Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Бог пятничного вечера A Life Intercepted
Глава 4

В те сумасшедшие дни перед драфтом сразу несколько агентств обратились с предложением представлять меня. Многие предъявили серьезные аргументы. Говорили, что смогут защитить меня самого и мои интересы. Все так, но мне нужен был кто-то, кому я мог доверять. Семь лет Данвуди Джексон был моим центром, буквально моим щитом, защищавшим от желающих оторвать мне голову. При росте в шесть футов и два дюйма и весе в триста двадцать фунтов, «Вуд», как я любовно его называл, лучше всех подходил для такой работы. На поле и за его пределами мы были неразделимы. Огромный, сильный, рыжеволосый, с усыпанным веснушками лицом и громким заразительным смехом, он напоминал викинга. Три года в школе и четыре в колледже Вуд нацеливал на меня свою потную задницу, вколачивал мяч мне в руки и лично таскал мои чемоданы. Будучи великим футболистом, он еще и прилично учился. В колледже Вуд выбрал специализацией финансы, а на последнем курсе переключился на юриспруденцию. Сдав экзамены, он записался в вечернюю школу для получения вдобавок еще и степени магистра управления бизнесом. Похудевший до двухсот сорока фунтов, Вуд взял на себя роль моего агента, моей «первой линии обороны», объяснив такое решение тем, что всегда хотел использовать ситуацию по полной. Всю ту неделю в Нью-Йорке, пока я примерял костюмы и сидел перед камерами, он разговаривал с другими игроками и подписывал новых клиентов, важничая и со странным удовольствием указывая мне, что делать: Вуд наслаждался жизнью.

После моего интервью с Джимом Нилзом Вуд вывел нас из студии через заднюю дверь к взятому напрокат лимузину – проехать пять кварталов. Выходя за дверь, он приложил руку к спрятанному в левом ухе приемнику и пробормотал что-то в микрофон на правой руке.

Справа от нас заработал мотор. Из темноты медленно выехал длинный черный лимузин. Я вскинул бровь.

– Знаешь, мы бы и пешком могли дойти.

Выбирая агента, Одри исходила из того, что мне нужен не еще один подлиза, а человек, хорошо знавший меня и способный отделить мои интересы от чьих-то еще. Она всегда говорила, что рядом со мной должен быть не подпевала, а друг, надежный и откровенный.

Вуд посмотрел на часы, подтянул манжету рубашки и оглядел улицу.

– Помолчи и садись в машину.

Одри рассмеялась – именно такого агента она и искала для меня.

Я показал на его микрофон.

– Удачный штрих.

Через девять минут, воспользовавшись запасной дверью, мы вошли в здание. В двух отдельных конференц-залах, отделанных красным деревом, нас ожидали две команды. Первая представляла рекламную компанию – всего восемь человек. Вторая состояла из владельца и генерального менеджера моей новой команды. В ходе переговоров я попросил, если такое возможно, взять двух моих ресиверов[12]Ресивер – основной задачей ресивера является получение паса от квотербека. Для этого ресивер должен обладать хорошей скоростью и умением ловить мяч в сложных ситуациях. Ресиверы обычно размещаются на дальних краях линии нападения. – Прим. ред . и двух лайнменов[13]Основная функция лайнменов – блокировать игроков защиты. Лайнмены выстраиваются в линию нападения. Линия нападения включает в себя следующих игроков. – Прим. ред .. Они стояли на драфте, и команда согласилась, что дело того стоит, но только при условии, что драфт сработает в нашу пользу. Сработало. Все четверо уже должны были ждать здесь для подписания контрактов вместе со мной. Поскольку Вуд представлял интересы и каждого из них, вечер для него складывался как нельзя лучше. Как и для всех нас. Представители других агентств, конкуренты Вуда, предложили мне не спешить, обещая лучшие контракты и больше денег. Вуд посоветовал взять то, что дают. Условия были хорошие, столько денег не получал еще ни один новичок, так что ждать лучшего не имело смысла. Да я и не хотел. Я хотел играть. Хотел держать в руках мяч. Сказать по правде, я бы вышел на поле и бесплатно, однако Вуд и Одри сошлись на том, что пусть это остается нашим секретом.

Последним по порядку, но не по значимости пунктом стоял вопрос о Коуче Рее. Вообще-то никаким тренером Коуч Рей не был, но мы все его так называли. И он заслужил это пятьюдесятью отданными футболу годами. Начав работать сторожем, Рей пробился в прачечную, а потом попал и в аппаратную. Я познакомился с ним восемь лет назад, будучи еще первокурсником в Сент-Бернаре. Однажды рано утром, когда я сидел в кинозале, Коуч подошел ко мне и, оглянувшись через плечо, прошептал: «Мистер Мэтью, вы не прочитаете мне это письмо? Я не умею…»

Так мы и подружились.

Он первым еще до света встречал меня каждое утро и последним провожал и гасил за мной свет. Рей понимал толк в защите, так что немало фильмов мы просмотрели вместе. В Сент-Бернаре он пробыл тридцать восемь лет и всегда хотел получить работу в колледже, поэтому, когда я спросил, нет ли у них места в тренировочном штабе, такое место нашлось. Потом в последние недели переговоров и с разрешения Коуча Рея, я поинтересовался, можно ли пристроить его в эту организацию. Репутацию Рея знали, так что они согласились удовлетворить мою просьбу, но и мне пришлось пойти на уступки. В предвкушении большого события Рей купил новый костюм в полоску, цилиндр, трость и новые пингвиновские вингтипы[14]Вингтип (Wingtip Brogue) – классический брог с дополнительным слоем кожи в форме буквы W на носке, идущим от носка и сужающимся вниз к середине союзки. с металлическими задниками. Одри сказала, что внешностью он напоминает ей одновременно Грегори Хайнса и Фреда Астера, а походкой – караульного у Могилы неизвестного солдата.

Одри как будто парила: казалось, ее ноги едва касаются земли. На ней было платье телесного цвета, словно коконом облегавшее бедра. Выглядела она сногсшибательно. Древний лифт поднимался неторопливо, приветствуя звоночком каждый этаж, а Вуд рассказывал, как только что встретил знакомую легкоатлетку, перепрыгнувшую с беговой дорожки в кино. Надевая в вестибюле пальто, она спросила, в каком номере Вуд остановился. «Мне нравится, что ты сделал с Мэтью. Я угощу тебя кофе, и мы посмотрим, не захочешь ли ты представлять и меня тоже». Вуд не стал говорить ей, что не просто не пьет кофе, а его выворачивает от одного только его запаха. Одри рассмеялась и взяла меня под руку.

Мы вышли. Оба конференц-зала находились на одном этаже, справа от лифта. Из-за одной двери выплеснулся и оборвался нервный смех, как будто люди в комнате затаили дыхание. Вуд указал на дверь слева.

– Располагайтесь и не торопитесь. Они подождут.

Одри посмотрела на меня – сначала смущенно, потом с подозрением. Я взял ее за руку, и мы вошли. Дверь за нами закрылась. За окном взлетной полосой светился Бродвей, вдалеке мерцали огоньки Центрального парка. Сияющий город раскинулся под нами. Напротив окна расположились диван и два дизайнерских кресла. На столе своей очереди ждали бутылка шампанского в ведерке со льдом и свежая малина. На стеклянном столике лежала коробочка, обернутая голубой фольгой и перевязанная того же цвета ленточкой. Рядом горела свеча.

– И ты сам это все устроил? – удивленно вскинула брови Одри.

– Да.

– На самом деле?

– Правда.

Побывав в сотне раздевалок, я прекрасно знаю, чем там занимаются парни и куда они идут, чтобы заполнить пустоту в душе и обрести себя. По большей части это фальшивка. Пустота, и только. Я стоял и смотрел на нее. Трепещущее пламя свечи. Легкий изгиб ее губ. Тонкая талия. Этой своей красотой, скрытой от всех, она делилась только со мной.

Что бы там ни впаял Господь в мужские сердца, в саму нашу ДНК, но понимание загадки и чуда женщины как сердца, облаченного в физическую красоту, я нашел в своей жене.

Она положила руку на бедро.

– И когда же ты это успел?

– Милая, у меня есть некоторый опыт по части отдачи команд.

Одри обвела взглядом комнату и сложила руки на груди.

– Похоже, тебе действительно удалось меня удивить.

– Хорошо.

Одно из простых житейских удовольствий: Одри нравилось открывать подарки. Особенно развязывать бантики. Вот и сейчас она нетерпеливо постучала по коробочке пальцем.

– Последние пару недель… Нет, если уж откровенно, то даже месяцев и лет, все сводилось ко мне. Прежде чем положение изменится…

Она улыбнулась.

– Прежде чем?

– О’кей… более или менее изменится, я хочу нажать кнопку «пауза».

Она слушала меня вполуха, продолжая постукивать по коробочке. Что ж, подготовленная заранее речь может и подождать.

– Открывай.


В средней школе моего внимания добивались две женщины. Я выбрал только одну.

Я шел на занятия. Учебники в одной руке, футбольный мяч – в другой, в голове – запись пятничного вечернего матча. Была середина сентября; сезон начался, и мы уже победили в трех матчах. Уверенно. Вообще-то мы не проигрывали уже два с половиной года. В пятницу я сделал пять зачетных пасов и закончил игру с хорошими показателями. Обо мне заговорили. Присутствие на каждой игре десятка скаутов стало нормой. Я свернул за угол, к кабинету физики, и тут за спиной раздался знойный голос.

Джинджер Редман была чирлидером[15]Чирлидер – участник группы поддержки. – Прим. ред ., президентом театрального кружка, постоянным членом дискуссионной группы и шла третьей по успеваемости в классе. Плюс к этому шесть футов роста, большая часть которых ушла в ноги, и золотисто-каштановые волосы. Суперуспешная, она привыкла везде и всюду получать свое.

Я не знал, что именно толкало Джинджер, но на волю случая она ничего не оставляла. Могу предположить, но это только мое предположение, что ей хотелось заполучить то внимание, что доставалось мне. Наверно, она решила, что быть вместе нам предопределено свыше.

Тут она ошиблась.

– Ты всегда носишь с собой мяч?

– Надо же руки чем-то занять.

Шаг ближе.

– Что, могут до беды довести?

– Только не с мячом.

– Ты и спишь с ним?

– По большей части.

– Лайнус со своим безопасным одеялом[16]Лайнус – персонаж серии комиксов, наиболее известен тем, что всегда носит с собой так называемое безопасное одеяло. – Прим. ред ..

– Вроде того.

– Как-то это убого, а?

– Только если думаешь, что футбол – грех или дефект.

– Футбол – игра. В него играют, чтобы попасть куда получше.

– По крайней мере, в одном мы с тобой сходимся.

– И в чем же?

– В том, что футбол – игра.

– И?..

Я пожал плечами. Хотелось поскорее закончить.

– А ты, оказывается, молчун.

– Это игра, требующая от меня отдавать себя чему-то большему, чем я сам.

– Типа?

– Идее, согласно которой одиннадцать человек могут сделать то, что не может и никогда не сделает один.

Ответ она знала, поэтому и вопрос прозвучал неискренне.

– Квотербек, да?

Я кивнул.

– Некоторые говорят, ты сейчас лучший в стране.

Я промолчал.

– Тебе все равно?

– Мне важно, что могут сделать одиннадцать человек, а не один.

Она сделала шаг и приблизила ко мне лицо.

– Ну, тогда ты просто дурак.

– Ничего не имею против.

Джинджер отвернулась и уже сделала шаг прочь, но ее остановил мой вопрос. Джинджер пыталась это скрыть, но парни вроде меня легко замечают такого рода детали.

– Ты всегда кусаешь ногти?

Она остановилась, не оборачиваясь, и сунула руки в карманы. Я подметил ее изъян, и ей это не понравилось – об этом говорил язык тела. Однако последнее слово Джинджер хотела оставить за собой, девушка посмотрела на мяч, потом на меня.

– Позови меня, когда устанешь держать эту штуку. Я найду твоим рукам занятие интереснее.

За всю школу у нас это был самый длинный разговор.


Одри Майклз и сама занималась спортом. Бегала на восемьсот метров и на милю, работала с ежегодником, готовилась поступать в колледж, считала чирлидеров глупыми девчонками, организовала и вела «Клуб розового сада» и пару раз в начальных и старших классах отнимала у Джинджер первенство в драматическом кружке. Джинджер, разумеется, этого не забыла.

Мы познакомились в спортзале субботним утром после игры. Накануне вечером прошла игра с командой из Валдосты. Жесткая, тяжелая, под дождем. Семь раз я нарывался на блок, сорвал два тачдауна и собрал полную коллекцию пинков и тычков. К началу четвертой четверти я уже едва стоял на ногах. Утром в субботу я кое-как скатился с кровати и поковылял к машине, собираясь поехать в школу. Болело плечо, ныли разбитые до синяков ребра и бедра, икры то и дело сводило судорогой. На груди и спине темнели багровые кровоподтеки. Какой-то парень расцарапал ногтями шею. Мне бы даже гамбургер не позавидовал. Я ввалился в массажную, забрался на стол, и наши тренеры обложили меня льдом. Одри только что закончила свою разминку и лежала на животе на соседнем столе, листая журнал, а массажист трудился над ее подколенным сухожилием.

В какой-то момент девушка оторвалась от журнала, вскинула бровь и чуть заметно усмехнулась.

– А у тебя с чем проблема?

Я взглянул на нее краем глаза. Видеть ее мне доводилось, но мы никогда не разговаривали.

– Со всем. От головы и ниже.

Она сняла с колена пакет со льдом и положила мне на лицо.

– Хныкса.

Я убрал лед и постарался сосредоточиться на снисходительном голосе.

Одри обронила журнал и сунула руку в лежавшую рядом сумочку.

– Вы, квотербеки, такие… примадонны. Ноготь сломаете и уже требуете болеутоляющих и льда.

Голова раскалывалась, и я посмотрел на нее, с трудом разлепив веки. Среднего роста. Поджарая. Мускулистые бедра и икры. Судя по телосложению, бегунья. Короткая, как у мальчишки, стрижка. Симпатичная. Ногти на руках и ногах накрашены. Она повернулась и села, прислонившись к стене. Массажист, вооружившись ультразвуковым прибором, обрабатывал четырехглавую мышцу. Решив, что стал фокусом ее внимания, я, как оказалось, наполовину ошибся. Обращаясь ко мне, она смотрела вниз, на собственные руки, занятые вязанием или чем-то в этом роде двумя серебристыми спицами, длиной около восьми дюймов каждая. То, что выглядывало из сумочки, могло быть началом будущего свитера или шарфа. Спорить или возражать не было сил, поэтому я промолчал, опустил голову и закрыл глаза. Подумал, что если не буду развивать тему и оставлю все как есть, то и она успокоится. Не получилось.

– Не согласны, мистер Стрит-энд-Смит[17]«Стрит-энд-Смит» – спортивное издание. номер четыре?

Рейтинг публиковался каждое субботнее утро, и неделей ранее я значился в нем под номером семь. Тот факт, что она заглянула в список сегодня, говорил о ней больше, чем она думала. Пальцы со спицами мелькали, как крылышки колибри, что указывало на наличие у нее некоторого опыта. Камушки в его огород Одри бросала игривым тоном, то есть в каком-то смысле пыталась подружиться, но карты при этом не открывала. Подход был такой: мол, раз уж мы тут сидим, то почему бы и не потрепаться. Я мог подыграть, а мог и отказаться. Возможно, она и не знала, как со мной обошлись накануне, но что-то в ее голосе мне определенно понравилось. И это было так свежо.

– Ты забыла кое-что.

– Что же?

– Подушку.

– Подушку?

– Да. Мы же привыкли, когда нам делают еженедельный педикюр, класть распухшую голову на мягкую подушку.

Она обдумала это, покрутила спицами и выставила одну в мою сторону как пику.

– Не двигайся, и я помогу тебе с этим.

В тот момент мы и стали друзьями. И с тех пор я любил ее.


Прошел почти год. Наш последний год в школе. В ноябре у меня был день рождения. Я не знал, что Одри тайком от меня заказала ювелиру здоровенный серебряный перстень-печатку с моими инициалами, и, чтобы расплатиться с мастером, ей пришлось взять подработку. В какой-то момент обо всем узнала Джинджер и, убедив ювелира, что Одри прислала ее за перстнем, забрала его себе.

Вечером я вошел в свою комнату, щелкнул выключателем и увидел Джинджер в поздравительном наряде – красная лента вокруг талии и серебряный перстень на указательном пальце правой руки. Картину дополняли тихая музыка и мерцание свечей. Я сказал ей, чтобы оделась и убралась, а сам вышел в коридор. Девушка накинула плащ, промаршировала через комнату и внезапно ударила меня в лицо. Перстень рассек бровь над глазом, так что в результате мне наложили семь швов. Разумеется, я этого не ожидал. И да, отвлекся. Такой вот случай, забыть о котором не давали потом ни ребята, ни Одри. Пока я стоял там, с залитым кровью лицом и распухшей бровью, Джинджер запустила в меня перстнем – он угодил в дверную раму – и вылетела из комнаты. Но этим дело не закончилось: где-то в промежутке между моим домом и школой Джинджер обзавелась «фонарем» и несколькими синяками на спине и шее.

На следующий день полицейские взяли меня после второй четверти и доставили в кабинет директора О’Шонесси для допроса. Джинджер уже была там – плакала и бросала в меня обвинения. Я все отрицал. Меня задержали на сорок восемь часов. К счастью, в ее версии появились кое-какие несовпадения, да и отметины у нее на шее не соответствовали моим лапам. Подозрения были сняты, меня отпустили, но тайна синяков осталась.

Остался и перстень. Как и вопрос, что с ним делать. Вернуть изготовленную на заказ вещь мы не могли; брать перстень никто не хотел из-за выгравированных на нем моих инициалов. К тому же Джинджер погнула его, когда швырнула в дверной косяк. В общем, ни туда ни сюда. Закончилось тем, что Одри втайне от меня стащила перстень из ящика моего комода и подарила его мне на День святого Валентина, повесив на хобот белого плюшевого слона.

Забавный гэг.

Перстень так и переходил из рук в руки, от одного к другому, когда нам хотелось посмеяться. В последний раз Одри отдала его мне перед началом заключительного колледжского сезона – повесила на руку одного из пары игрушечных дерущихся роботов, которых водрузила на пирог, испеченный по случаю годовщины нашей свадьбы. Мы снова посмеялись. Но потом, после, может быть, десятого раза, шутка с перстнем приелась. Эпизод с Джинджер начал меркнуть в памяти, и я уже начал подумывать, не сделать ли из него что-то другое, что-то значимое, представляющее нас обоих.

Окно нашей спальни выходило на парк, находившийся, как вскоре выяснилось, на миграционном пути едва ли не всех птичьих популяций Северной Америки. Иногда казалось, что едва ли не каждое направляющееся на юг пернатое существо обязательно должно пролететь под нашим окном в корпусе для семейных. Одри даже повесила для этих путешественников кормушку. Через какое-то время кормушек было уже три, а потом и пять, и мы каждую неделю покупали по стофунтовому мешку семян. Новость, должно быть, прошла по горячей птичьей линии, потому что вскоре за окном все порхало и пело. Примерно раз в неделю мы просыпались под другую мелодию и цвет оперения. Все были красивы, но ни одна не шла в сравнение с плачущей горлицей.

Примерно через пару недель после начала этой птичьей кутерьмы, уже в сумерках, на подоконник опустился и принялся расхаживать туда-сюда голубь. Одри положила голову мне на грудь, и мы вместе наблюдали за гостем – на то, что это самец, указывали голубовато-серый хохолок и пурпурно-розовые пятнышки на шее. Удостоверившись, что место безопасное, он перескочил на кормушку и склевал зернышко, освободив местечко рядом, после чего завел свою призывную песню. Почти неслышный горловой клекот часто принимают за крик совы. Прошло несколько секунд, и с одного из стоящих в отдалении деревьев прилетела пташка поменьше. Прилетела и опустилась на ту же ветку, но на некотором расстоянии от первого пернатого. Устроившись, она потерлась о него головой и мягко пощипала клювом у шеи – у птиц такой ритуал называется принингом. Потом пара пошла дальше, и вскоре птахи уже чистили друг дружке клювы и кивали в унисон головами, что со стороны выглядело почти комично. При этом они еще и ворковали.

Картина повторялась каждое утро, причем прилет и отлет сопровождались шорохом крыльев. Иногда во время шумного послеполуденного кормления, когда соперничество слетавшихся во множестве птах обострялось, мы замечали, что если один из нашей пары подает зов, другой ему отвечает. В шуме и суете сотен пернатых эти двое узнавали голос друг друга. Мы называли это «птичьим сонаром». Изумленная открытием, Одри углубилась в изучение предмета и узнала, что пары у голубей существуют всю жизнь.

Однажды утром, когда самец, прилетев на наружный подоконник, завел свою обычную песню, Одри тронула меня за плечо и прошептала:

– Знаешь, что это значит?

– Нет.

Она взяла меня за руку и поцеловала в щеку.

– Надежда – якорь души.

Иногда другие, более сильные и агрессивные птицы вроде ворон и голубых соек налетали на кормящихся и бесцеремонно их разгоняли. Одри такое положение дел не устраивало. Однажды, вернувшись домой с практики, я увидел, что она лежит поперек кровати с воздушным ружьем и целится в кормушку. Долго ей ждать не пришлось.

Чудесные голубиные песни радовали нас утром и вечером. Так получилось, что голубь с горлицей стали нашим символом.


Стоя у окна, под которым, мигая огнями, лежал огромный Нью-Йорк, постукивая пальцем по перевязанной лентой коробочке, Одри никак не ждала того, что получила. Она развязала узелок, подняла маленькую голубую крышечку и увидела серебряную голубку размером с пятидесятицентовую монету.

– Вау.

Когда нет слов – это хороший знак.

Одри положила голубку на ладонь.

– Не ожидала.

А вот это еще лучше.

– Сначала хотел коату, но… – Я пожал плечами.

Она рассмеялась.

– Спасибо.

Несколькими месяцами раньше я нашел в Интернете фотографию летящего голубя. Расправив крылья, он то ли садился, то ли взлетал. Я связался с ювелиром в Джексонвилле, Хью Харби, делающим вещи на заказ. Когда-то в студенческие годы Хью занимался водными лыжами, но после окончания колледжа понял, что хотя его и привлекает все, что блестит, обрабатывать металл и камень ему нравится больше, чем резать воду. Оказалось, что первое получается у него не хуже второго. Мое предложение Хью воспринял как вызов, да и сама идея показалась ему заманчивой. Над подарком для Одри мы работали вместе, и результат даже превзошел наши ожидания элегантностью и точностью деталей.

Я убрал ей за ухо прядь волос.

– Такая только одна.

– Она прекрасна, – прошептала Одри.

– Да, прекрасна. – Я смотрел на нее не сводя глаз.

Она повернулась.

– Помоги мне.

Я застегнул цепочку у нее на шее, и она прильнула ко мне спиной.

Мы стояли, глядя через наше отражение на сияющий огнями город. Это был один из тех моментов, которые говорят сами за себя. Наши пальцы сплелись. Мы стояли так несколько минут. Потом я сказал:

– Когда серебро нагревается и расплавляется, все лишнее, нечистое, то, что называется шлаком, выжигается. Из огня выходит только лучшее. Только самое чистое. – Я махнул рукой в сторону конференц-залов. – Там, куда мы пойдем… кому-то я понравлюсь, кому-то нет, кому-то буду безразличен. Мы с тобой занимаемся этим давно и знаем, в чем суть игры. Я хочу, чтобы ты знала, во всем этом значение имеешь только ты. Не числа в контракте, не мое лицо на телеэкране, не мое имя на свитере и не какая-нибудь голая красотка, рассчитывающая застать меня одного в номере отеля.

Одри повернулась и поправила мне галстук.

– Если ты войдешь в номер и обнаружишь голую красотку, то пусть лучше это буду я.

Я кивнул.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Просто хотел напомнить тебе… нам… прежде чем начнется вся эта суета, что для меня важно только одно – мы .

Я уложил серебряную горлицу в ямочку под горлом Одри.

– Ее расправленные крылья – это и посадка, и взлет. Обещание и возможность.

По ее щеке скатилась слезинка. Она опустила голову.

– Расплакалась из-за тебя.

– Такое бывает.

Она подняла голову и улыбнулась.

– У тебя – да.

Иногда в разгар игры или, может быть, сразу после, если смотреть внимательно, то можно заметить, что мы, футболисты, делаем. Такое бывает после победы или поражения или после важного матча, но прежде всего когда кто-то отдал всего себя ради другого, оставил на поле все силы. В шлеме или без него – неважно, – парни касаются друг друга лбами. Мимолетный, секундный жест. Это не бодание, это безмолвная благодарность, когда словами нельзя передать то, что нужно выразить.

Одри прислонилась ко мне, коснулась моего лба своим и обняла за шею.

– Позови – и я прилечу, – прошептала она.


В каждом конференц-зале нас встречали улыбками, рукопожатиями и объятиями. То, путь к чему занимает порой годы, случилось быстро. Каждый из нас расписался над несколькими строчками текста и ввел по просьбе представителя банка пароли для перевода семизначных сумм на различные банковские счета. Парни не верили своим глазам. Коуч Рей за пять секунд получил больше премиальных, чем за пять лет работы в прачечных и душевых. Глядя на бумаги и числа, он не выдержал, расплакался, и испортил слезами свой новый галстук, и сказал, что купит жене новую машину – первую за всю ее жизнь. Вуда, ставшего в одно мгновенье миллионером, пробил холодный пот. Впрочем, он быстро оправился и взял в руки микрофон, в результате чего кто-то свалился на тележку с охлажденным шампанским. Вылетали пробки, растекалась пена, беспрерывно произносились тосты, и взрослые мужчины обнимались, хлопали друг друга по спине и снова плакали. У них дрожали плечи. Воздух пропитался чувствами. Одри, счастливая и довольная, наблюдала за мной, поглаживая пальцем голубку на шее.

Перед тем как вызвать лимузин, Вуд призвал всех к тишине и поднял бокал.

– За ночь, в которую сбылись все наши мечты.


Но на Гавайи я так и не улетел.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий