Внутренность хаты Струга. Прямо входная дверь, слева дверь в комнату. Между дверями печь, ближе к занавесу полати, застланные рядном, на нем подушки.
Возле полатей, ближе к печи, висит закрытая пологом колыбель. Справа на авансцене столярный верстак с принадлежностями; возле него стол, покрытый скатертью. У верстака обручи и бочки. Вдоль стены и окон — лавки. Посреди хаты столб, подпирающий потолочную балку, на нем прибита дощечка для каганца. Зима. Вечереет. Воет вьюга.
Явление первое
Л у к е р ь я и б а б а Н а т а л ь я.
Б а б а. Ишь воет да стонет… даже грусть берет…
Л у к е р ь я. Словно пугач в трубе.
Б а б а. И как ты там шьешь, я уже ничего не вижу.
Л у к е р ь я. Мне видно. Не поздно, а только окна совсем залепило.
Еще только начинается вечер.
Б а б а. Ох, и скучный же зимний вечер! Вон по углам тени какие стоят! (Потягивается.) Ох, спина болит!
Л у к е р ь я. А у меня душа болит и думы теснятся в голове.
Б а б а. Что там опять?
Л у к е р ь я. Так, бабуся… это я о своем.
Пауза.
Ох-хо-о-хо-хо! (Поет.)
Ах, когда бы мне воля.
Ах, когда б счастье, доля,
Я б тогда не томилась,
Все бы дни веселилась.
Ой, пойду на лужочек,
Где же ты, мой дружочек,
Отзовися, прошу я,
Без тебя я горюю.
Ой, приди на часочек,
Глянь-ка: вот твой сыночек,
Молви слово, мой милый,
Чтобы я не тужила.
Ой, молчит мой коханый,
Иль не слышит, иль пьяный…
Только ветер рыдает:
Он в снегах погибает.
Б а б а. Лукерьюшка, что это? Чего ты? Все грустишь да тоскуешь? Какую песню завела? И плачешь?
Л у к е р ь я. Так, бабуся… Вспомнила, что жизнь моя прошла попусту, как пасмурный день — без просвета, без солнышка.
Б а б а. Что там старое поминать! Пора уже давно забыть.
Л у к е р ь я. Ох, не забуду, не забуду до смерти.
Б а б а. Довольно. Уже умерло.
Л у к е р ь я. Мне, кажется, было бы легче, если бы знала наверное, что он спокойно лежит в могиле, а то как подумаю, что, может, бедует, что его мучают…
Б а б а. Нет, помер мой голубчик! Он не выдержал бы. не такая у него натура… Где же, почти десять лет — ни весточки.
Л у к е р ь я. Ах, тато, тато! Если б тогда отделил нас, так и он опомнился бы, а то как напали…
Б а б а. Чего там… Такова воля божья. А вот так долго роптать да на деда зло таить — тоже грех; ведь свекор принял тебя.
Л у к е р ь я. Да что у меня за жизнь? Из милости. Вдова каторжная!
Б а б а. А я разве не бобылка на старости лет? Хоть и брат, а только чарочка и утешит иногда.
Л у к е р ь я. Моя душа ее не принимает.
Б а б а. Потому что глупая. Да и не рассудительная ты: почему не вышла замуж? Разве мало зажиточных людей сваталось?
Л у к е р ь я. И не вспоминайте, бабуся! Не то что за другого замуж, а жить бы не жила, если б не сынок, не Ясько мой, — только из-за него и маюсь, только и утехи мне на свете.
Б а б а. Если заботишься о сыне, так не изводи себя напрасной тоской.
Л у к е р ь я. Да я, бабуся, терплю… Как переполнится сердце горем, выплачусь хорошенько, и будто немного легче станет.
Явление второе
Т е ж е и Я с ь к о.
Я с ь к о. Ой, озяб, мама, озяб! И пальцы одубели, и ушей не чую.
Л у к е р ь я. Матушка! Даже побелели! Не отморозил ли? (Бросается к нему.) Я с ь к о. Ой, мама, больно!
Б а б а. И поделом! Чтоб знал, как в такую вьюгу бегать! На дворе мороз, прямо глаза слипаются, ветер, снег, а он гоняет!
Я с ь к о. Ага, как же! Разве я просто так гулял? Весело же было, бабуся: на речке по льду катались да в свинку играли.
Б а б а. Пока глаз не повыбивают.
Л у к е р ь я. Не бегай на речку, а то у меня и душа не на месте: еще в прорубь угодишь!
Я с ь к о. Что я, дурак? Я так гонял свинку — что во! А Ганулька как толкнула Демьяна, он и шлепнулся и поехал по льду затылком… смеху-то, смеху! Парубки давай за девчатами гоняться, а я за девчат заступился.
Б а б а. Заступился? Ишь ты, мой милый! Ну, иди же сюда, я пожалею… пряничка дам.
Л у к е р ь я. Берегись, как бы тебя не побили.
Я с ь к о. Ого! А я что, сдачи не дам? Так засвечу, что ну!
Б а б а. Милый ты мой, милый! А какие у него глаза — синие-синие, такие и у отца были.
Я с ь к о. А где же мой отец?
Л у к е р ь я. Не спрашивай, дитятко!
Б а б а. Умер, давно умер!
Я с ь к о. Мама, вы плачете?
Л у к е р ь я. Нет, нет… я так… сиротка… бесталанный мой!
Б а б а. Хватит, хватит! Иди вот сюда да ложись на печку, погрейся.
Явление третье
Т е ж е и д е д.
Д е д. Фу, еле выбрался! Чуть в овраг не угодил… Еще день на дворе, а я заблудился… Ну, просто не дает глаз открыть… кругом бело, точно море, и ничегошеньки не видно. Разве вы не слыхали, как я кричал?
Л у к е р ь я. В хате не слышно было.
Б а б а. За таким стоном да воем услышишь…
Д е д. Вот водило — будто все черти из пекла сорвались. И знаю, что хата близко, а не найду тропы, да и все… То в сугроб, то на камень, то чуть со скалы не ухнул.
Б а б а и Л у к е р ь я. Не приведи господь!
Д е д. Вот уж спускаюсь с горы и не пойму, куда ногой ступить, когда вдруг примечаю — что-то в белой тьме засветилось; я на свет поближе подошел, — словно кто-то гуторит, а кто не вижу, слышу выговаривает таким сдавленным голосом и плачет… Я крикнул да туда; пока с камня слез, свет уже погас. Перекрестился, вошел в часовню — никогошеньки, ни следа!
Л у к е р ь я. Кто бы это?
Б а б а. А нечистый, не в хате будь сказано.
Д е д. Да, да! Вот если б сразу бросился на голос, так торчмя вниз головой и полетел бы, потому что я эти мороки знаю, — перекрестился да ощупью дальше… только покрикиваю для бодрости, и что же бы вы думали? двигаюсь боком, и вдруг на минутку словно луч проглянул… повернулся, а возле распятия кто-то припал к кресту и будто плачет… Я перекрестился, крикнул, опять исчезло.
Б а б а. Нечистый… нечистый!
Я с ь к о. А разве он может приблизиться к кресту?
Б а б а. Он не приблизится, а только вид сделает, чтобы человек бросился, да и попал в колодец.
Д е д. Ну, хватит! Антон где?
Л у к е р ь я. Возле кошар; там чуть крышу не сорвало.
Д е д. В такую бурю может статься… Только что же он сделает? Разве утром уже, как утихнет… А Олекса что, с ярмарки не вернулся?
Б а б а. У меня за него душа болит. И тут вон что, господи, а как же в поле?
Д е д. Ну, он же не пеший; да один в такую непогоду не тронется.
А овец в хлеву проведывала?
Б а б а. Куда мне, там такие сугробы!
Л у к е р ь я. Верно, Антон в кошары зайдет.
Д е д. Друг на дружку! Где больше всего нужен глаз, туда никто без меня и не глянул. Старик, старик! А без старика никто ни шагу. (Выходит.)
Б а б а. Много ты наработаешь! Только нос свой всюду тычет! Разве молодых рук мало? Так нет же! Я да я! — и не перечь ему. А как крикнет:
"Хватит", так чтобы все как мертвые замолчали.
Явление четвертое
Т е ж е, Г а н у л ь к а и О р и с я.
Г а н у л ь к а. Вот каторжные парубки, аж в сугроб загнали.
Я с ь к о. Вниз головой упала, ха-ха-ха!
О р и с я. А ты не задевай!
Г а н у л ь к а. Как же! Да и я одного с кручи как толкнула, так он и покатился!
О р и с я. Ой, не сходи с ума.
Г а н у л ь к а. Только и погулять что теперь. А ты почему удрал?
Я с ь к о. Озяб.
Г а н у л ь к а. У, неженка. А мы с девчатами сговорились, вот как соберемся… Ха-ха-ха! Ну и крепко шлепнулся, а мы на него вповалку, ха-ха-ха!
Л у к е р ь я. Тише! Дед здесь… в комнате.
Г а н у л ь к а. О!
О р и с я. А муж не приходил?
Л у к е р ь я. Приходил за сверлом и опять ушел.
О р и с я. Намерзнется.
Явление пятое
Т е ж е и А н т о н.
А н т о н. Ничего не сделаешь в такую вьюгу: из рук рвет.
О р и с я. Замерз!.. Даже посинел…
А н т о н. И замерз, и есть хочу, прямо живот подвело.
О р и с я. На, а то постный хлеб.
А н т о н. Спасибо, голубка, я голоден, как пес.
Явление шестое
Т е ж е и д е д.
Д е д. Овец проведывал?
А н т о н. Да, овцам в кошаре спокойно, а вот сарай совсем раскрыло.
Д е д. Что же ты сделал?
А н т о н. Прихватил несколько снопов обручами, а там уж — как утихнет.
Д е д. Да, да… теперь ничего больше не сделать.
Б а б а. Должно, Олекса! Вот славу богу!
О л е к с а. Т-пру! Куда? Подержите, бабуся!
Б а б а. А замело как, господи!
А н т о н. Диво, что добрался.
Д е д. Именно.
Явление седьмое
Т е ж е и О л е к с а с б а б о й.
О л е к с а. Богу слава!
Л у к е р ь я. Навеки слава!
Д е д. Аминь.
О л е к с а. Здравствуйте, тато!
Д е д. Здоров! Ну что, благополучно?
О л е к с а. У меня-то славу богу… а там на ярмарке такого страху нагнали, что спугнули и торг.
Д е д. А что такое?
О л е к с а. Да говорят, Довбня… Опять этот разбойник появился тут с бандой.
А н т о н. Довбня?
Б а б а. Ой, горюшко!
Г а н у л ь к а. Ой, страшно!
Д е д. Один сболтнет, а другие пошли звонить.
О л е к с а. Ей-ей, правда. Чтоб я подох, коли вру! Весь народ твердит одно: Довбня!
Б а б а. Ой, горюшко, ой, пропали!
Д е д. Хватит! Довольно! А как бычки?
О л е к с а. Двадцать восемь.
Д е д. Кажись, продешевил, сынок.
О л е к с а. Цена, тато, упала; я еще до этих страхов продал, так взял хорошие деньги.
Б а б а. Ох, такая весть всех перепугает, пойдет скотина ни по чем.
А н т о н. А уж если зима затянется, так и совсем задаром.
Д е д. Ладно, сынок, деньги все. Дай ему, Наталья, хоть чарочку, а то он совсем закоченел.
Б а б а. Я принесу бутылку из чулана.
Д е д. Да ведь на полке еще немного оставалось.
Б а б а. Ну, сколько ее там? Только на донышке блестит, и на две чарки не достанет.
Д е д. Будет, хватит! Ты радехонька каждый день по кварте.
Б а б а. Грех вам, братец, я на нее и смотреть не могу.
О л е к с а. Спасибо вам.
Б а б а. Вишь, и не полная. Эту уж я за твое здоровье выпью.
Д е д. Так-то ты ее ненавидишь?
Б а б а. Затем и выпила, чтоб глаза не смотрели.
Д е д. Ага!
О л е к с а. До сих пор как льдина внутри.
А н т о н. Конечно. (Ест из миски.) Видишь, не женишься, вот постный хлеб и ешь, а мы с рыбкой таранкой. Орися, дай ему чего-нибудь поесть.
О р и с я. Сейчас. (Подает.) На, а то тебя и пожалеть некому.
О л е к с а. Спасибо. Я и сам себя пожалею.
О р и с я. Напрасно. Фрося бы лучше.
О л е к с а. Гм! О!
О р и с я. Вот видишь, как мой муж у меня располнел.
А н т о н. Гм! Кто его знает, кто у кого полнеет.
О р и с я. Противный! (Толкает Антона.) Сильно озяб?
О л е к с а. Не приведи господь!
А н т о н. Да он дрожит больше с перепугу.
Б а б а. Может, еще чарочку?
Д е д. Вот кому Довбня как раз на руку. Это он нарочно.
О л е к с а. Нет, тато! Чтоб у меня язык колом стал! Там рассказывали, как его за побег из Сибири палач на кобыле драл… Сто кнутов залепил. Кожа с мясом летела.
Г а н у л ь к а. Ой, мамонька!
Я с ь к о. Мне страшно! Не таращь на меня глаза!
Г а н у л ь к а. Тю!
Л у к е р ь я. Не умер несчастный? Сохрани нас сила божья!
О л е к с а. Э, черт его не возьмет. В больнице повалялся, а потом погнали в Сибирь, а он взял да удрал.
Д е д. С каторги? Второй раз?
О л е к с а. Да с каторги, тато, с каторги! Побыл там год или два и опять ноги на плечи и айда на волю! По всему царству теперь его ищут.
Губернаторам, полицмейстерам, становым, урядникам и по волостям разослали бумагу, мол, такой-то такой бежал с каторги, так чтобы искали его и ловили и вязали. Приказ этот для всех — под страхом наказания; вот и ищут его повсюду год-два — ни следа! А он, чтоб ему провалиться, у нас объявился!
Б а б а. Ох, горюшко!
Д е д. Где, где же он? Где нашли? Э, глупые сплетни, дурацкие выдумки.
О л е к с а. Ей-богу, тато, правда! Тут-то и наткнулись позавчера, что ли, но еще не поймали: в двух верстах от нас сидел, на фабрике; фальшивый паспорт нашли и его должны были захватить, так не на дурака напали, — к нему, а он круть-верть, да давай бог ноги, только его и видели. Вот он какая хитрая собака! Ха-ха-ха!
Г а н у л ь к а. Ой, господи, спасите! Кто-то смотрит окно бородатый.
А н т о н. Да это коровий хвост, никого нет.
О л е к с а. Ей теперь и Рябко покажется чертом. (Смеется.) Ну, если его поймают, так и руки, и ноги, и спину — все в цепи закуют и палач всыплет ему уже не сотню, а две или три, до косточек.
Л у к е р ь я. Не говори так, все ж человек, божья душа… такие муки терпит. Несчастный, несчастный… Была же у него когда-то мать!
Б а б а. Убереги нас от того, боже!
Д е д. Так всем шельмам и надо: справедливо! Не тронь чужого, не проливай невинной крови, потому что сам бог милосердный запретил, да и должны же иметь честные люди защиту и охрану… Хватит!
Б а б а. Ох, смилостивься, матерь божья!
Д е д. Хватит, говорю!
Явление восьмое
Т е ж е и п р о х о ж и й.
П р о х о ж и й. Пусть славится имя божье!
К т о-т о. Во веки веков!
Д е д. Аминь!
П р о х о ж и й. Пан хозяин, пани хозяйка! Я прохожий и прошу вашей милости: дозвольте мне часочек посидеть в теплой хате. Окоченел, замерз!
Отогреюсь и потащусь дальше… Долго вам докучать не стану.
Д е д. Просим, заходи, садись.
Б а б а. Погрейся.
Л у к е р ь я. Садитесь, пожалуйста! Ясько, дай пану скамеечку.
Б а б а. К печке, к печке поближе.
П р о х о ж и й. Ух-ух, холодно! Холодно и голодно…
О л е к с а. Ветер сегодня, что огонь, — не дай господи!
А н т о н. Поесть хотите?
П р о х о ж и й. О, пообедал бы, поел бы, да нечего. Запаса на дорогу не взял. Два дня в дороге… Да что я — два дня? Мне и память заморозило, — две недели. Иду и иду, ищу, чего не терял, неведомо только, найду ли?
