пыталась понять, какие дети еще приедут, а какие закончили девяностодневную программу или добились желаемого результата раньше времени. Я мысленно запоминала тех, кто выглядел несчастно, и тех, кто делал успехи.

– Как они называются? У разных окрасов разные названия, верно? – внезапно поинтересовался Моисей, глядя на лошадей в загоне.

Он держал в руках кисть, словно прихватил ее по привычке, и крутил между пальцев, как барабанщики рок-групп палочки.

– У них полно мастей и окрасов! В смысле, ясное дело, что все они лошади, но у каждой смеси свое название. – Я показала на каштанового жеребца в углу. – Видишь его? Мерла? Он бурый, а Сакетт – соловой масти. Долли гнедая, а Лакки – вороной.

– Вороной?

– Да. Он полностью черный, – ответила я, и глазом не моргнув.

– Что ж, это легко запомнить, – посмеялся Моисей.

– Ага. Есть серые, черные, рыжие и белые. Реба чубарая, серая с пятнами на крестце. Но мы не любим вешать на них подобные ярлыки на иппотерапии. И мы не зовем их по именам. Мы даже не говорим нашим клиентам, кто из них кобылы, а кто жеребцы.

– Почему? Это не политкорректно? – подколол Моисей.

Он снова рассмеялся, и я толкнула его локтем. Мне нравилось, что он проявлял интерес и выглядел расслабленно. Если бы только мне удалось затащить его в загон…

– Потому что клиент должен отождествлять себя с лошадью и сам повесить на нее ярлык. Если лошадь демонстрирует определенную модель поведения, с которой клиент должен себя проассоциировать, ты не захочешь, чтобы у него были какие-либо предубеждения по поводу ее пола или масти. Тогда его мнение о лошади будет основано на том, кого он хочет в ней видеть.

Я говорила прямо как моя мать и мысленно погладила себя по спинке за то, что мне удалось все правильно объяснить. Я выросла на рассказах об иппотерапии, но никогда не пробовала сама изложить ее суть.

– Бессмыслица какая-то.

– Ладно. Давай представим, что у тебя проблемы с матерью.

Взгляд Моисея так и кричал: «Даже не начинай!» Так что, естественно, я продолжила развивать тему:

– Представим, что ты на сеансе терапии и рассказываешь о своих чувствах к матери. И лошадь начинает демонстрировать определенный тип поведения, который внезапно объясняет твое поведение… или твоей матери. Если мы тебе с ходу скажем, что это жеребец по кличке Горди, ты не сможешь проассоциировать его со своей матерью. Во время терапии лошади будут кем угодно, кем клиент захочет их видеть.

– Значит, ты бы не хотела, чтобы я заметил, что та соловая лошадь с белой гривой и бронзовой шерсткой похожа на тебя и постоянно всем досаждает?

– Сакетт? – за него мне было обиднее, чем за себя. – Сакетт никому не досаждает! И это он , что лишь подтверждает мои слова о предубеждениях. Если бы ты знал, что это конь, а не кобыла, то не смог бы увидеть в нем Джорджию и наговорить гадостей. Сакетт умный! И когда ситуация накаляется, можешь даже не сомневаться: Сакетт окажется в самой гуще событий!

В моем голосе сквозили обиженные нотки, и я с пару секунд сердито прожигала Моисея взглядом, прежде чем самой перейти в атаку.

– А ты – точная копия Лакки!

Моисей старался сохранять каменное выражение лица, но я видела, что ему весело.

– Потому что он черный?

– Нет, тупица. Потому что он любит меня, но постоянно делает вид, что не хочет иметь со мной ничего общего! – парировала я.

Моисей подавился, и я хорошенько ударила его в живот, отчего он резко втянул воздух и схватил меня за руки.

– Значит, ты не хочешь, чтобы клиенты обращали внимание на окрас. Ты же знаешь, что это не в природе человека.

Моисей поднял мои руки над головой и всмотрелся в мое раскрасневшееся лицо. Удостоверившись, что я больше не буду драться, он ослабил хватку, снова посмотрел на лошадей и продолжил:

– Люди всегда говорят, что им плевать на цвет кожи. И я их понимаю. Но, возможно, вместо того чтобы не обращать на них внимание, нам нужно отмечать все цвета, всю палитру. Меня немного бесит, что мы должны игнорировать наши различия, хотя в них нет ничего плохого.

Я только и могла, что пялиться на него. Он был так прекрасен. И мне нравилось, когда он затрагивал со мной серьезные темы и пускался в философию. Нравилось до такой степени, что даже не хотелось ничего добавить к его словам. После нескольких долгих минут в молчании Моисей наконец посмотрел на меня и заметил мой взгляд.

– Мне нравится твоя кожа. Цвет твоих глаз. Я что, должен просто это игнорировать? – прошептал он, и мое сердце галопом промчалось по загону, перепрыгнуло через забор и счастливо вернулось ко мне.

– Тебе нравится моя кожа? – ошеломленно выдохнула я.

– Да, – признался Моисей и снова перевел взгляд на лошадей.

Это самое приятное, что он когда-либо мне говорил. Я довольно разлеглась на газоне, не желая нарушать этот момент.

– Если бы ты рисовал меня, то какие бы краски использовал?

– Коричневую, белую, золотую, розовую, персиковую, – Моисей вздохнул. – Пришлось бы экспериментировать.

– Ты меня нарисуешь? – Мне этого отчаянно хотелось.

– Нет, – снова вздохнул он.

– Почему?

Я пыталась не выдать своих раненых чувств.

– Мне легче рисовать образы из головы, чем то, что я вижу собственными глазами.

– Тогда… нарисуй меня по памяти, – я села и закрыла его глаза ладонями. – Зажмурься. Вот так. Теперь представь меня. Ага. Видишь? Я соловая, которая постоянно действует тебе на нервы.

Его губы изогнулись в улыбке, будто он хотел рассмеяться, но рук я не убрала.

– Нет, не открывай. Кисть уже у тебя. А вот и холст, – я подняла его ладонь к своему лицу. – Теперь рисуй.

Моисей опустил руку на колени, явно ведя внутреннюю борьбу. Я убрала ладони с его глаз, но он их не открывал. Затем он снова поднял руку и легонько провел сухой кисточкой по моему лицу.

– Что это было?

– Мой лоб.

– Какая сторона?

– Левая.

– А это?

– Щека.

– А это?

– Подбородок.

Мне было щекотно, но я не осмеливалась пошевелиться. Моисей обвел изгиб моего подбородка и провел прямую линию к шее. Я сглотнула, когда кисть скользнула по моему горлу к груди. У моей футболки был V-образный вырез, и Моисей, по-прежнему прижимая кисть к коже, остановился прямо над моим сердцем. Но глаза все так же не открывал.

– Если бы я рисовал тебя, мне понадобились бы все оттенки, – внезапно произнес он мечтательным голосом, будто не сомневался, что не сможет меня нарисовать… но очень хотел. – У тебя были бы алые губы, персиковая кожа и эбеновые глаза с фиолетовыми тенями. Твои волосы были бы прорежены золотыми, белыми и голубыми прядями, а кожа затенена карамельной и кремовой красками, с вкраплениями розового и коричного.

В процессе разговора он водил кистью в разные стороны, будто действительно мысленно рисовал меня. А затем вдруг остановился и открыл глаза. Мое дыхание замерло, и я попыталась незаметно выдохнуть. Но Моисей знал. Знал, какое воздействие оказали его слова. Он откинул кисть и встал, нарушая заклятие, наложенное его ласковыми мазками и нашептываемыми словами. А затем пошел в дом, бросив меня на газоне, но я могла поклясться, что слышала, как он пробормотал себе под нос:

– Я не могу нарисовать тебя, Джорджия… ты жива.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть