— Минуту, Дэйв!
— Да?
— В обеденном зале за нашим столом было место, оставленное для кого-то, кто, как предполагается, сядет на судно попозже. Это ты имелся в виду?
— Боже милостивый, нет! Кроме того, я уже на борту.
— Это я вижу. Но Серена сказала…
— Серена? — уставился на него Дэйв. — Только не говори мне, что и она здесь!
— Именно это я тебе и говорю.
— Что она-то делает в северных краях?
— Собирается навестить в Новом Орлеане подругу, которую звали Хелен Фарнсуорт. По мужу ее фамилия…
— Уэстерби? Хелен Уэстерби?
— Она и есть. Серена сказала…
— Это смешно, просто чертовски смешно. Я не имею в виду ничего особенного… но это смешно. Тем не менее Серена любит напускать тайны… просто ради удовольствия быть таинственной. Она путешествует одна, как и я?
— Не совсем. Она путешествует вместе… или, по крайней мере, в компании человека, именуемого Чарльз, или Чак, Сейлор. Сейлор . Из Филадельфии.
— Никогда не слышал о нем. Кто он такой? Чем занимается?
— Именно это я и пытался выяснить, хотя Серена сказала, что есть некая причина, по которой мы с Сейлором должны быть en rapport.[4]На связи. Здесь: познакомиться (фр). Кроме этого, они на пару постоянно откалывали номера, увиливая от каждого прямого вопроса, и я чувствовал себя словно на фехтовальной дорожке. Ты собираешься так же вести себя?
— Нет, ни за что. Я здесь, чтобы поделиться информацией.
— Можешь выкладывать. Если ты не знал, что Серена в числе пассажиров, знает ли она, что ты на борту?
— Не думаю. Я уж позаботился, чтобы это не случилось. Слушай, Джефф. Тебе я доверяю. И всегда доверял. Когда я увидел, как ты утром поднимаешься на борт…
— Да, чувствуется, что Хобарты не очень доверяют друг другу. Ты сказал, что доверяешь мне. Означает ли это, что своей собственной сестре ты не доверяешь?
Дэйв поднял руку, словно собираясь принести присягу:
— Конечно, я доверяю ей, старина! Серена тоже была в курсе дела… хотя наконец все кончилось. Понимаешь, я выполнял небольшую миссию для блага семьи. В данный момент ты можешь считать меня кем-то вроде безбилетного пассажира…
Джефф удивленно переспросил.
— Да, именно так! — с силой сказал Джефф. — Моя каюта номер 240 на офицерской палубе как раз под твоей, я один занимаю всю каюту, как и ты. Мне удалось проникнуть на борт ранним утром, до того, как обычно пускают пассажиров, надо было где-то прятаться. Но я обо всем договорился с капитаном Джошем.
— С кем?
— Капитан Джошуа Галуэй, которого все зовут капитан Джош. Вся эта пароходная линия «Гранд Байу-лайн» принадлежит Галуэям, которые из поколения в поколение ходят по этой реке.
— Капитан Джош — это такой крепко сбитый, краснолицый мужчина с широкой улыбкой?
— Да. Я взял с него клятву, что он сохранит мое пребывание на борту в полной тайне.
— И он согласился?
— Ну, он прочел мне целую лекцию; сказал, что если я хочу получать еду прямо в каюту, то должен буду сам платить за эту услугу. Но он замечательный малый, старый друг семьи, так что…
Джефф внимательно посмотрел на своего собеседника:
— Уж не под чужим ли именем? Дэйв, ради Бога! Проскользнуть на борт! Прятаться! В полной тайне! Питаться отдельно! Зачем тебе-то все эти чертовы секреты?
— Вот теперь я и думаю об этом. — Дэйв сделал глубокий вдох. — Причин к тому вообще нет. Завтра утром вы одарите меня своей благосклонностью. А тем временем я хочу повторить, что у меня есть сведения, которые я должен сообщить тебе. И вообще стоит выпить в честь твоего возвращения. Правда, несколько поздновато, но не суть важно. Спустимся в мое обиталище, и я раскупорю бутылку.
— Если там будет дрянной джин самодельной выгонки…
— Это вообще не джин. Это скотч,[5]Речь идет о шотландском виски. импортный напиток. Может, разведенный, но, по крайней мере, пить его можно. Я уже пробовал. Так что кончай спорить. Идем!
Они вышли на палубу, придерживая полы халатов, которые полоскались на ветру, и спустились по внешнему трапу на другую сторону судна.
Отдельная каюта номер 240 была пусть и поменьше, чем та, что над ней, но столь же уютна. Горели все лампы, и в их ярком свете Дэйв Хобарт выглядел осунувшимся, едва ли не больным. На прикроватном столике стояли два бокала и чаша с растаявшим льдом.
Дэйв извлек бутылку емкостью в одну пинту,[6]1 пинта в Великобритании равна 0,568 л. щедро наполнил бокалы и слегка разбавил скотч водой. Пусть этикетка и не совсем точно отображала содержимое пинты, но она не очень далеко отклонялась от истины. Оба закурили по сигарете и устроились в креслах.
— Джефф, — с тем же напором, что и раньше, начал Дэйв, — насколько ты знаком с историей моей семьи?
— Не очень хорошо. Я слышал о ней в общем и целом, но практически без подробностей.
— Так я и думал. Кое-кто мог бы подумать, что ты, страстный поклонник истории, раскопал жуткий роман рядом со своим домом.
— Я ничего не раскапывал… и думаю, именно потому , что рядом с домом.
— Честное признание. Но очень важно, чтобы ты услышал подробности… точнее, то, что нам сейчас известно. Я хочу провести тебя по длинному пути протяженностью примерно три четверти столетия в год 1860-й. В том году родился мой отец, а бабушка умерла при родах. Мой дедушка, которого все звали коммодор Хобарт, из военно-морского флота Конфедерации…
— Ты хочешь сказать, что он не стал его командующим, потому что официально эти военно-морские силы в то время еще не существовали?
— Верно! — Дэйв сделал глоток, поставил свой бокал и взмахнул сигаретой. — Фитцхью Хобарт родился 31 октября 1827 года и умер в конце 1903-го, когда ему минуло семьдесят шесть. Я очень плохо помню его.
— Многие вспоминают его как отважного капитана «Луизианы», рейдера[7]Рейдер — военный корабль, выполняющий самостоятельные боевые действия. конфедератов, или как бородатого патриарха, каким он изображен на портрете. Летом 1860 года ему было тридцать три года. Он уже десять месяцев был женат на датчанке Ингрид Де Меза и, хотя безумно обожал все, что было связано с морем, стал коммодором только яхт-клуба «Дельта». Но тем летом, ничего не зная ни о рождении сына, ни о смерти жены, один из самых больших романтиков мира отправился в путь за своей мечтой. На собственной шхуне он пустился искать сокровище, затонувшее у Багамских островов.
— Вот это самое интересное, Дэйв. Он нашел его?
— Нашел. Сомнений быть не может.
Дэйв вскочил.
— Ты меня знаешь, Джефф: я совершенно никчемная личность. Во времена своей бурной юности мне казалось, что я хочу писать. Того же хотел и ты. Ты добился своего, я же понял, что этого никогда не будет. Но что касается семейной истории, я в самом деле собрал все факты, тщательно и продуманно, словно собирался работать с ними, но на этом все и закончилось.
— В далеком семнадцатом столетии, — продолжил он, — пятнадцать испанских галеонов, груженных сокровищами, направились из Южной Америки в родной порт Кадис, но попали в шторм, потерпели крушение и затонули у Амброджианских рифов у самой оконечности Багамов, которые в то время считались территорией Британии. Груз их состоял главным образом из золотых слитков в форме брусков. Кроме того, в трюмах были пряности и драгоценные камни. Некий английский авантюрист нашел часть добычи — но очень малую часть. Моему дедушке досталось куда больше. Но основная масса этих сокровищ, стоимость которых равняется примерно девяноста миллионам долларов, вплоть до сегодняшнего дня так и не была найдена. Ты следишь за моим рассказом?
— И очень внимательно.
— Старый Фитцхью был чертовски изобретателен, это доказывает вся его карьера. Может быть, подводная экспедиция девятнадцатого века кажется нам слишком неумелой, грубой попыткой. Это ошибка. Жюль Верн написал свои «Двадцать тысяч лье под водой» в 1870 году. И если ты внимательно читал эту книгу, то обнаружил, что шестьдесят с лишним лет назад все их подводное снаряжение — костюмы из брезента и резины, металлические шлемы для подачи воздуха сверху — всего лишь упрощенные варианты того, что мы имеем сегодня.
В те времена авантюристы действовали с пиратской лихостью. Если бы мой достопочтенный дедушка сообщил о своем открытии британским властям, он получил бы лишь малую часть своей находки. Но он никому ничего не сообщал. Даже не заикнулся. Он так тихо и незаметно, так тайно ушел в море и вернулся, что власти никогда и не узнали, что он искал сокровище, тем более о том, что нашел его. Так что он и его команда с добычей триумфально вернулись домой. Мы-то знали, что ему все удалось. Пряности… это, так сказать, куча денег…
— Я понимаю, что такое пряности. Ну и дальше?
Дэйв многозначительно усмехнулся:
— Пряности и драгоценности он тайно продал, выручив, сколько за них дали. Золото спрятал, и так мастерски, что никто не смог прибрать его к рукам. Где он спрятал такое количество золота, как он мог провернуть все это и остаться незамеченным… над всем этим размышляли головы и поумнее моей. Вот то, давний мой друг, что мы доподлинно знаем.
— Ладно, но как это стало известно?
— Из записей, оставленных коммодором, — сказал Дэйв, принявшись мерить шагами каюту, — и из того, что он рассказывал моему отцу. Есть кое-какие ключи к проблеме, которые сейчас нет необходимости объяснять… Эта история имеет две части, в чем ты убедишься. И вот в некоей точке они расходятся, прежде чем снова объединиться. В те дни у семьи было довольно много деловых интересов. Они отнюдь не волновали Фитцхью, который терпеть не мог бизнес и сказал, что не будет заниматься им. Тем не менее, справлялся он неплохо. Среди деловых забот была большая плантация сахарного тростника в пятнадцати или шестнадцати милях вверх по реке. Ты, скорее всего, слышал, что мы находимся в отдаленном родстве с Норманнами, английской семьей из Делис?
— Да, доходили какие-то слухи.
— Оставь свой сарказм, старина! Фитцхью сам купил эту плантацию, тоже тайным образом, прежде чем отправиться на поиски сокровищ. Но вот растить сахарный тростник он не собирался. В конце 1850-х небогатый младший сын клана Делисов вместе с женой эмигрировал из Англии. Фитцхью поручил им стать хозяином и хозяйкой плантации и поселил их в большом доме с колоннами, в котором теперь только пыль. Хотя мой почтенный предок владел и продолжал владеть этими местами, он позволял всем думать, что настоящим владельцем был Артур Делис.
— А затем пришла Большая ссора шестьдесят первого — шестьдесят пятого годов.[8]Имеется в виду Гражданская война 1861–1865 гг.
— Очень важно упомянуть, что в то время у Фитцхью Хобарта, который вскоре стал капитаном Хобартом, а потом коммодором Хобартом, было два лучших друга. Один так и остался таковым, а второй — нет. Тот, что остался другом, был тем самым дедушкой, в честь которого ты и назван: полковник Джеффри Колдуэлл из 4-го Луизианского. — Дэйв перестал мерить шагами каюту. — Хотя дай мне подумать, Джефф! Ты ведь и сам нес службу в пехоте во время последней Великой войны?
— Нес службу — это слишком сильно сказано: я никогда не приближался к передовой. Меня ранило, когда я был младшим лейтенантом в 18-м Коннектикутском.
Дэйв задумался на минуту.
— Оказалось, что у меня очень плохое сердце, — сообщил он, — и это не позволило мне пойти во флот! Впрочем, не важно, вернемся к старым теням. Второй друг Фитцхью, который недолго оставался таковым, финансовый гений Бернард Динсмор, был на семь или восемь лет старше его. Между ними начались трения, которые перешли в открытую вражду. Фитцхью называл его проклятым предателем, подпевалой янки и советовал ему убираться на Север к своим гребаным друзьям.
Он так никогда и не простил его. Мой отец, который тогда был ребенком, позже предпринял кое-какие шаги, чтобы разобраться в причинах этой ссоры. Отец всегда говорил, что в истории с Динсмором друзья были не правы, что надо обязательно восстановить истину. Бернард Динсмор был проницательным бизнесменом, он просто хотел, чтобы Юг забыл войну. Но из-за этого у него начались такие неприятности, что ему пришлось перебраться на Север. Здесь он сделал бы себе состояние, если бы не присоединился к янки. Единственный живой родственник Бернарда — его внук, который значительно старше всех нас: Хорас Динсмор, ханжа-священник из Бостона с кислой физиономией.
Дэйв снова зашагал по каюте.
— Скоро ты сам убедишься, Джефф, как сегодня все это действует на нас. Военные бури прокатились по этой земле, поломав жизни многих конфедератов, но Хобарты не пострадали. Горькие воспоминания ныне забыты, хотя кое-кто все еще сетует по поводу поведения юнионистов в Джорджии в шестьдесят четвертом. В Новом Орлеане они сидели у нас на шеях с шестьдесят второго до семьдесят седьмого, когда выставили последних саквояжников.
Судьба Хобарта повисла на волоске, когда Спунс Батлер,[9]Спунс, Батлер — генерал армии США, командовал оккупационными войсками северян в Новом Орлеане; прозвище Ложка получил потому, что, по слухам, украл серебряные ложки в доме, который занимал. командир федеральных сил, решил прибрать к рукам дом на плантации, что лежала выше по течению. Понятия не имею, почему им захотелось иметь дом, расположенный так далеко от города, но в те времена Спунс хотел иметь все, что попадалось ему на глаза, включая серебряные ложки. Знай они, что это место принадлежит Фитцхью, который причинил немало неприятностей кораблям Союза!.. Но Артур Делис поклялся, что плантация его собственная, и, может быть, в то время Артур сам верил в это.
«Я британский подданный! — искренне сказал он. — Если вы не хотите вызвать международный инцидент, сэр, вам стоит держаться подальше от моей собственности». Спунс подумал и решил, что, пожалуй, так будет лучше.
К тому времени вернулся и коммодор Хобарт. Но не на плантацию, где прежде жил с моей бабушкой: может, он предполагал, что какие-то саквояжники прибрали ее. Джефф, ну почему мы думаем, что люди с бородами бесчувственны? Он никогда больше не женился, лелеял память о жене. Его сына, которого он в честь жены назвал Харальдом, пока он не подрос для жизни в пансионе, воспитывала няня. Фитцхью снял меблированные комнаты в Гарден-Дистрикт, где в течение многих лет и был его дом.
Артур Делис и миссис Делис умерли от эпидемии лихорадки в конце восемьсот семидесятых. Когда убрался последний саквояжник, мой предок продал плантацию и нашел надежное место для вложения полученной немалой суммы. Весной 1882 года, в солидном возрасте пятидесяти четырех лет, он отправился за границу — в Англию, где когда-то провел медовый месяц. Поездка эта была частично сентиментальным паломничеством, а частично — ответом на приглашение главы семьи Делис в Линкольншир, в поместье Делис-Холл.
Оно стояло в болотистой местности: сельская усадьба шестнадцатого века, времен Тюдоров, — темно-красный кирпич, много окон и на каменном портике над парадным входом вырезанная дата «1560». Но у родственников старины Делиса, некогда преуспевающих, начались тяжелые времена, и они решили продать дом. И тут Фитцхью пришла в голову очередная романтическая идея.
Он уже купил большой участок за пределами Нового Орлеана, выше по реке, слишком близко к городу, намереваясь построить дом, где собирался провести последние годы жизни. Но теперь он сделал лучший выбор. Он решил купить Делис-Холл, разобрать его, перевезти и снова собрать рядом с Миссисипи.
Что он и сделал. Если не считать газовых светильников для современного освещения (хотя уже шли разговоры об электрическом свете, с ним еще никто не имел дела) и кое-каких усовершенствований типа новейших ванн, дом со всей своей трехсотлетней историей не претерпел никаких изменений. Он стоит себе с высокими окнами и каминными трубами, каким его тысячи раз видели в прошлом.
Джефф курил одну сигарету за другой.
— Я не хотел прерывать тебя, Дэйв… — сказал он.
— Тогда почему же прерываешь?
— Потому что я не понимаю!
— Ради бога, чего ты не понимаешь?
Джефф встал и оказался лицом к другу.
— Семейная история просто восхитительна; во всяком случае, для человека с моим складом мышления. Но какое отношение она имеет к сегодняшней ситуации?
— А?
— Дэйв, ты дергаешься, как драный кот, и вообще ведешь себя как преступник в розыске. Ты говоришь, что грядет расплата и скоро что-то случится… плохое или опасное. Что такого ты обнаружил в жизни коммодора или твоего отца, что может угрожать тебе сегодня?
— Да все, что угодно! Ты этого не видишь?
— Нет. И это не все.
— Если ты замолчишь и дашь мне перейти к сути, — жалобно сказал Дэйв, — может, ты и увидишь. Пока ты ничего не понимаешь. Хорошо! Если я пообещаю тебе доказать, что не сгущаю краски, ты дашь мне, наконец, возможность закончить рассказ?
— Конечно. Я вовсе не имел в виду…
Дэйв великодушно отмахнулся.
— Хотя это правда, что мой отец почти не имел к этому дому отношения, я лучше упомяну и его. Ему было всего лишь двадцать с небольшим, когда сюда перевезли особняк, и он видел, как рабочие под руководством коммодора вносили небольшие изменения. Мой отец учился на инженера, но так и не окончил Массачусетский технологический. На момент смерти коммодора, да и значительно позже он, главным образом, помогал вести финансовые дела. Четыре года спустя после того, как старик отдал концы, мои отец и мать испугались, что им придется ремонтировать Холл. Не забывай, что сырой климат губительно действует на старые кирпичи и дерево. Но архитектор, с которым они посоветовались, сказал, что в этом не будет необходимости: любое здание, которое выстояло на болотистых землях Англии, выдержит и климат Луизианы. Поэтому мои родители под наблюдением архитектора лишь провели электрическое освещение.
— Это тоже имеет значение?
— И самое прямое. Не забывай о спрятанном сокровище Фитцхью.
Тут Дэйв подошел к двери, ведущей на палубу, открыл ее, выглянул наружу, бесшумно прикрыл и вернулся на место.
— Это строение, — продолжил он, — никогда не выглядело странным или неуместным на новом месте, как могло бы показаться. Оно выглядело старым — оно и есть старое. Оно словно предназначено рождать легенды. Как только коммодор в 1883 году закончил работы по его переводу, поползли слухи, которые ты должен был слышать, потому что их многие слышали. Шептались, что в Делис-Холл есть тайная комната, скрытое помещение, в котором мой благородный предок и спрятал испанское золото. Рассказывают ли такие истории о каком-нибудь шотландском замке?
— Да, о Глемис-Кастл. Но он представляет собой огромное строение, в котором можно спрятать все, что угодно. Признаю, что Делис-Холл тоже велик, тем не менее…
— Не трать красноречие, Джефф. Я согласен. Другая версия говорит, что там нет такой «комнаты» в техническом смысле слова, но золото может храниться между стенами.
— Подожди-ка минуту! Как ты мне рассказал, коммодор нашел свое золото за более чем два десятилетия перед тем, как на глаза ему попался Делис-Холл. Если он решил перетащить дом в то или иное место, где же он все эти двадцать два года хранил золото?
— Не знаю, и это не важно. Наша тема — Делис-Холл, вот и давай придерживаться ее. Так вот, ни за какими стенами золото не скрывалось. Я могу это засвидетельствовать.
— Каким образом?
Возбуждение Дэйва росло одновременно с его нервозностью.
— Рабочие, — ответил он, — пробивали стены, когда тянули электрическую и телефонную проводку. И тот архитектор настолько заинтересовался легендами, что все контролировал. Тогда мне было всего двенадцать лет, а Серене и того меньше. Разумеется, и мой отец, и архитектор скрывали, о чем они там перешептываются. Но у маленьких ищеек большие глаза и уши. Я все проверил. Можешь обойтись без моих клятв. Тот архитектор еще жив и крепок. Почему бы не спросить его? Между стенами ничего не было. В то же время… — Дэйв многозначительно поднял указательный палец, — это чертово золото должно быть где-то в доме!
— Уверен?
— Абсолютно. Коммодор оставил записки в большом гроссбухе, который называл своим вахтенным журналом. Теперь мы можем его просмотреть. Кроме того, он говорил с моим отцом, который долгое время спустя поговорил и со мной.
— Значит, золотые слитки в виде брусков? Так сколько было золота?
— Все в этих записках приводится очень приблизительно. Я поинтересовался у своего приятеля из банка «Плейнтерс и Саусерн», задав ему гипотетический вопрос о запасах американского золота, о том, сколько может весить такой слиток и какова его стоимость. По его подсчетам, она могла равняться тремстам тысячам долларов.
— Так много золота?
— Именно, и я не шучу! «Оно здесь, — сказал как-то старик моему отцу, и он имел в виду, что оно в нашем доме. — Оно не захоронено, и, вероятно, в каком-то смысле оно даже не скрыто. Оно прямо на виду… когда ты знаешь, как смотреть на него».
— То есть он не сказал: «Когда ты знаешь, куда смотреть на него»? Он сказал: «Когда ты знаешь, как смотреть на него»?
— Его доподлинные слова. С ума сойти!
— Более того. Это просто неестественно! — Джефф уставился на него. — Дэйв, ты понимаешь своего собственного дедушку? Мы должны как-то разобраться в этом сочетании черствости с сентиментальностью, что, похоже, вообще было свойственно его поколению. Но ведь он оставил твоим родителям какое-то состояние, не так ли? Если он законсервировал сокровище в потайном месте, которое вовсе не является таковым, почему он не рассказал о нем?
Дэйв с важным видом сложил руки, засунув большие пальцы под мышки.
— Я склонен думать, что этому старому черту с его изобретательностью нравилось дразнить окружающих.
— А если предположить, что все это время он водил окружающих за нос?
— Нет, Джефф. Дед не мог врать. Судя по всем рассказам о нем, он никогда не врал, хотя порой, говоря в общем-то правду, делал какие-то несусветные заявления… например, с искренним видом рассказывал какую-нибудь таинственную историю. Ты же перечитал массу книг о тайнах, да?
— Я и сейчас их читаю.
— Да, моему отцу они тоже нравились. Понимаешь, похоже, старому коммодору никогда не приходило в голову, что нашей семье может понадобиться это золото. Конечно, сейчас мы, строго говоря, в нем не нуждаемся, но какое было бы торжество, разгадай кто-то эту загадку!
— Думаю, что в этой истории есть и другие загадки, Дэйв, иначе твой дедушка вел бы себя совершенно по-другому. Да и твое поведение мне кажется странным не меньше, чем его.
— Мое поведение?
— Да, твое.
— Ты сказал, что объяснишь все несуразности, которые откровенно действуют тебе на нервы, и все станет ясно. Но пока ты ничего не объяснил!
— Ну, не знаю… Ведь должна же быть какая-то причина, не так ли, почему Делис-Холл был назван Смертельным, Дедли-Холл?
Джефф вскочил со стула:
— А вот тут остановись! Можешь нести любую ахинею, которая тебе нравится, но мне это неинтересно!
— О господи, что теперь-то пришло тебе в голову?
— То, что давно было в ней. Есть книга о самых красивых усадебных домах Англии, Дэйв, и одна глава в ней посвящена Делис-Холл до того, как его перевезли. Как историк-любитель, я сам могу тебе рассказать кое-что об этом строении и о семье Делис.
— И что?
— Ваши родственники Делисы, которые построили свой дом через два года после восшествия на престол королевы Елизаветы, считались представителями почтенного старого рода. Кроме того, они были здравомыслящими и некичливыми людьми: обычные протестанты, прихожане англиканской церкви Генриха VIII. И прежде и после они избегали ссор религиозных или политических. Каким-то чудом они ухитрились оставаться нейтральными даже во время гражданской войны в Англии. Их частная жизнь была столь же скромной. Никаких убийств, дуэлей и несчастных любовных историй с самоубийствами.
— Предполагаешь, что ты сможешь это объяснить.
— Делис-Холл получил свое второе мрачное название еще в Англии. Это имя было ему дано в силу нашей естественной привычки забавляться с языком, элементарное чувство юмора заставило кого-то увидеть некоторое сходство слов «делис» и «дедли — смертельный». Эти названия не имеют никакого отношения к тому, что здесь происходило… потому что ничего подобного и не происходило. Разве когда-нибудь его называли мрачным, зловещим… или у него была дурная репутация?
— Может, в Англии и не называли. Но…
— Дальше, — продолжал настаивать Джефф. — Относится ли все ранее сказанное к его истории уже в этих местах? Где не может идти речь о древности, как ты сам заметил…
— И где нет никаких давних страхов и ужасов, что правда. Да ну ее к черту, эту историю, Джефф!..
— И все же — можешь ли ты назвать хоть один мрачный факт в его истории? Случалось ли в нем хоть какое-то насилие?
— Да, было раз! — взорвался Дэйв. — Разве ты забыл, что произошло в тот вечер осени 1910 года, когда нас с тобой отправили из дома на первый семестр подготовительной школы?
— Если ты имеешь в виду друга семьи, который свалился с лестницы в главном холле и сломал себе шею, это печальное событие не имеет отношения к насилию, о котором мы говорим. И оно почти не привлекло общего внимания. Лестница была из надежного дуба, но ступеньки со временем истерлись, и на них можно было поскользнуться. Гость, который был пьян или просто небрежен…
— Ты ошибаешься, старина!
— Что значит ошибаюсь?
Дэйв стал загибать пальцы.
— Во-первых, ты не можешь называть Тэда Питерса другом семьи. У него всего лишь были какие-то мелкие деловые сделки с моим отцом. Во-вторых, ему никогда не была свойственна небрежность и он не мог быть пьяным: он вообще не пил. Строго говоря, Тэд Питерс был известным атлетом и обладал прекрасным чувством равновесия. Так что, как видишь, Джефф…
Внезапно Дэйв застыл и уставился на двери. Но тут же рванулся к ним и распахнул настежь. Сделав длинный шаг через порог, он остановился, повернулся налево и замер, глядя в коридор, что тянулся по всей длине палубы.
— Боже милостивый! — пробормотал он.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления