Глава 3

Онлайн чтение книги Дикое сердце
Глава 3

Когда Эмма с сияющими глазами сообщила Ролло, что желает вместе с епископом Франконом присутствовать при передаче Нормандии мощей Святого Адриана, он лишь потянулся всем своим большим сильным телом.

– Ты не поедешь!

– Но это великая честь для Нормандии! Возле мощей святых происходят чудеса исцеления, предзнаменования. К ним идут вереницы паломников и…

– Ты не поедешь, – не повышая голоса, прервал ее Ролло. – И если я, чтобы сделать тебе приятное, согласился на возвращение мощей, из этого еще не следует, что тебе стоит брести под хоругвями, встречать какого-то высохшего в гробу покойника.

– Не богохульствуй, Ру!

Ролло попытался привлечь Эмму к себе.

– Ну, рыжая, ты ведь у меня не дурочка. Клянусь копьем, ты сама должна понимать, что мое перемирие с франками никак не повлияло на наши отношения, и они знают, что мы готовимся к большому походу, поэтому в любой миг могут сделать вылазку в мои земли. Тебе просто опасно сейчас покидать Руан. Я буду сам не свой, если тебя не будет рядом.

Эмма улыбнулась, приободренная его нежным тоном, но стала объяснять, что ей важно как христианке и жене правителя присутствовать при передаче мощей. Она ведь может выехать с надежным эскортом, хорошей охраной, к тому же никто из франков не решится спровоцировать резню там, где будет мирная процессия с мощами, опасаясь кары небесной.

Она умолкла, поняв, что Ролло ее совсем не слушает. Сняв с насеста охотничьего кречета, он дул ему в перья, почесывал палочкой. Потом кликнул сокольничего, стал справляться о самочувствии птицы.

– Ты не ответил мне, Ролло! – нахмурившись, напомнила Эмма.

– Разве? Клянусь Тором, я уже все сказал.

Она вышла, резко хлопнув дверью.

Это было лишь начало ссоры. Франкон объяснял ей, как важно, чтобы она отправилась в Эвре. Если франки узнают об этом, она значительно возвысится в их глазах. Сам герцог Роберт говорил об этом, а Эмма, сколько ни пыталась убедить себя, что ее не должно волновать отношение ее знатных родственников, все-таки желала быть признанной, чтобы ее ребенок оставался законным наследником правителя Нормандии.

– Ролло не сможет удержать нас в Руане! – кипятилась она, рассказывая епископу, что Ролло противится ее поездке. – Я все равно улучу момент, когда смогу взять Гийома и примкнуть к вашему крестному ходу.

– Но Гийома брать необязательно, – замечал Франкон, отводя глаза. – Зачем брать в столь трудный путь девятимесячного малыша?

Нет, Эмма и слышать не желала о том, чтобы оставить сына. К тому же ей, супруге правителя, уже давно надо было объехать владения Ролло, показать подданным и себя, и наследника. А ее появление в Эвре с Гийомом докажет, как высоко она чтит христианскую религию и сколь много надеется для нее сделать.

Порой, увлекшись предстоящей миссией, она даже представляла себе, как уговорит и Ролло сопровождать их. У Франкона округлялись глаза.

– Господи Иисусе!..

Он торопливо крестился. Начинал объяснять своей духовной дочери, что одна весть о том, что страшный Ролло прибудет в Эвре, может сорвать акт передачи мощей, ибо если франкские миссионеры и почтут за честь передать святыню в руки христианской повелительницы Нормандии, то в руки язычника Ру… О, только не Ру! Одного напоминания о том, как этот язычник громил христианские храмы, будет довольно, чтобы сорвать встречу под Эвре. Ну а Гийом… Тут Франкон становился красноречив, как Демосфен. Доводы следовали за доводами, и Эмма терялась.

Она возвращалась во дворец, холодно кивала Ролло. Все уже знали, что между супругами произошла новая ссора, но говорили об этом как о чем-то обыденном. Всем было известно, что за периодами охлаждения и неприязни наступали дни, когда эти двое надышаться не могли друг на друга. Знал об этом и Ролло, и высокомерная, отчужденная мордочка Эммы его только забавляла. Она могла дуться на него сколько угодно, могла при посторонних обсуждать предстоящую поездку, шить себе одежду в дорогу – он не сомневался, что его слово будет последним.

Эмма подчинится, как подчиняется всякий раз, когда он ночью приходит к ней на ложе, и она, сколько бы ни старалась прикинуться раздраженной, спящей или даже нездоровой, все равно уступает ему, становясь, против своей капризной воли, податливой, шальной. Он знал, что через минуту она будет вся гореть, изгибаться и стонать, отвечая на его желание. А потом, нежная и благодарная, дремать у него на плече. Они будут шептаться, дурачиться, смеяться… Но едва Эмма возобновляла попытки заговорить о посещении Эвре, Ролло тотчас начинал зевать, сказывался усталым и, отвернувшись, притворялся спящим, не поворачиваясь, даже когда Эмма колотила его кулаками по спине. И лишь когда она засыпала, он склонялся над ней, глядел в ее красивое, умиротворенное лицо. Слабые отблески горевшего светильника отбрасывали на лицо женщины розоватые тени. Ролло любовался ею, щекотал ее щеки прядью волос, улыбался, глядя, как она морщит нос, отворачивается. Но когда он обнимал ее, она неосознанным движением доверчиво льнула к нему, и он замирал от прилива чувств к этой хрупкой и беззащитной рыжей девочке. Она вызывала у него такую нежность, что порой он испытывал почти боль.

Едва начинало светать, Ролло покидал еще сонную, разнеженную жену. Куда сильнее, чем ее причуды, его занимали планы осадных башен, таранов, камнеметательных машин. У него был неплохой мастер-инженер из мусульман, с которым он проводил большую часть своего времени, а Эмма… Ролло уже привык, что в их отношениях не может быть мира и покоя, и эта ссора со временем сойдет на нет, как и все остальные.

В конце апреля в Руан от границ с Бретанью прибыл друг Ролло Олаф Серебряный Плащ. Конунг и Эмма встречали его на пристани. Когда скальд в своей блестящей серебряной накидке легко перепрыгнул с драккара на бревенчатый настил пирса, Эмма с радостным смехом кинулась к нему навстречу.

У Ролло челюсть отвисла, когда он увидел, каким пылким поцелуем обменялись его побратим и жена. Но ему пришлось сдержаться, хотя он и слышал, как за его спиной Гаук из Гурне заметил Лодину, что ни одна из степенных скандинавских жен не осмелилась бы вести себя столь откровенно, как эта франкская женщина.

Эмма уже возвращалась к Ролло в обнимку с Олафом.

– О Ролло, ты только погляди, как он хорош! – смеялась она. – Настоящий властитель сечи, бурю копий зовущий, не так ли? – добавила она на норвежском.

Скандинавское иносказание в устах христианки рассмешило и Ролло, и Олафа. Конунг обнял Олафа, пока их объятие не перешло в борьбу и они стали пытаться повалить друг друга под дружный хохот викингов.

Эмма еле разняла их. Потом ей пришлось ждать, пока Серебряный Плащ приветствовал соратников Ролло – с одними он просто обменивался речами, других радостно заключал в объятия. Но стоило ему лишь на миг остаться одному, как Эмма тут же принялась расспрашивать: как поживает его маленькая жена Ингрид, построил ли свою стену вкруг города Байе ярл Ботто Белый, справилась она и о здоровье Беры, о маленьком Рольве, о Лив. Эмма так долго не имела вестей от них, а главное, ей хотелось узнать, как прошли роды у Ингрид и кого она принесла своему мужу-скальду.

Олаф смеялся.

– У меня отличный мальчишка. Вылитый дед Ботто, такой же круглолицый, беловолосый и толстый. Собираясь в Руан, я отправил его и Ингрид к деду с бабкой в Байе, ибо на границе с Бретанью слишком неспокойно. У меня был горячий год, и бретоны поклялись отомстить мне за походы на них. Но они слишком слабы, поэтому я, наплевав на их угрозы, решил поискать воинской славы с Ролло во Франкии.

Он тут же стал сообщать Ролло, что привез с собой викингов из Котантена и все они страстно желают добиться славы и добыть золота под предводительством непобедимого Ролло. Конунг видел их, спускающихся по сходням на пристань. Они разительно отличались от его норманнов как плохим знанием местных наречий, так и внешним видом. Обычаи франков мало повлияли на них, и они, как у себя на родине, носили штаны из овчины, многие были полураздеты, шлемы украшены оленьими и турьими рогами, некоторые были просто в шкурах с накинутой на голову пастью рыси или головой кабана с клыками, но оружие у всех было превосходное: знаменитой нормандской стали мечи, секиры – любимое оружие северян, рогатины с длинными узкими остриями, утыканные шипами булавы, дротики, копья.

Ролло с удовольствием разглядывал оружие викингов, обменивался приветствиями. Но вдруг замер. По сходням одного из драккаров осторожно сходила женщина в темном покрывале монахини.

– Клянусь священными родами… Это еще что такое?

Эмма тоже посмотрела на сошедшую, а через миг изумленно всплеснула руками.

– О святые угодники! Да это же Лив!

Олаф смеялся.

– Решили устроить тебе сюрприз, рыжая. Никак в Байе вы были подружками с дочерью Ботто Белого.

Лив двигалась медленно, женственно покачивая бедрами. На ней было черное одеяние монахини строгого покроя, но на скандинавке оно смотрелось как-то иначе, не аскетично: стянутое шелковой косицей в талии, оно подчеркивало волнующие линии ее тела. А ее знаменитая улыбка, чувственная и манящая, в синих глазах – целое море обещания!

Эмма была поражена.

– К чему эти шутки с переодеванием?

– Да она и в самом деле монахиня, – засмеялся, притягивая Лив за плечи, Олаф. – Но такая монахиня, что мои люди забывали грести, когда она прохаживалась между румами[28]Румы – скамьи гребцов-викингов на драккарах..

Эмма могла это понять. В Лив, с ее вызывающей красотой, безвольным лицом и томным взором было нечто откровенно плотское… И Эмме совсем не понравилось, с какой улыбкой окинул взглядом ее муж эту дочь Ботто. Но с самой Лив она старалась держаться приветливо, хотя и намекнула, что если та решила стать одной из невест Христовых, то она не позволит ей распутничать под своим кровом.

Лив, конечно же, согласилась. Но Эмма не больно-то верила в ее покладистость. А про себя подумала, что постарается проследить за тем, чтобы эта красивая монахиня как можно реже бывала в обществе Ролло.

Она проводила Лив в отведенные ей покои, но довольно резко ответила, когда та стала просить у Эммы примерить ее жемчужную диадему.

– Кажется, тебе это ни к чему. Ты ведь теперь монахиня.

Лив лишь пожала плечами.

– Я сделала это назло отцу. Представляешь, Птичка, он задумал выдать меня за ярла из Котантена, а тот стар, вонюч, да еще и поднял на меня руку, хотя мы и не были пока женаты. А когда я пожаловалась отцу, он сказал, что мне как раз и нужен такой супруг, который мог бы меня удержать. Что мне еще оставалось, как не стать одной из послушниц в обители Святого Лупа и принять обет безбрачия?! И теперь можешь звать меня сестрой Констанцией. Правда, красивое имя? Констанция. Куда лучше, чем Лив. Ну а мои родители пришли в страшный гнев, когда я стала монашкой. Дома мне просто житья не стало, и когда Олаф сообщил, что едет в Руан, я попросила взять меня с собой. Ты ведь рада нашей встрече?

Когда-то Лив с Эммой действительно были дружны. Но с того времени многое изменилось, и когда вечером на пиру Лив то и дело стала оказываться около Ролло, Эмма едва сдерживала раздражение.

– И зачем ты только ее привез! – упрекала она Олафа.

Но скальд лишь смеялся. Он поставил себе целью напоить епископа Руанского, и теперь Франкон в съехавшей на ухо митре втолковывал ему тексты Священного Писания. Потом словно опомнился, повернулся к Эмме и, преодолевая икоту, стал повторять, что на Троицу ей непременно надо быть в Эвре, чтобы присутствовать на передаче мощей Святого Адриана.

– А Гийома оставь в Руане, – тыкал он пальцем в ее колено, пока не потерял равновесие и не рухнул к ее ногам. Сегодня он явно был не в том состоянии, чтобы выслушивать речи Эммы о высылке Лив в одну из женских обителей.

Позже, уже в своей опочивальне, Эмма заметила мужу, что он уж слишком много внимания уделял новоявленной «сестре Констанции». Он же, в свою очередь, гневно выговаривал ей за Олафа. Эмма опешила.

– Но ведь Олаф – мой лучший друг, он мне как брат. О Ролло, разве ты забыл, сколько он сделал, чтобы мы с тобой были вместе?

Однако Ролло, оказалось, был разгневан не на шутку, и Эмма из нападающей превратилась в обороняющуюся. Они долго спорили, ругались, переходя на крик, пока Эмма, как всегда во время ссор, не пришла в сильное возбуждение и, гневно глядя на Ролло, не принялась срывать с себя одежду, а потом прямо-таки бросилась на него.

Конунг тотчас же стиснул ее, стал бешено целовать, повалил на шкуры перед камином. Они сошлись, как двое безумцев, изнемогающих от испепеляющего желания: быстро, неистово, зажигательно. Оба нападали и отступали, смеялись и стонали. А когда закончили, Эмма оказалась отчасти сидящей на полу, отчасти вжатой в большой деревянный сундук, а спина Ролло была выгнута дугой. И все же они были довольны, мокрые и усталые благодарно улыбались друг другу. Еле добравшись до ложа, они заснули, обвив друг друга и больше не думая о ревности. Ролло был доволен уже тем, что Эмма не стала, как всегда, докучать ему разговорами о поездке.

На другой день он увез Олафа показать готовящиеся блоки для осадных башен, стал объяснять их устройство. Скальд усиленно пытался выказать интерес, но проворчал, что викинги редко используют подобное и не лучше ли воспользоваться испытанным методом внезапного нападения.

Ролло постарался подавить раздражение. Олафу пора понять, что он замыслил не набег на деревни и усадьбы с частоколом, а настоящую войну, где на пути у них встанут целые города, крепости, окруженные крепкими стенами монастыри. Но скальд никогда не был стратегом, его интересовали лишь слава и удача, о которых потом можно слагать хвалебные песни.

Поэтому Ролло вскоре перестал брать Олафа с собой, предпочтя решать все с более толковыми помощниками Лодином, Гауком, Эгилем. Но и занятые делами, они порой замечали своему конунгу, что его жена слишком много времени проводит с Серебряным Плащом. То они вдвоем уезжают верхом, то катаются на лодке по Сене и рыбачат, то просто сидят вместе вечерами: она поет, он что-то сочиняет. Конечно, правила приличия соблюдаются и эти двое никогда не остаются наедине, однако их явная симпатия столь очевидна, что только слепец ее не заметит. Ролло отмалчивался, но часто, когда он, голодный и усталый, приходил вечером в покои жены, то там было полно людей, лилась музыка, слышались песни, смех. Сезинанда приносила детей, двоих своих и сына Эммы, кормилицей которого была. И Ролло видел, как его серьезный малыш Гийом улыбался Олафу всеми ямочками, лез к тому на колени, но когда Ролло брал его на руки, начинал хныкать.

– Боги послали тебе отличного сына, – улыбался Олаф, и сердце Ролло оттаивало. Мирная атмосфера, окружавшая скальда и Эмму, невольно передавалась и ему, и он молчал, хотя порой его пронизывала дрожь, когда он видел, как этим двоим хорошо вместе.

Странное дело, он был больше уверен в Олафе, нежели в Эмме. Она не скандинавка, она кокетлива, падка на лесть. Ролло всегда казалось, что есть в ней нечто изменчивое. Но будь он проклят, он слишком любит ее. И ни разу не ударил, хотя, кроме того что Эмма кокетничала с Олафом, она по-прежнему продолжала готовиться к поездке в Эвре.

Пришел май. Все вокруг пышно цвело. Франки по традиции отмечали старинный праздник весны, пели и плясали вокруг увитого зеленью майского шеста. У норманнов тоже приближалось время жертвоприношения богу плодородия Фрею. Обычно они в это время отправлялись к Гауку в Гурне, где располагалось самое большое языческое капище этого божества.

Когда Ролло сообщил, что едет туда, Эмма только согласно кивнула.

– Что ж, езжай. Но и я уеду. Скоро Троица, а я на этот праздник должна быть в Эвре, чтобы встретить посольство с мощами святого Адриана.

– Забери тебя Локи, женщина! – заорал Ролло. – Или ты совсем глупа, или туга на ухо и не слышала моих приказаний!

Эмма спокойно отложила вышивание.

– Паломники уже собрались в Руане и выступят со дня на день. Я дала слово отцу Франкону, что поеду с ними. Но я, так и быть, послушаюсь и откажусь от поездки, если ты пообещаешь не уделять столько внимания Лив и наконец-то отошлешь ее в монастырь, где настоятельницей служит Виберга.

Ролло вдруг отвернулся. Машинально стал поглаживать квадраты оконного переплета. Лив преследовала его неотлучно, и ему это нравилось. Диво, что он до сих пор не ответил на ее призыв. Мягкая, податливая, манящая – его словно обволакивало этой беспредельной чувственностью, когда он обнимал ее в переходах дворца. Глухо бормотал, поглаживая ее тяжелые груди под черным одеянием монахини:

– Если бы все монахини были такими, как ты, мои люди уже давно превратились бы в христиан. – Ему стоило немалого усилия воли отвести руки. – Но я-то никогда не стану поклонником Христа.

Он оставлял ее, хотя и чувствовал себя круглым дураком. Где это сказано, что конунг не может завести себе наложницу? А он не только не переспал после женитьбы на Эмме ни с одной другой женщиной, но даже как будто остерегался этого, не решаясь обидеть ее. А она… Какие слухи ходят о ней?! Эти ее вечера с Олафом… И теперь она требует услать дочь Ботто!

Щелкнув пальцем по переплету окна, он повернулся к Эмме.

– Хорошо. Я ушлю Лив, и тебе только придется посочувствовать твоей бывшей рабыне Виберге, когда дочь Ботто заведет в ее обители свои порядки. Ты же останешься в Руане. И прекратишь порочить себя, бегая за Олафом.

Они не сказали друг другу больше ни слова. Когда вместо обычных вспышек гнева наступало такое молчание, это был первый знак того, что они и впрямь в ссоре и между ними встала стена отчуждения.


Больше всего Эмму удивило то, что епископ словно даже обрадовался ее отказу примкнуть к шествию. И хотя Франкон твердил, что это весьма прискорбно, но Эмма была готова поклясться, что он едва не потирал руки от удовольствия. Потом резко посерьезнел, стал говорить, чтобы Эмма непременно проводила паломников до ворот города, и обязательно под охраной норманнов, дабы было ясно, что она остается в городе по воле супруга.

Нелепая просьба. Будто Франкон хотел показать кому-то, насколько языческая жена конунга не вольна в своих решениях.

Но Эмма не видела причин отказывать Франкону, и, когда настало время крестного хода, она выехала проводить паломников, и среди шума и оживления ей вдруг стало грустно. Франкон благословил ее, не выходя из крытого, устланного коврами дормеза; монахи несли кресты и вышитые хоругви; дьяконы махали кадильницами. Паломники-христиане двигались попарно в простых темных одеждах. Слышалось пение псалмов.

Во дворец Эмма вернулась расстроенная. С Ролло почти не разговаривала. Но и ему было не до нее. Он развернул длинный пергамент и старательно объяснял своим соратникам сложное устройство осадной башни. Его араб предложил неплохую идею – устанавливать метательные машины не на одной опоре, а на двух. Это и удлиняло рычаг, и машина становилась гораздо мощнее.

Олаф Серебряный Плащ вскоре начал зевать. Ушел к Эмме, они устроились на скамье за колонной. Олаф что-то декламировал, Эмма подбирала на лире мелодию. Скальд сочинял хвалебную песнь в честь правителя Нормандии, торжественную, с припевом. Они говорили о Ролло, но сам он видел только то, как им хорошо вместе. Чувствовал, что за этой парой многие следят, и старался никак не показывать своего напряжения. В голову лезли странные мысли. Выходит, что любить – это все время нервничать, ревновать, чего-то добиваться. И есть еще вожделение, но разве нельзя его удовлетворить на стороне?

Он пожалел, что услал Лив в монастырь Святой Катерины. Она бы развлекла его и отвлекла от Эммы. И это его стало раздражать. А виной всему была рыжая Эмма. Ей пора бы припомнить, что он сделал для нее, на какую высоту поднял. Проклятье!.. Он может в любой момент ее низвергнуть. Но Ролло знал, что не сделает этого. Он слишком любил ее. И она дала ему законного сына, наследника!

Ролло пошел в детскую к сыну. Гийом сидел на разостланной на полу шкуре и отбирал у сына Сезинанды погремушку. Они были молочными братьями, так как у Эммы (кто бы мог подумать!) с самого начала было мало молока, а Сезинанда словно и ждала, когда ей предложат почетную должность кормилицы.

Конунг взял сына на руки. Тот серьезно глядел на отца. Сердце Ролло затопила нежность.

Эмма пришла в детскую позже. Смотрела на них двоих сияющим взором. Они помирились. Ролло не стал ей ничего говорить об Олафе. Но, когда он ушел, с ней об этом заговорила Сезинанда. Сказала, что весь двор уже судачит о ней и Серебряном Плаще.

Птичка лишь рассмеялась в ответ. Что ей Олаф? Конечно, он очень мил, с ним легко, к тому же ей нравилось заигрывать с ним, пробовать на нем силу своих чар. Ведь Ролло сейчас, кроме его похода, ничего не волновало. Поэтому, когда на следующий день он опять оставил ее, она уехала с Олафом на охоту.

Охотничьи угодья Руана начинались за болотами реки Робек, где рос тростник, полностью скрывавший всадника на коне. Эмма, оживленная и беспечная, ехала на горячей буланой кобыле между Олафом и Бернардом. Слушала о приготовленной для них сегодня добыче – матером красавце олене, которого выследили в лесу за дальними болотами.

– У него девять отростков на голове, – объяснял Эмме старик егерь, весь в шкурах, сам словно дикий зверь. – Мои люди выследили его лежбище. Это настоящий король леса.

Охотники были в приподнятом настроении. Загнать такого зверя считалось мечтой любого. И когда затрубили рога и ловчие спустили собак, все вмиг пришпорили лошадей, охваченные азартом в предвкушении удачного лова.

В воздухе раздавался яростный лай собак, почувствовавших добычу. Временами свора останавливалась и нюхала воздух. После этого охотники трубили в рога, давая отставшим сигнал, что след снова взят, и гонка продолжалась. Вскоре за молодым подлеском в низине показался и сам зверь – огромный, желтовато-коричневый, с темным, не успевшим отлинять брюхом. Ветвистые отполированные чащей рога короной высились на его голове. Даже на расстоянии было заметно, как напряглись его мускулы, когда, завидев преследователей, он закинул назад свою ветвистую голову и стремглав понесся в чащу леса.

– Король лесов! – воскликнул Бернард, пришпоривая коня.

Охотники растянулись. Гонка по лесу представляла собой не только травлю зверя, но и демонстрацию умения ездить верхом. Эмма порой взволнованно и весело взвизгивала, когда приходилось перескакивать через ров или, пригибаясь к гриве лошади, проноситься под склоненными ветвями.

Бернард обогнал ее на спуске, но в следующий миг Эмма тревожно ахнула, заметив, как его гнедой, споткнувшись, полетел через голову. Она попыталась натянуть поводья, но когда увидела, что ее страж, ругаясь и очумело тряся головой, стал подниматься, вновь дала лошади шенкеля, стараясь не отстать от умчавшегося вперед Олафа.

Скальд выехал на недавно расчищенную просеку, по которой несся и стремившийся оторваться от собак олень. Олаф не сводил глаз с его мелькавшей впереди спины. Под ним был хороший конь, и всадник получал истинное удовольствие от гона. Эмма вскоре почти нагнала его, вся в пылу охотничьего азарта. Это было как опьянение, как безумие! Они обгоняли отставших собак, сбегавших с пути ловчих. Теперь главное было выдержать скачку. Они неслись, видя только силуэт добычи. Не сговариваясь, оба свернули в лес, когда зверь метнулся через подлесок в сторону. Они не думали, что далеко оторвались от остальных охотников. Лай собак за кустами указывал им направление. Если они сейчас хоть на миг замешкаются, олень уйдет и впечатление от охоты сменится раздражением, унынием, сознанием собственной никчемности. Нет, нельзя упускать свой шанс!

– Не отставай, огненновласая! – кричал на ходу Олаф. – Мы с тобой удивим весь Руан, если загоним такого красавца. Смотри! – крикнул он через минуту, указывая с возвышенности, как собаки, сбившись со следа, понеслись за другим молодым оленем.

Обычная уловка умудренных опытом старых самцов, когда они выходят на тропу молодняка, чтобы сбить свору со следа. Но Олаф понимал, что олень, избавившись от преследования собак, постарается добраться до воды, и сообразив, что следует искать ручей или озерцо, стал спускаться в лощину. Эмма не отставала.

Теперь они преследовали зверя вдвоем со скальдом.

Пожалуй, Олафу стоило все же подать сигнал звуком рога, но в нем проснулось дерзкое желание самому поразить добычу. И он лишь заговорщически подмигнул Эмме, увлекая ее за собой, заражая своим задором. Они пронеслись через открытое пространство со старым, черным как ночь менгиром[29]Менгир – языческое культовое сооружение древних галлов; обычно вертикально стоящие продолговатые камни.. Эмма на какой-то миг подумала, что не знает этих мест, но тем не менее подстегнула лошадь, довольная тем, что на открытом пространстве ее буланая легко поравнялась с жеребцом Олафа.

«Это безумие, мне следует остановиться и подождать остальных», – пронеслось у нее в голове, но в то же время ей было лестно, что они настолько обогнали всех охотников, единственные не сбились со следа.

Им помог одинокий лай любимой ищейки Ролло, о которой сам конунг говорил, что она никогда не теряет следа. Оленя они застали как раз, когда тот выходил на противоположный берег за ручьем. Эмма только охнула, когда ее буланая вслед за серым конем Олафа с размаху кинулась в воду, подняв тучи брызг. Молодая женщина завизжала, цепляясь за гриву. Холодная вода словно остудила пыл лошади, да и охотницы тоже, но Олаф кричал, чтобы она держалась за луку седла, и лошадь ее непременно вынесет.

Так и произошло. Но теперь Эмме совсем не хотелось продолжать путь в мокрой одежде. Она огляделась. Бог весть где они находились. Заросли, дубы, под ними тростник, изгиб ручья. Эмма была мокрой по пояс, и это ее совсем не радовало, так как в лесу шумел ветер и она стала зябнуть.

– Олаф, вернись! Нам необходимо возвращаться.

Он появился не сразу, недовольно ворча, что теперь, когда олень ослабел после холодной воды, им ничего не стоит его догнать.

– Я чувствую себя не лучше оленя, – надула губки Эмма. Ей стало обидно, что Олаф, обычно такой внимательный и заботливый, сейчас думает только о лове.

Кажется, наконец и он опомнился. Увидел ее растрепанные волосы, сбившуюся и висевшую сбоку сетку для волос, облепившую бедра юбку.

– Клянусь Фреей, ты и сейчас красавица, огненновласая. А выглядишь так, как если бы только высвободилась из объятий шалуна Локи.

Порой он раздражал ее своим легкомыслием до дрожи. Хотя дрожала-то она от холода.

– Я хочу скорее найти своих людей. Иначе, клянусь верой, если мы сейчас же не вернемся, все подумают, что я попала в объятья не Локи, а в твои.

Это было сказано в запальчивости. И Эмма тут же осеклась. Однако Олаф и не думал отшучиваться. Он тоже понял, что их отсутствие и в самом деле может быть истолковано превратно.

А тут еще оказалось, что они не знали, куда ехать. Олаф рассчитывал, что Эмме хорошо знакомы эти места, Эмма же, как всякая женщина, в трудной ситуации полагалась на опыт мужчины.

Олаф вдруг смутился. Она выжидательно смотрела на него. Он же терялся, ибо ветер принес тучи, и Олаф, как любой викинг, привыкший ориентироваться по солнцу, совсем не знал, как без небесного указателя определить направление. Решил положиться на собаку, стал свистеть, подзывая ее. Но когда черный вислоухий пес вернулся, он просто устало лег, глядя на людей, раздосадованный тем, что его не хвалят, а чего-то требуют. Охотничья ищейка, он был приучен выслеживать зверя, а никак не выводить из чащи заблудившихся охотников. Поэтому, когда всадники тронулись вдоль ручья, он спокойно затрусил рядом.

Олаф успокаивал Эмму:

– За нами ехала целая свита. Бернард не посмеет вернуться без своей госпожи.

Она тоже на это рассчитывала. Поскакала вперед, понимая, что чем меньше времени проведет в компании обаятельного скальда, тем меньше это вызовет пересудов.

Вскоре они нашли брод, стали возвращаться, пока не поняли, что просто кружат по лесу. Попробовали поискать тропу, по какой приехали сюда, но вновь вернулись к ручью. Даже тогда, когда нашли по сломанным кустам свои следы, это не очень облегчило положение. Они долго петляли на открытом пространстве. Кругом рос пушистый клевер, скрывавший следы, и они скоро поняли, что не знают направления. Олаф трубил в рог, призывая охотников, но им мешал все усиливающийся ветер, кроме того, они проскакали большое расстояние и удалились от остальных. Вдали прогрохотал гром.

– Вот что, огненновласая, нам следует укрыться в лесу и сделать шалаш, чтобы переждать грозу.

Он кивком указал на потемневшее небо и дальние вспышки зарниц. Ветер нес тучи прямо на них. Эмма вдруг сказала, что ни за что не проведет с Олафом и часа в одном шалаше. Он стал отшучиваться, говоря, что тогда соорудит два шалаша, однако сам помрачнел, подумав о том же, что и она. Их невольное приключение могло окончиться весьма неважно, если Ролло сообщат, что они так долго находились наедине. В душе Олаф надеялся, что его побратим Ролло поверит ему на слово, но когда стал говорить об этом Эмме, она только послала лошадь вперед, сердитая на весь свет. Она так часто заигрывала со скальдом, чтобы отомстить Ролло за внимание к Лив, что ее языческий супруг мог ей и не поверить. И тогда…

Они ехали, сами не зная куда. Вспышки молний сверкали почти рядом, и Олаф опять предложил сделать шалаш. Но первым нашел укрытие пес. На склоне холма он обнаружил под нависшими кореньями естественное углубление вроде грота, где они и укрылись, когда стали падать первые тяжелые капли дождя. Олаф даже успел развести костер и привязать в зарослях лошадей, прежде чем небеса просто-таки разверзлись ливнем. Вокруг вмиг наступила ночь, воцарился мрак, холод. И началось настоящее светопреставление.

Они сидели под корневищами и наблюдали, как ветер гнул деревья, швырял из стороны в сторону потоки дождя. Чтобы хоть немного согреться, Эмма положила в ногах у себя собаку. Сжалась в комочек, представляя, что сейчас думает Ролло, ведь ему уже наверняка сообщили, что его жена ускакала неизвестно куда со скальдом Серебряным Плащом. Ах, заблудись она с кем иным, это не имело бы таких последствий. Но Олаф…

Оставшиеся под дождем кони взволнованно ржали. После очередного раската грома раздался дробный топот и послышалось удаляющееся ржание. Олаф вышел посмотреть и вернулся мокрый, злой, сказав, что буланая, вырвав куст, убежала. Час от часу не легче. Костер догорел, они сидели во мраке, отрезанные от всего мира, под проливным дождем. Эмма мелко дрожала, но когда Олаф подсел, обняв ее за плечи, просто зашипела на него. Он все понял. Даже в темноте он слышал ее вздохи и тихие всхлипы.

– Лучше бы я отправилась в Эвре, – прошептала она после тяжелого вздоха. – Это небо наказывает меня за мою слабость. Пречистая Дева!.. Как подумаю, что наговорят обо мне Ру…

Олаф негромко заметил:

– Он ведь любит тебя, Эмма, да и я ему не чужой. И если боги не лишат его последней крупицы разума – он нам поверит.

Эмма уже ни на что не надеялась. Вспомнила неприязнь к ней Лодина, Гаука, вспомнила предостережения Сезинанды. Олаф старался отвлечь ее рассказами о детстве Ролло, о его семье. Она заслушалась, так как сам Ролло редко делился с ней воспоминаниями о жизни в Норвегии. Но стоило Олафу умолкнуть, она сказала, что, едва дождь прекратится, они должны ехать.

Скальд ничего не ответил, подумав про себя, что глупо блуждать во мраке по лесу. Но продолжавшаяся до утра непогода не оставляла им другого выбора, кроме того, как ждать. Они сидели в своем песчаном укрытии, пока не уснули под монотонный шум дождя.


– Они возвращаются, – сообщил Ролло рыжий Эгиль. – Наши люди разыскали их в каком-то селении, куда они приехали на лошади скальда, чтобы расспросить о дороге.

Больше он ничего не добавил. У Ролло были утомленные глаза. Полночи он и его люди, несмотря на непогоду, провели в седле, объезжая все окрестные селения и усадьбы в надежде найти жену конунга и скальда. Охранник Эммы Бернард, промокший до нитки, с вывихнутой, висевшей на перевязи рукой, продолжал поиск и когда рассвело, несмотря на боль и усталость.

– Если бы со мной не случилось несчастье, мы не потеряли бы их, – твердил он Ролло. – А так многие столпились возле меня, и когда я велел догонять госпожу, их след был уже утерян.

Ролло слушал его, глядя на дым, собирающийся под сводами зала. Держался он почти невозмутимо, хотя и слышал за спиной перешептывания об Эмме и Серебряном Плаще. Многие считали, что от ветреной жены конунга следовало ожидать чего-то подобного. Ролло делал вид, что ничего не замечает, но на его скулах вспухали желваки. Он вспоминал, как был напуган, когда ему сообщили, что нашлась буланая лошадка Эммы. Сперва он подумал, что с его женой что-то случилось. Потом мелькнула мысль, что она похищена франками. Но вокруг все так многозначительно переглядывались, что и он стал думать только о том, что Эмма осталась наедине с легкомысленным красавчиком скальдом. Где, тролль их разбери, они проводят время, что даже не проследили за лошадью, позволив ей уйти?

Но что бы ни думал Ролло, поутру он, как ни в чем не бывало, пошел на берег Сены следить за разгрузкой баржи.

Таким же спокойным он выглядел, когда Бернард привел Эмму. От одного ее грязного, растрепанного вида у конунга в душе все перевернулось. Он перевел взгляд на Олафа. Тот держался словно бы вызывающе.

– Клянусь Валгаллой, на море я соображаю куда лучше, чем в чаще нормандских лесов. Мы просто заблудились, Рольв.

Конунг прошел мимо жены, даже не взглянув на нее.

– Олаф! – окликнул Ролло, не оборачиваясь.

Тот лихо соскочил с коня. Пошел за Ролло, даже посвистывая. На ходу подмигнул Эмме, желая подбодрить ее, но она резко отвернулась.

Когда рабыни принесли ей в покои теплой воды, явилась Виберга, ставшая к тому времени настоятельницей женской обители близ Руана. Она требовала, чтобы ее пустили к госпоже, но всем было не до нее. Сезинанда, видя в каком состоянии Эмма, выставила ворчащую Вибергу за дверь.

– Надеюсь, ты понимаешь, что натворила? – стягивая через голову Эммы грязное платье, говорила она подруге. – Тебе всегда нравилось мучить мужчин. Но уже пора понять, что мы не в Гиларии-в-лесу, и Ролло не бедняга Вульфрад и даже не Ги, которыми ты могла помыкать, как хотела. Да и ты уже не та Птичка, которая порхала в лесах Гилария, уверенная в своей красоте. Ты – жена правителя Нормандии, а он не из тех, кто прощает измены.

– Не было никакой измены, – вяло произнесла Эмма.

– Ну, если конунг тебе поверит…

«Если поверит…» Он должен поверить!

Сезинанда отошла, и Эмма увидела свое отражение в металле зеркала. Царапинка на щеке, грязные пряди волос. Такой же она была и когда они с Ролло бродили по лесам Бретани, когда их любовь только зарождалась. Удивительно, как она могла понравиться Ролло такая – грязная, измученная, озлобленная. И их любовь возникла, как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, преодолела даже колдовство Снэфрид, железную волю самого Ролло. Неужели же теперь, из-за глупых пересудов, что распускают дворцовые сплетницы, Ролло оттолкнет ее? Нет, он любит ее, а она любит только его, и это самый крепкий мост, что соединяет их. И у нее все еще есть такое оружие, как ее красота.

Эмма откинула волосы с лица, чуть повернула голову, разглядывая себя.

– Сезинанда, принеси ларец с моими драгоценностями. И платье, то светлое, с дубовыми листьями на подоле. Ролло оно очень нравится.

Она терла себя так, словно собиралась в бой.

– Здесь постоянно крутится Виберга, – заметила Сезинанда, когда Эмма, закутанная в широкое белое полотно, уже сидела перед зеркалом, перебирая пряжки и гривны с подвесками. – Говорит, у нее срочное дело.

Эмма лишь пожала плечами, велела фрейлине тщательнее вытирать волосы. В этот момент в дверь без стука ворвался паж Осмунд: лира сбилась за спину, лицо взволнованное. Женщины так и зашумели на него, но он прямо кинулся в ноги Эммы.

– Госпожа!.. Ролло и Олаф… Там что-то происходит. Никто не смеет войти, но, кажется, конунг убивает скальда.

Эмма побледнела, замерла.

– Ты сделаешь очередную глупость, если вмешаешься, – сдержанно заметила Сезинанда.

Но Эмма уже вскочила.

– Платье! Живо!

Ролло и в самом деле накинулся на Олафа, едва тот начал свои пояснения. Думал ли он когда-нибудь, что именно его побратим, мальчишка, с которым он рос, сын дворовой девки и невесть кого, друг, которого он любил, которому доверял, станет его соперником!

И когда Олаф в своей обычной цветистой манере стал говорить, что Ролло следует не прислушиваться к нашептываниям глупцов, а верить своему сердцу, Ролло так и кинулся на него. Схватил железной хваткой за горло, повалил, стал душить, почти с наслаждением наблюдая, как потемнело лицо скальда. Но в следующий миг он сам охнул, отшатнулся, получив сокрушительный удар по почкам, и теперь уже Олаф, едва переведя дыхание, бросился на него, нанеся удар в челюсть.


Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Симона Вилар. Огненный омут
1 - 1 14.06.18
Пролог 14.06.18
Глава 1 14.06.18
Глава 2 14.06.18
Глава 3 14.06.18
Глава 3

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления

закрыть