Ха-ха-ха!
Д е д. Бабы, нет ли у вас чего покушать? Поднесите гостю.
Л у к е р ь я. Постный борщ да каша. Пойди-ка налей.
О р и с я. Сейчас.
Д е д. Издалека?
П р о х о ж и й. Из Га-ли-ции.
Д е д. Верно, на какую-нибудь фабрику, потому что сюда больше немцы заходят.
О р и с я. Кушайте, пожалуйста!
Я с ь к о. Так пан — немец?
П р о х о ж и й. Нет, я не немец, мой дорогой… Я русин. Иду на фабрику, где полотно делают, слышал, что заработок хороший. А недалеко, говорят, и кошары строят… Может, там наймусь, потому что я и каменщик. Эх, лишь бы заработать, лишь бы прожить…
Л у к е р ь я. Ох, правда! Бедному человеку лишь заработать, лишь бы прожить.
П р о х о ж и й. Спасибо! Не сердитесь, пан хозяин… Однако промерз до костей; когда бы панская милость — хоть чарочку бы водки согреться; нельзя ли водочки?
Д е д. Почему нельзя? Эй вы, бабы! А ну-ка встаньте кто-нибудь.
Б а б а. Я, братец, сейчас в чулан!
Д е д. Ты насчет водочки самая проворная.
О л е к с а. И помоложе не поспеют!
А н т о н. Только одна и утеха.
Б а б а. На здоровьице!
П р о х о ж и й. На счастье!
О л е к с а. А ну-ка! Будем живы! А ты, Антон?
А н т о н. Не хочу — жена прибьет, из-за нее и не пью.
О р и с я. Ах, чтоб ты пропал, если из-за меня!
Б а б а. Можно?
Д е д. Да пей уж!
П р о х о ж и й. А сколько тебе, серденько, лет?
Я с ь к о. Тринадцатый.
П р о х о ж и й. Так, так, славный мальчик, шустрый и глаза ясные, и личико чистое, и улыбка такая приятная… Чей сынок?
Я с ь к о. А вон мама.
П р о х о ж и й. А как тебя звать?
Я с ь к о. Ясько.
П р о х о ж и й. Ясько! А-а… (Торопливо.) А как звать?
Я с ь к о. Мама — Лукерья.
П р о х о ж и й. Ой, Луке… ой, так…
Б а б а. Ясько! Подай воды!
Д е д. Что с паном?
П р о х о ж и й. Поперхнулся! (Пьет.) Спасибо тебе, дитятко, за услугу… Дай тебе господь…
Б а б а. Детей любите; верно, свои есть?
П р о х о ж и й. Есть, — давно не видел. (Кланяется.) Спасибо!
Б а б а. На здоровье!
П р о х о ж и й. А давно, пан хозяин, построили эту хату?
Д е д. Хата старая. Я только поднял ее немного, кое-где бревна заменил да окна побольше сделал.
П р о х о ж и й. То-то я вижу, что хата словно бы не та…
Л у к е р ь я. Разве вы тут когда-нибудь бывали?
Д е д. И в моей хате? Видно, что пан не впервые!
О л е к с а. Не впервые!
П р о х о ж и й. Ну, был… был… давно… Миновало… А был здесь.
Работником нанимался, когда новый двор строили.
Б а б а. Ага, когда новый двор?
Д е д. Давно это было… Может, десять лет назад!
П р о х о ж и й. Ох, больше! Давно, давно!
Д е д. Что-то мне мерещится… Какая-то старина, да не вспомню…
И глаза не видят, и уши не слышат, и память ослабела: не то я знаю, не то не знаю…
Б а б а. Побей меня сила божья, и со мной так. Вот чтоб с этого места не сойти, и у меня то же самое: то кажется, что знаю вас, то кажется — нет.
Должно быть, вы когда-то со мной разговаривали.
Л у к е р ь я. Голос его будто слышала когда-то… Прямо в душу западает.
П р о х о ж и й. А когда двор строили… вы же, бабуся Наталья, хозяйкой были в экономии.
Б а б а. Да, да!
А н т о н. Все знает!
О л е к с а. Что-то чудно!
П р о х о ж и й. И говорили… ох, говорили со мной, бабуся, говорили не раз, не два и не десять.
Б а б а. Ах, чтоб меня задавило сегодня ночью, если я помню. Вот-вот, а не поймать! Говорила с вами или не говорила? Ничегошеньки не помню, только мне кажется, вроде я вас знаю, вроде не знаю… Таки знаю! Да нет. Ну, что за оказия!
Д е д. Мерещится что-то, мерещится, да не ухвачу.
П р о х о ж и й. А ты — хозяйская дочка?
Г а н у л ь к а. Да… дочка!
Л у к е р ь я. Слушай, Антон! Тебе не напоминает кого-то этот прохожий? У меня прямо мозг горит, но не вспомню.
А н т о н. Измученный какой-то, бледный… Глаза запали… не припоминаю.
Л у к е р ь я. Измученный, несчастный, глаза хоть и запали, а блестят… И огонь в них как будто знакомый… словно видела когда-то… а особенно голос.
П р о х о ж и й. Верно, младшая? Вот такою знал. Двадцати еще нет?
Г а н у л ь к а. Нет еще.
П р о х о ж и й. А старшая сестра Мариська умерла или жива?
Г а н у л ь к а. Нет, жива.
П р о х о ж и й. Замуж вышла?
Г а н у л ь к а. Вышла. В Садовой… у мужа живет.
П р о х о ж и й. А-а, это хорошо! Какое счастье, когда у человека есть свой угол. А когда и пяди нет и негде буйную голову приклонить…
О р и с я. Всех знает, обо всех расспрашивает!
Л у к е р ь я. Не пойму отчего, а каждое слово этого несчастного как ножом режет мне сердце… и голос знакомый, и словно что-то тут шевелится…
О р и с я. Слушай, голубка, сбегаем к моей матери, надо бузины ей отнести, она больна, а из-за того разбойника я одна боюсь.
Л у к е р ь я. Мне не хочется…
О р и с я. Мы мигом… тут же рукой подать.
Явление девятое
Т е ж е, б е з Л у к е р ь и и О р и с и.
О л е к с а. Ох, что-то чудно!
А н т о н. Ты уж сразу…
Я с ь к о. А вы уже и вторую?
Б а б а. Брешешь, как собака.
Я с ь к о. А ну я деду скажу!
Б а б а. Цыц, мелюзга! Вот я тебе ни вареников, ни пряников.
Я с ь к о. Да я шучу: не скажу, не скажу!
П р о х о ж и й. А ваша жена, пан хозяин, жива?
Б а б а. Э, давно умерла! Лет десять уже будет, как умерла… в то самое лето, когда меня из экономии отправили, а брат принял.
П р о х о ж и й. Умерла! А-а! Кара, кара господня! Умерла, не вынесла, ох!
О л е к с а. А про Довбню ничего не слыхали? Вы же по свету шатаетесь, а?
П р о х о ж и й. Почему не слыхал? Весь мир только о нем и трезвонит.
О л е к с а. Трезвонят! Не дай бог, чтоб о ком так трезвонили. А как думаете, поймают его или не поймают?
П р о х о ж и й. Почем я знаю? Может, поймают, а может, нет!
О л е к с а. Упаси боже, если не поймают, — писарь говорит: пойдут разбои, грабежи, душегубства… поджоги… Потому что если такая шельма останется на воле, то сколько будет людям беды, а?
П р о х о ж и й. Может, этот Довбня и капли крови не пролил, а народ валит все на несчастного.
О л е к с а. Ого! Как раз он такой!
А н т о н. Хитрый малый! Дважды с каторги бежал!
Б а б а. Зажечь бы свет, а то темнеет, страшно.
Д е д. Подожди. Еще на посиделках сколько сожжете!
О л е к с а. Ох, и любопытно же мне! Как это можно вырваться из тюрьмы, где высоченные стены, что разве птице перелететь, и солдаты вокруг.
П р о х о ж и й. А вот посидели бы, так знали, до какого отчаяния может довести тоска! Как зверь в клетке сидишь, сидишь — ни голоса людского, ни свету божьего… Сидишь, сидишь… Скорбь давит сердце, так бы и полетел на родную сторонку хоть на минутку, пусть бы и жизнью за то поплатился!
А тут кругом стены давят да мертвая тишина обнимает, и так тянутся дни за днями, тяжкие, душные, бесконечные! Не замечаешь, как сам становишься зверем, кидаешься железо грызть зубами, кирпич ногтями ковырять. А-а! Такой тоски не дай бог от нее вниз головой из окна выбросишься, в землю кротом зароешься.
О л е к с а. Что-то вы, пан, тюрьму хорошо знаете! Может, сидели сами?
П р о х о ж и й. Зачем же? Знаю потому, что слышал… рассказывали… мало ли чего на свете…
О л е к с а. Может быть, и Довбню видели? Знаете?
П р о х о ж и й. Где там… иду из Галиции!
О л е к с а. Жаль, жаль. А то указали бы нам его приметы, чтобы поймать. Эх, если бы мне его в руки, так я бы до палача содрал с него шкуру!
П р о х о ж и й. Ой-ой! Такой молодой, а уже шкуру с человека готов содрать.
О л е к с а. А коли он разбойник, так дрянь этакую жалеть? Сам писарь говорил: бей!
Г а н у л ь к а. Ой, боженька!
Б а б а. Тише, Олекса! Ради бога, не кричи.
О л е к с а. Ого! Еще как бы шкуру содрал! Пусть не убивает!
А н т о н. Убьет или не убьет, а уж лошадей украдет.
О л е к с а. А чего там ждать? Вот как всыплет ему палач двести кнутов, как посечет до костей…
Г а н у л ь к а. Ой, спасите!
Б а б а. Боже мой, боже!
Я с ь к о. Жалко его!
О л е к с а. Вот испугались, что с разбойника шкуру спустят.
А н т о н. Интересно, выдержит он двести кнутов?
О л е к с а. Ой-ой! Такой да не выдержит! Еще потом в цепях пойдет на край света и будет в кандалах под землей, пока не издохнет.
Б а б а. И его когда-то мать на руках носила и баюкала.
Д е д. Справедливо! Таким сам бог милости оказывать не велел!
Справедливо! Уж нам эти грабители, конокрады, фальшивомонетчики и прочие воры порядком надоели. Для того ли честные люди пот проливают, трудятся, чтоб ихним добром или, сохрани боже, кровью кормились душегубы, да чтоб за такие тяжкие грехи не было кары! Нельзя, никак нельзя. Хватит!
П р о х о ж и й. Хватит. Хорошо вам, пан хозяин, говорить "хватит".
А тому, кого как хищного волка гоняют по свету, тому хватит или не хватит?
Об этом только он в душе своей несчастной знает, проклиная день, когда на свет родился! С каждым человеком может беда приключиться!
Дед. Беда может, но тот, кто покушался убить человека, всех хуже, всех подлее!
П р о х о ж и й. Всех хуже, всех подлее! А разве так не бывает, что взведут поклеп, напрасно засудят? Спихнут на тебя все грехи и не оправдаться никак, ну и неси кару, терпи молча! Все попущение господне! И как иной раз близко-близенько лежит добрый поступок от дурного — на один волосок.
Злосчастный случай — и человек погиб, пропал навеки! (Глубоко вздыхает.) Хватит! Хорошо вам говорить, а знаете ли вы, как этот Довбня, которого теперь гоняют, как дикого кабана, как он попал в беду? Может, в первый раз он угодил за такое дело, за которое поклониться ему надо? Да беда уж кого оседлает, так держит в когтях крепко… да трясет… ох, пан хозяин, как трясет! Так трясет, что иной раз у человека и душу наизнанку вывернет. (Подходит ближе.) Хватит! Эх, кабы всем этим чертям, что торгуют человеческими душами, можно было бы крикнуть: "Хватит", и чтоб все они от этого крика исчезли, пропали! А вы думаете, пан хозяин, что когда черти душу людскую схватят на погибель, то кто-нибудь захочет ее от них защитить?
Ха-ха-ха! Соломинки никто не протянет, за которую мог бы человек ухватиться!
Если человек поскользнулся и упал в грязь, найдется ли хоть один такой, чтоб подал лежачему руку? Никто не обернется, а если и обернется, то лишь для того, чтобы толкнуть ногой. Иной раз и самому грязь надоест — бежал бы от нее, так куда? Не позволят честно работать, не позволят быть порядочным человеком, не дадут, затравят и погонят, как гончие волка, и опять в болото, только изобьют как скотину, до костей изобьют!
Б а б а. Ох, правда, правда!
Г а н у л ь к а. Какой он несчастный!
О л е к с а. Говорю тебе — на разбойника смахивает!
А н т о н. Да ну?
П р о х о ж и й. Разве ж кто по доброй воле станет душу свою губить?
Ой нет, нет! И этот Довбня, которого вы проклинаете, был же когда-то любимым сынком: ласкала его мать, головку расчесывала, белую рубашечку надевала, любил его и отец, приучал к делу, дарил ласковым словом, были у него и милые братья, сестры… Ах, все было… И уголок родной у него был…
Д е д. Ох, что-то на меня нахлынуло; довольно, довольно! Хватит печали.
П р о х о ж и й. Неужто вы думаете, что из такого рая легко в пекло броситься? Ой, тяжко, тяжко! Тут не только одна нечистая сила, а может, и свои виноваты… Эй, покопайтесь в совести, пошевелите ее!
О л е к с а. Ге-ге-ге, пан! Что-то вы больно защищаете разбойников…
П р о х о ж и й. Оделся в теплый кожух и отгородился от мира, а к тому, кто замерзает, пухнет с голода, кого собаками травят, и капли жалости нет.
Д е д. Не надо, не надо!
О л е к с а (тихо Антону). Вот если б скорее приметы да фотографию…
А н т о н (тихо.) Разве писарь пришлет?
О л е к с а. Сегодня беспременно… вот-вот будут.
П р о х о ж и й. Однако пора… обогрелся и поел, спасибо господу и вашей милости… Прощайте!
Д е д. Куда ж ты?
Б а б а. Да еще на ночь глядя… и разбойники!
О л е к с а. Он разбойников не боится…
А н т о н. А вьюга, мороз… верная смерть.
П р о х о ж и й. От своей судьбы не уйдешь! Мне надо спешить, спасибо за ласку.
Д е д. Да хоть переночуй… а то беда!
А н т о н. Хоть пересидите непогоду… может, стихнет.
О л е к с а. Правда, подождите, не пустим!
П р о х о ж и й. Мне нельзя, ей-богу, нельзя.
Б а б а. Да хоть часочек отдохните, погрейтесь вон там в комнате на лежанке.
Я с ь к о. Останьтесь, пан, мне вас так жаль!
П р о х о ж и й. Жаль? А-а! А где твоя мама?
Я с ь к о. И мама жалеет… сейчас придет…
Г а н у л ь к а. Слышите, кричат: "Кто в бога верует!" Д е д. На помощь!
А н т о н. Не сорвался ли кто со скалы?
О л е к с а. А может, разбойники напали?
Б а б а и Г а н у л ь к а. Ох, мы одни не останемся!
Я с ь к о. И я с вами!
О л е к с а. Антон, бери и ты топор!
Д е д. Пошли!
Явление десятое
П р о х о ж и й, один.
Прохожий. Только сейчас и можно удрать, — ушли на мое счастье, а то сцапали бы, засадили… За мир пострадал, за своих родных селян всю жизнь на муки отдал, а теперь те же селяне свяжут меня и бросят в пекло… Да что селяне? Брат, родной брат сам готов кожу содрать… А… И не помилует, не пожалеет, не помилует… А там снова палач, кнут… Бррр! Бежать отсюда поскорей. Хата моя родная! Приютила на минутку и гонишь вон? Чужой я тебе, каторжный, проклятый! Боже мой! Зачем меня держишь на свете! Ох, как тяжело!
Нет сил! Из этого рая да в пекло! Лучше было бы не заглядывать! Бежать теперь! (Колеблется.) Да лучше умереть тут под родной крышей… (Припадает со слезами.) Земля моя! Сюда к сердцу… сердцу… Лукерья, голубка, Лукерья! Простила ли меня? Хоть бы слово ей сказать, хоть бы глянуть еще разок. (Озирается.) Скрутят и снова на муки, на каторгу! Ах, все равно!
Занавес
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления