ReadManga MintManga DoramaTV LibreBook FindAnime SelfManga SelfLib MoSe GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Дело по обвинению
Глава 11

В пятницу, за три дня до начала процесса, Хэнк с лицом, по-прежнему заклеенным пластырем, хотя его уже выписали из больницы, сидел у себя в кабинете. Раздался телефонный звонок.

– Мистер Белл, говорит лейтенант Канотти из криминалистической лаборатории. Заключение готово.

– Заключение? Какое заключение?

– Относительно ножей. Мы подвергли их самому тщательному анализу. Хороших отпечатков пальцев на них не оказалось – стерлись, пока с ними возилась эта Руджелло. Но кое-что другое оказалось очень интересным. По крайней мере, мне так кажется.

– Что же именно?

– Сами увидите. Я сейчас высылаю вам копию заключения вместе с ножами. Надеюсь, это не испортит вам вашей речи, мистер Белл!

– Что вы хотите сказать?

– Почитайте заключение. Как я уже сказал, оно небезынтересно.

– Хорошо, прочту.

– Ну так договорились. Всего хорошего, мистер Белл. Едва Хэнк положил трубку, как телефон вновь зазвонил.

– Алло?

– Белл? Говорит лейтенант Ганнисон из двадцать седьмого отделения. У меня есть для вас кое-что интересное. Вы можете сейчас заглянуть ко мне? Я хотел бы, чтобы вы поговорили с одним человеком.

– О чем?

– Это имеет отношение к делу Морреза.

– Я сейчас очень занят. Может быть во второй половине дня?

– Я буду у себя до вечера. Приходите, когда сможете. Вам нужно поговорить с этим человеком.

– Хорошо. До вечера, – сказал Хэнк и повесил трубку.

Заключение лаборатории принесли только в половине третьего. Хэнк, который как раз укладывал документы в портфель перед уходом, сунул его туда вместе с остальными бумагами, а запечатанные в пакет ножи запер в ящике письменного стола и отдал посыльному расписку. Он собирался зайти к Ганнисону, а оттуда отправиться прямо домой и окончательно отшлифовать все моменты обвинения, перед тем как начать в понедельник отбор присяжных.

До полицейского участка он добрался только в четвертом часу. В коридоре второго этажа его остановил полицейский без мундира – под мышкой у него виднелась кобура пистолета тридцать третьего калибра.

– Чем могу помочь, сэр? – спросил он.

– Мне нужен лейтенант Ганнисон, – ответил Хэнк.

– Он сейчас занят. Может быть поговорите с кем другим?

– Ганнисон позвонил мне сегодня утром и попросил меня зайти. Я из прокуратуры.

– Ваша фамилия Белл?

– Да.

– Здравствуйте! Моя фамилия Левин. Проходите сюда и садитесь. Я сейчас доложу лейтенанту, что вы пришли.

Хэнк прошел за перегородку и сел у одного из столов. Из кабинета сразу же вышел Ганнисон.

– Мистер Белл? – спросил он.

– Да. Здравствуйте.

– Я лейтенант Ганнисон. У вас есть несколько свободных минут?

– Да, конечно. А в чем дело?

– У меня сегодня утром был один посетитель. Восемнадцатилетний парнишка по имени Доминик Саварез. Улавливаете?

– Боюсь, что не совсем.

– Такая же сявка, как и все они. Но, кроме того, он вожак «альбатросов», по прозвищу Великий Дом.

– Ах да, я слышал о нем.

– Ну так вот. Он сообщил мне кое-что интересное и я хотел бы, чтобы вы послушали его самого. Если у вас есть несколько свободных минут, я знаю, где его можно найти.

– Времени у меня много.

– Прекрасно. Дайте я возьму шляпу.

Когда они шли по Гарлему, Хэнк заметил, что лицо Ричарда Ганнисона выражает привычную мрачную брезгливость. Словно его карман был набит отбросами, но вместо того, чтобы швырнуть их в ближайшую помойку, он предпочитал стоически и злобно терпеть вонь.

– Гарлем! – сказал он наконец. – Чудное местечко, а? Я проторчал на этом паршивом участке двадцать четыре года. Нет, вы только посмотрите на них.

– Люди как люди.

– Это потому, что вы их не знаете. Все они воры, все до единого. Или торговцы живым товаром. Или шлюхи, шулера, наркоманы. Гарлемских наркотиков хватило бы всему миру на ближайшие десять лет.

– В таком случае, почему же вы ничего не предпримите?

– Еще как предпринимаем! Да и группа по борьбе с наркотиками тоже не дремлет! Но у нас просто не хватает людей. И вот что, мистер Белл: я не знаю случая, чтобы полицейский брал взятки от торговцев наркотиками. Это чистая правда. Я ведь не стану отрицать, что у нас в Нью-Йорке всегда можно уладить любое дело – включая и убийство. А вот наркотики – нет. На это ни один полицейский не пойдет. Так что мы не сидим сложа руки. Но у нас просто не хватает людей. Вы знаете, сколько народу живет в нашем районе? Десятки тысяч! А в двадцать седьмом участке только сто восемьдесят пять полицейских да восемнадцать сыщиков. И от них ждут, чтобы они помешали этим ордам резать друг друга, одурманиваться наркотиками, взламывать квартиры, скупать краденое, сводничать и заниматься проституцией! Это же невозможно! Да будь у нас достаточно полицейских, от этих банд и следа бы не осталось. Мы задали бы таким ребятам жару, посмей они только взглянуть на кого-нибудь косо! Хорошая взбучка дубинкой и половина из них сразу бы исправилась.

– Возможно, сказал Хэнк.

– Тут не может быть никаких «возможно». Эти ребята все поголовно мразь, сявки. А я еще не встречал сявку, которая не распустила бы нюни, если ее разок стукнуть. – Помолчав, он добавил: – Мы идем в бильярдный зал на Второй авеню. Дом наверняка там околачивается.

– Следовательно, вы считаете, – сказал Хэнк, – что стоит нам только взяться за дубинку – и с детской преступностью будет покончено?

– Вот именно. Не нянчиться с ними больше, а задать им хорошенько. С каких это пор психиатры стали решать, что хорошо и что плохо? Преступник – это преступник! У нас хватает психов в сумасшедших домах и нечего каждого вора оправдывать, что он, дескать, неуравновешенная личность! Все мы неуравновешенные – и вы и я. Все мы свихнувшиеся, каждый на свой лад, но это не мешает нам уважать законы. Разбить им всем башки – вот единственный выход! Если какая-нибудь мразь позволит себе лишнее – под замок его и вся недолга. – Через несколько минут Ганнисон вновь заговорил: – Ну, мы пришли. Сейчас вы познакомитесь еще с одной мразью – его следовало бы засадить, когда ему стукнуло шесть лет.

Доминика они увидели за бильярдным столом у задней стенки зала. Он молча кивнул лейтенанту, составил пирамидку и разбил, но неудачно. Оглянувшись, сказал:

– Дерьмовый удар!

– Это прокурор, Дом, – объяснил Ганнисон. – Он хочет с тобой поговорить. Хочет послушать то, о чем ты рассказал мне.

– Да? – Дом посмотрел Хэнку в лицо. – Вас как будто избили, мистер Белл? – спросил он.

– Не умничай, мразь ты этакая, – вмешался Ганнисон. – Ты же читаешь газеты. Расскажи-ка лучше мистеру Беллу все то, о чем рассказал мне.

– Ладно, – сказал Дом.

Он был очень невысок, зато плечи у него были широкие, а шея – толстая. От него веяло бычьей силой. И хотя в ухе у него блестела золотая серьга, она не придавала женственности его лицу. И каковы бы ни были его слабости (например, он очень плохо играл на бильярде), в нем чувствовались качества, необходимые вожаку. В присутствии лейтенанта полиции и прокурора он продолжал гонять шары с невозмутимостью нефтяного магната, принимающего гостей в своем калифорнийском имении. Промахнувшись по двум шарам подряд, он внимательно осмотрел кий, сказал: «Ну, так и есть, кривой!» и, подойдя к стойке, взял новый. Неторопливо вернувшись к столу, сказал:

– Так значит, вы тоже хотите послушать?

– Да, – ответил Хэнк.

– М-м, – произнес Дом, снова ударил по шару и опять промахнулся. Новый кий, видимо, не улучшил его игру.

– Вы знаете, кто я? – спросил он. – Я Великий Дом. – Помолчав, добавил: – Пятый шар в боковую! – И снова промахнулся. – Стол покосился, – сказал он. – Да и пол неровный.

– Я слышал о вас, – сказал Хэнк.

– Обо мне все слышали. Мое имя было в газетах шестнадцать раз.

Он вытер нос указательным пальцем, присел, рассчитывая очередной удар, сказал «восьмой в угол» – ударил и промахнулся.

– Вы знаете, почему меня называют Великий? – спросил он, выпрямляясь.

– Ладно, оставь эти шуточки, – перебил Ганнисон. – Мистер Белл человек занятой.

– Меня называют Великий, потому что я мозгляк, – сказал он и засмеялся. – Но все знают, что тому, кто назовет меня мозгляком, не жить. – Он снова засмеялся. – Да, не жить. Вот поэтому меня и называют Великим.

– Ты тертый калач, – саркастически сказал Ганнисон. – Расскажи мистеру Беллу свою историю, пока я не сломал кий об твою голову!

– Знаете, мистер Белл, ребята, которых вы хотите отправить на электрический стул, очень хорошие ребята.

– Они совершили убийство, – сказал Хэнк.

Дом пожал плечами:

– Очень хорошие ребята часто убивали – в истории об этом полно. Вот на войне, чем больше людей вы убиваете, тем больше получаете за это медалей. От этого вы же не становитесь хуже?

– А почему вы считаете, что именно эти три мальчика – хорошие ребята?

– Потому что у них есть мужество, – сказал Дом. – На них можно положиться. Такие не станут увиливать, когда надо драться с другим клубом. Все они ребята что надо.

– А Дэнни Ди Паче – «альбатрос»?

– Нет. Дэнни в наш клуб не вступал. – Он внимательно посмотрел на стол, сказал «двенадцатый в угол!» – и промахнулся. – Дэнни у нас в клубе не состоял. Но, когда мы дрались, он всегда был с нами. Он нас никогда не подводил. Можете поверить мне, он парень хороший.

– Который вместе с двумя другими хорошими парнями убил Рафаэля Морреза?

– А может Морреза стоило убить! – заметил Дом. – Что он, по-вашему, ангелом, что ли, был?

– Он был слепой, – сказал Хэнк.

– Ну и что? Раз он слепой, так он, по-вашему, ангел?

– Давай рассказывай, – сказал Ганнисон. – Не можем же мы прохлаждаться тут весь день.

– Ну, ладно, ладно! – сказал Дом и положил кий. – Это было весной. Ребята из нашего клуба путались с испанской девчонкой. Ну и «всадники» пронюхали об этом. Девчонка эта им была до лампочки. Но тут они, конечно, не стерпели. И мы встретились – я и Фрэнки, Дьябло и Гаргантюа. Потому что у нас как раз было перемирие. Мы же не все время деремся. Что нам, делать больше нечего, что ли?

– Ну а дальше?

– Мы стали договариваться, где и когда будем драться, только никак не могли договориться и постановили встретиться с ними еще раз на другой вечер и обсудить все заново. Но только этим испанцам нельзя ни в чем доверять, они все такие, что родную мать избить недорого возьмут. Ну и в тот же самый вечер, сразу после встречи, то есть когда еще ничего не было решено, где будет драка, в тот же самый вечер...

* * *

Теплый весенний вечер в Гарлеме. На крыльце дома сидят семеро «альбатросов»: Великий Дом, Дьябло, Бэсама, Ловкач, Рирдон, Апосто и Кончо. Вместе с ними на крыльце сидит и Дэнни Ди Паче. Ребята пускают по кругу бутылку дешевого вина. Сидящие рядом девушки от вина отказываются, но не потому, что вообще не пьют, а только потому, что не хотят пить у всех на глазах. Кроме того, девушки в этот вечер держатся очень холодно: они знают, что ребята собираются драться со «всадниками» и знают, почему. В особенности оскорблена Кэрол, потому что Дьябло считается ее постоянным другом, а, насколько ей известно, Дьябло тоже не держался в стороне от этой испанской твари. Она не разговаривает с Дьябло с тех пор, как узнала про это. Остальные девушки берут пример с нее. Ребята держатся так же холодно, а бутылка помогает им успешно игнорировать девушек. Но вино, кроме того, притупляет их обычную осторожность. Собственно говоря, участника такой банды можно узнать по одному общему признаку: любой из них всегда начеку.Гуляют ли они по улице, сидят ли на крыльце или болтаются на углу –  их глаза непрерывно шарят по сторонам: ведь нападение возможно в любую секунду. А сегодня эта настороженность исчезла. Вино, которое они пьют назло девушкам, притупило их бдительность. А в Гарлеме это очень легко может привести к роковому исходу.

Внезапное нападение застает их врасплох.

Из-за угла вылетает автомобиль. Он въезжает на тротуар, едва не сбив вскочившего со ступенек Ловкача. Второй автомобиль почти настигает Кончо, бросившегося через улицу к подвалу, где, как он знает, спрятан пистолет. Дверцы автомобилей распахиваются. На тротуар выскакивают двенадцать ребят, а автомобили с ревом скрываются за углом. Большинство «всадников» вооружены. Первым это замечает Дом.

Дом. У них шпалеры! Смывайся!

Раздаются выстрелы. Полупьяные «альбатросы» скатываются с крыльца от выстрелов. К счастью, пистолеты –  всего только самоделки, рассчитанные на один выстрел. В Гарлеме нетрудно обзавестись настоящим оружием, в арсенале «всадников» имеется три пистолета тридцать восьмого калибра. В этот вечер, однако, по некоторым причинам, –  в частности, потому, что повод к этой ссоре весьма сомнителен, –  они выбрали оружие, которое в Гарлеме считается давно устаревшим. Вероятно, они вообще не собираются наносить противнику серьезный урон. И напали вот так исподтишка только для того, чтобы избежать назревающей драки, поскольку драка из-за девчонки –  общеизвестной шлюхи –  удовольствие бессмысленное и дорогое.

Однако самоделки отнюдь не игрушки. Пули двадцать второго калибра, которыми их заряжают, могут убить человека точно так же, как из настоящих пистолетов.

Одна из этих пуль попадает в ногу Дому. Он падает на мостовую и ползет к подвалу. К нему подбегают Башня Рирдон и Дэнни Ди Паче, хватают его за руки и волокут к подвалу дома на углу. Выстрелы затихают: самоделки были только у восьмерых «всадников» и семеро уже успели выпалить свой единственный заряд. Последний стреляет не целясь и все двенадцать бросаются за угол, пробегая мимо того места, где притаились Дом, Башня и Дэнни.

Дом. Сволочи! Выродки японские!

Дэнни. Тише! Они нас услышат!

Дом. Как ты думаешь, я потеряю ногу? Господи, неужели я останусь без ноги?

Башня. Да тише ты! Заткнись, ради бога!

Дэнни. Что они там делают?

Башня. Остановились на углу.

Дэнни. Что это? Слушайте!

Они прислушиваются.

Башня. Сирена! Полицейские!

Дэнни. Здорово! У них же у всех шпалеры. Тут им и...

Башня. Погоди-ка. Вон смотри!

Все трое смотрят в указанном направлении. «Всадники» остановились на углу. Там в распахнутой куртке стоит Рафаэль Моррез. Один за другим «всадники» быстро отдают ему самоделки, и слепой уверенно и быстро прячет их под курткой и за широким поясом. Последним отдает компрометирующее оружие Фрэнки Анарилес. Остальные «всадники» уже разбежались по двое и по трое.

Фрэнки (хлопая его по плечу). Молодец, Ральфи!

Он убегает. Рафаэль Моррез застегивает куртку и, постукивая тростью по тротуару, идет вперед. Рядом останавливается полицейская машина.

Первый патрульный. Эй, ты! Иди-ка сюда!

Моррез оборачивается. Первый патрульный уже собирается вылезти из машины, но второй останавливает его.

Второй патрульный. Все в порядке, Чарли. Этот не из них. Он слепой. Я его уже несколько раз видел.

Полицейская машина отъезжает. Моррез ускоряет шаги, и его тросточка стучит по тротуару, пока он быстро идет по длинной улице к испанскому Гарлему.

* * *

– Понимаете? – спросил Дом. – Он был у них хранителем оружия. Они отдали ему шпалеры и он преспокойно ушел. Если бы их схватили, они вышли бы чистенькими. Сами видите, что Рафаэль Моррез не был ангелом.

– Потому что в одной из драк он спрятал их оружие? – спросил Хэнк.

– В одной из драк? Да что вы, не понимаете, что ли, мистер Белл? Он был полноправным членом их проклятой банды.

* * *

– Хэнк, – сказала Карин. – Ты нездоров?

– Нет. Я прекрасно себя чувствую, – улыбнулся он.

– Нервничаешь из-за процесса?

– Как обычно, – сказал он и вздохнул. – Пожалуй, мне хватит на сегодня. Ведь у меня есть еще суббота и воскресенье.

– Так почему же ты не кончаешь?

– Видишь ли, я получил заключение лаборатории, которое хотелось бы прочесть, – ответил он. – И... – Он пожал плечами. – Скажи, Карин...

– Что?

– Убийство... это же убийство, правда?

– Что с тобой, дорогой?

– Не обращай внимания... Это просто... Не обращай внимания.

Порывшись в портфеле, Хэнк вытащил голубую папку с лабораторным заключением. Карин наблюдала за ним. Вдруг она увидела, что он весь напрягся и принялся перечитывать заключение, водя пальцем по строчкам как начинающий. Потом покачал головой и, отодвинув кресло, принялся расхаживать по комнате.

– Может быть, пройдемся, – сказал он. – Дженни ведь вернется не скоро?

– Она отправилась на вечеринку. Бойкот, объявленный ей соседскими детьми, по-видимому, снимается.

Они вышли из дому и направились к реке. Вечер был теплый, по небу, закрывая молодой месяц, неслись темные облака. Они прошли через лесок, сели на скале, над железнодорожными путями и рекой, закурили. При свете спички она увидела его лицо – сумрачное, беспомощное, еще такое юное...

– Что случилось, Хэнк? – спросила Карин.

– В понедельник начинается процесс, – ответил он.

– Ну и?..

– У меня собраны неопровержимые доказательства предумышленного убийства. Я занимался этим целый месяц, исследуя все, что могло иметь отношение к делу. И вот сегодня... сегодня я не знаю, как мне поступить...

– Но дело ясное?

– Да... Нет. Не знаю... Нет, дело неясное. Черт бы его побрал, неясное! Карин, я узнал сегодня, что убитый сам был членом банды! Сначала я просто не мог этому поверить! Но я вызвал к себе нескольких «всадников» и допросил их. Они все как один подтвердили это. Рафаэль Моррез был членом банды и очень ценным для них. Слепота практически гарантировала ему неприкосновенность со стороны полиции.

– Что же из этого следует?

– Но где же конец, Карин? Где, черт побери, границы? Ведь ребята, которые его убили, знали, что он был членом банды. Двое из них видели его прежде! А это значит, что в вечер убийства они могли его узнать. А если так, то в этом случае выходит, что они знали о том, что он слепой, когда убивали его.

– Значит, с одной стороны, – умышленное убийство слепого, а с другой стороны, жертва, сама замешанная в преступлениях.

– Ну, конечно, кем бы ни был Моррез, это не играет никакой роли. Ведь если убивают гангстера, мы судим его убийцу. Беда в том... Карин, я больше не знаю, что правильно и что нет... Я наконец получил из полицейской лаборатории заключение относительно ножей. Карин, я же должен добиться осуждения этих ребят! Я должен доказать, что они виновны в убийстве. Над этим я и работал. Из этого предположения я и исходил, доказательства этого я и подбирал. Но потом я поговорил с ними, понял их, узнал их самих, их родителей, весь механизм этих чертовых банд, и эти улицы, эти проклятые, длинные, темные улицы... Карин! Карин!

– Милый, не надо!

– И все это разом опрокинуло мои представления о добре и зле.

– Но ведь убийство – это же зло? – сказала Карин.

– Безусловно. Но кто совершил это убийство? Кто несет за него ответственность? Да, конечно, эти ребята убили. Но разве надо рассматривать только завершающее деяние? Слишком много обстоятельств привело к этому убийству. Если эти ребята виновны, то виноваты и их родители, и весь город, и полиция – где тут конец? Где я должен остановиться? – Он помолчал. – Карин, я ведь не борец за правду!

– О том, где тебе остановиться, Хэнк, говорит закон. Ты должен думать только о законе.

– Как юрист – да. Но ведь я еще и человек! Юрист во мне не может существовать отдельно от всего остального.

– Но и убийца в каждом из этих ребят неотделим от...

– Знаю. Но что заставило их убить? Вот о чем я говорю! Они убили, это правда, но разве это обязательно делает их убийцами?

– Ты начинаешь играть словами, Хэнк. Если они убили, значит они виновны в убийстве. И это все, о чем ты должен помнить.

– А сама ты веришь в это, Карин?

– Я стараюсь тебе помочь, Хэнк.

– Но ты веришь в то, о чем только что говорила?

– Нет, – тихо ответила она.

– Вот и я не верю. – Он немного помолчал. – А я ведь не крестоносец.

– Хэнк...

– Я не крестоносец, Карин. Я никогда им не был. Полагаю, что за это мы должны быть с тобой благодарны Гарлему. Наверное в глубине души я все-таки трус.

– Нет, Хэнк, ты человек очень смелый.

– Я боюсь, Карин. Я уже так давно боюсь и думаю, что все это наследие этих улиц. Страх, который всегда внутри, всегда готов взорваться внутри тебя, как бочонок с порохом, к которому медленно приближается тлеющий шнур. И вот ты ждешь, пока все это взорвется, ждешь, когда все это тебя уничтожит! Я... я...

– Перестань, Хэнк! Ну прошу тебя, не надо!

– Я проносил его с собой всю войну и всегда он, этот страх, сидел внутри меня и поджидал... поджидал... Но что же это за страх? Страх перед жизнью? Перед повседневной жизнью? Этот страх возник во мне, когда я был еще совсем ребенком и терзал меня до тех пор, пока единственной моей мечтой не стало горячее желание выбраться из Гарлема, уйти от места, которое породило этот страх. Но когда я выбрался оттуда, то оказалось слишком поздно, потому что страх этот уже стал моей неотъемлемой частью, как печень или сердце. А потом я встретился с тобой.

Она взяла его руку и прижала к своему лицу. Он почувствовал, что она плачет. Он покачал головой:

– И начинаешь... Начинаешь сомневаться, Карин. Встречаешься с этим подавляющим ужасом улиц и дюйм за дюймом этот страх снова начинает въедаться в тебя, пока не начнешь спрашивать себя, кто ты и что ты. Мужчина ли ты? А если мужчина, то почему ты отдал другому свою девушку, пока отсутствовал? Почему позволил умереть своему деду? Почему ты все время боишься? Да кто же ты такой, черт побери? Кто ты такой?

Неожиданно он очень быстро и неловко притянул ее к себе. В темноте она чувствовала, как дрожит его тело.

– А потом ты. Ты, Карин, ты, которая явилась для меня как свет, как тепло, как чудесное избавление. И тогда страх этот ненадолго меня оставил, до тех пор пока я не стал думать о том, что ты кого-то любила до меня и что ты уже кого-то знала перед тем как...

– Но ведь я же люблю тебя, Хэнк!

– Да, я знаю, но...

– Люблю тебя, люблю...

– ...И я думал о том, почему должен был быть кто-то другой, почему? Почему? И я боялся, что потеряю тебя так же, как потерял тебя он. Что же это со мной такое, Карин? Разве я не знаю, что ты меня любишь. Разве я не знал, что ты порвала с ним, потому что тебе нужен был я, именно я, но все это перемешалось с тем страхом внутри меня, пока... пока...

И тут он заплакал. Она слышала, как он плачет и вся ослабела от беспомощного страха. Ведь это плакал он, ее муж, и она не знала, как остановить его, остановить своего мужа, Ей казалось, что во всей вселенной не было более щемящих сердце звуков, чем звуки его рыданий в темноте. Она молча целовала его мокрое от слез лицо, целовала его руки, а он, справившись с душившими его слезами, сказал очень тихо:

– Но я не борец за правду, Карин. И я никогда им не был. Я знаю, как должен поступить, тем не менее в понедельник утром я Еойду в зал суда и буду обвинять их в предумышленном убийстве, потому что это безопасный путь, потому что это легкий путь, потому что...

– Нет, не говори этого!

– Потому что я...

– Замолчи! – резко сказала она.

Они долго сидели молча. Облака совсем затянули небо, и скала, на которой они сидели, погрузилась в полную темноту.

– Вернемся? – спросила она.

– Мне бы хотелось еще посидеть тут, – тихо ответил он. – Если ты ничего не имеешь против.

– Но скоро вернется Дженни, – сказала Карин.

– Тогда ты иди, а я еще посижу.

– Хорошо. – Карин поднялась. Потом наклонилась и коснулась в темноте его щеки. – Я люблю тебя, милый. Люблю. И очень горжусь тобой. – Потом она повернулась и быстро скрылась за деревьями.

Он погасил сигарету и посмотрел на воду. «Как должен поступить юрист?» – подумал он. Я должен считать, что вина лежит на них. Убили же они! Могу ли я возложить вину на культуру, которая лишает родителей личности и гнетет их, пока отцы не забывают, что они мужчины, а матери – что они женщины? Невроз ли всего общества повинен в том, что эти три подростка убили? Но они же, черт побери, убили! Убили! Как же должен поступить юрист?

А что, если представить присяжным дело так, чтобы... Нет. Это мне никогда не удастся! Сэмэлсон сразу же поймет, где зарыта собака и прервет заседание. А потом вызовет меня к себе в кабинет и спросит, кого я, черт побери, представляю: убийц или же народ?

Но разве эти убийцы не тот же народ?

Они обвиняемые, а я прокурор и моя обязанность – неопровержимо доказать, что они преднамеренно и со злым умыслом причинили путем нанесения ножевых ранений смерть мальчику по имени Рафаэль Моррез.

Апосто будет оправдан, ты это знаешь. Он умственно неполноценный. И добиться его осуждения ты не сможешь.

Значит остаются только Рирдон и Ди Паче. И я обязан... Разве? А как же заключение относительно ножей? Вы забыли, мистер Белл?

Это еще ничего не значит. Простая случайность, объясняющаяся тем, как держали в руках нож, или же дождем.

А может чем-нибудь еще? Может чем-нибудь важным?

Проклятие! Но ведь я должен кого-то обвинить! Не могу же я их оправдывать?

Тогда обвиняй, черт бы тебя побрал! Встань в суде перед судьей и присяжными, перед репортерами...

Газета Майка Бартона разорвет меня в клочья. Он убьет меня.

...перед всем миром и обвиняй! Хоть раз в жизни сделай что-то, стань кем-нибудь, рискни чем-нибудь, рискни, забудь благоразумие.

А если они уничтожат меня? Если они сотрут меня в порошок? Что тогда? Белла отправляют на свалку. Помните Генри Белла? Многообещающий молодой человек. Он еще работал в прокуратуре, пока не провалил дело Морреза. Оно вызвало всеобщее возмущение, разве вы не помните? Простой и ясный случай предумышленного убийства, трое хладнокровных убийц зарезали слепого мальчика. А Белл провалил обвинение! Встал и начал излагать дело так, будто он...

...боролся за справедливость?

Да, я хочу, чтобы восторжествовала справедливость.

А как же лабораторное заключение, Белл? Ты намерен скрыть его от суда?

Тут нечего скрывать. Защита об этом даже не упомянет. Они признают нанесение ножевых ран. Их единственная надежда – доказать самооборону. Это заключение не имеет никакого значения. Я не отвечаю за них! Я ничего им не должен! Я даже не знаю их! Они мне чужие! Я их не знаю!

Ты знаешь их, Белл! Они не чужие! Ты знаешь их очень хорошо!

Я ничего им не должен. Ничего!

Вдруг он прислушался. К скале, на которой он сидел, приближались тихие шаги.

– Сюда, – прошептал мальчишеский голос. – Давай посидим тут под деревом.

Последовало минутное молчание.

– Дай-ка, я подстелю куртку.

«Влюбленные», – подумал Хэнк.

– Тут хорошо, – тот же голос. – С реки дует прохладный ветер.

– Я люблю реку, – ответила его спутница. – Я люблю смотреть на огоньки. Всегда думаю о том, куда плывут эти корабли.

– Хочешь сигарету? – спросил юноша.

– Мне не разрешают курить.

– А я видел, как ты куришь, – сказал юноша.

– Да, но без позволения.

– Я рад, что мы оттуда ушли, – сказал он. – Скучища. Знаешь, мне нравится вот так разговаривать с тобой.

– И мне тоже. А вот со старшими иногда бывает трудно разговаривать, правда?

– Еще бы. Я просто ненавижу с ними разговаривать. Просто жуть берет.

– Но я говорила не о совсем старых. Не о таких, которые вот-вот умрут.

– Я тоже. Просто о старых. Ну там лет сорок, сорок пять.

– Ну да. А сколько лет твоим родителям?

– Много, – ответил юноша и рассмеялся.

– А вот моим немного, – сказала девушка. – Но разговаривать с ними ужасно трудно, правда?

– Да, я бы сказал, просто невозможно!

– Ты им рассказываешь про себя?

– Нет.

– Почему?

– Знаешь, один раз я стал рассказывать отцу про одно наше дело: мы решили заработать денег, чтобы купить автомобиль, когда подрастем. Я ему полчаса объяснял суть дела, а потом он посмотрел на меня и сказал: «Вот и хорошо, Лонни». Он меня вовсе и не слушал, вот что! После этого я и подумал: какого черта я буду перед ним распинаться? Теперь меня называют Лонни Устрица.

– Моя мама думает, что я ей все рассказываю, а я ей ничего серьезного не рассказываю.

– Вообще-то говоря, рассказывать родителям ничего не надо. Если они понимают в чем суть, то начинают тебя пилить, а если не понимают, так зачем и стараться?

– А я раньше часто разговаривала с отцом, – сказала она. – Когда была маленькой. И это очень хорошо было. Помню, я очень гордилась, что разговариваю с отцом как взрослая.

– Ну а теперь ты с ним больше не разговариваешь?

– Теперь редко. Он всегда занят.

– Ну да, они всегда заняты, всегда куда-нибудь торопятся...

– И потом... потом мне просто не о чем уже с ними говорить.

– Да, – согласился ее собеседник и его голос стал грустным. – Они ведь заняты, ты ведь знаешь. Вообще-то говоря, они нас вырастили! Кормили и одевали! Так надо же им когда-нибудь и отдохнуть.

– Наверно.

– Они ведь нам ничего не должны. То есть, я хочу сказать, мне не нравится, когда говорят: «Я их не просил, чтобы они меня родили». Об этом же не просят! И не спрашивают. Я тоже не просил. Но я рад, что живу. Разве тебе не нравится быть живой?

– Ну конечно!

– Так что они нам ничего не должны. Они дали нам жизнь. Для меня лично этого вполне достаточно.

Они помолчали.

Потом мальчик сказал:

– Дженни!

– Что?

– Дженни можно я тебя поцелую?

Она ничего не ответила.

– Дженни?.. Ну что ж, извини. Я просто думал, что ты не рассердишься, если я...

– Я не сержусь, Лонни, – ответила она и в ее голосе прозвучала такая детская невинность, что Хэнк готов был заплакать. – Но только...

– Что, Дженни?

– Не мог бы ты...

– Что Дженни? Что?

– Не мог бы ты сначала сказать, что любишь меня? Глаза Хэнка внезапно наполнились слезами. Он лежал в темноте на скале, пока рядом целовали его дочь, и, зажав рот рукой, старался заглушить рыдания. Он трясся в беззвучных рыданиях, ошеломленный открывшейся перед ним истиной. Чувствовал себя маленьким и незначительным, и все же по-новому сильным благодаря обретенной истине.

– Я люблю тебя, Дженни, – сказал юноша.

– Я люблю тебя, Лонни!

Хэнк услышал эти слова и ему вдруг захотелось, чтобы поскорее настал понедельник, захотелось, чтобы поскорее начался процесс.

– Который час, Лонни?

– Почти двенадцать.

– Пожалуйста, проводи меня домой. Я не хочу, чтобы они беспокоились.

– Можно я тебя поцелую еще раз?

– Да.

Они замолчали. Хэнк услышал, как они встали и, с треском пробравшись через кусты, вышли на дорогу. Немного погодя шаги затихли.

Я ничего им не должен, подумал он.

Я ничего им не должен, кроме их будущего.

Читать далее

Отзывы и Комментарии