Квасов отвел Николая подальше от дверей, к решетке забора.
—- Помочь мне может друг, а не начальник милиции. Верю тебе и не боюсь. Слушай...
Перед Николаем развертывалась дикая история во всех ее подробностях. Наконец-то открылся «кузен Серж» и полностью прояснились туманные предостережения Аделаиды. Николаю не приходилось сталкиваться с той стороной жизни, которую можно назвать ее изнанкой. Враги, несомненно, существовали, и специальные органы советской власти следили за их происками, обезоруживали их. Два мира находились в смертельной схватке. И, однако, все это было далеко, проходило как бы стороной. Дрались и дрались! Никто не поручал вмешиваться, помогать. А ну вас! Занимайтесь своим делом... Теперь же опасность была рядом. В борьбу против рабочих зарубежные враги втягивали самих рабочих. Понятным становилось поручение Ожигалова.
— Слушай. — Квасов оглянулся. — Послезавтра в одиннадцать ночи он будет ждать меня.
— На квартире?
— Нет, не на квартире. В переулке, — Жора назвал переулок.
Однако он хотел проверить самого себя, найти больше сил для борьбы, если уж в нее нужно вступать, отбросить всяческие сомнения.
— Не преувеличиваешь ли ты, Жора? — напрямик спросил Николай, так же прямо, не мигая всматриваясь в глаза своего друга.
Жора вначале не понял вопроса и попытался так же горячо, порывистым шепотом повторить какие-то подробности, выплеснуть хотя бы часть из того, что тяготило его.
— Подожди, подожди, — остановил его Николай, — раздеталировал ты все и так правильно, могу сам все до последнего шурупа собрать, свинтить. Ты скажи главное: нет ли тут того самого страха, от которого глаза велики? Приучают нас везде видеть шпионов, агентуру коварного врага, оглядываться туда-сюда, крутиться на собственной оси, за хвостом своим гоняться.
Квасов остановил друга, схватил его за руку; глаза его помутнели, а губы стали белыми-белыми, безжизненными, мертвыми.
— Шпионов пусть гепеу ловит, — яростно выдохнул он. — Страшнее тут, Колька, пойми... Душой они хотят нашей завладеть, Колька! Хотят, чтобы мы отказались от крови нашей, ото всего... Мы один на один схлестнулись с ними и один на один должны решить, по-рабочему, без свистков, без протокольчиков. Нас не нужно за ручку водить по революции, поглядите, какие цветочки хорошенькие... Революция во мне сидит, тут, — ударил кулаком в грудь. — Я отсюда должен все выкидать к чертям собачьим! Сам, не нужно мне чужих вил и граблей... У меня аммонал внутри... Сюда фитиль тянут...
— Успокойся, Жора, — остановил его Николай, осмысливший все, что было сказано. — Я понял все. Не доказывай мне больше ничего, не убеждай... Ясно, я должен помочь тебе, только как?
Ничто теперь не выдавало внутреннего волнения Николая. Именно таким, спокойным, обязан предстать перед мятущимся другом, чтобы он поверил ему и доверился полностью.
— Говори, Жора, — попросил он твердо, — где тебе назначил «свидание» Коржиков?
— Недалеко от Марфиньки. От нашего дома. Если мы его не повяжем — нулевые мы люди! — Глаза Жоры сверкнули гневом. — Подумать только! Хуже меня не нашли... Меня в Сибирь нужно, а не на стружку. Сегодня, мол, подписывай, а завтра иди и завод подпали...
— Только не надо шарахаться, — сказал Николай. — Ты был один, теперь нас двое. Тебе стало легче и мне! Разное можно было подумать...
— Каких только кошмаров не вижу!.. — Жора придвинулся ближе. — Утопленника вижу... Фомина. Шрайбер из головы не выходит. Будто гвоздей повбивали мне в голову. Щипцами не ухватить, не вытащить...
— Ухватим, вытащим, — успокоил его Николай. — Узаконенным путем не хочешь?
— Пойми: если я его сам — одно дело. Если явлюсь с повинной и выложу это, — он вытащил деньги, — спросят, и правильно сделают: «Почему ты их так долго таскал? А кто поручится, не две ли было колоды, гражданин Квасов?» Понял?
— Понял...
— А раз так... — В светлом пролете двери показалась Марфинька, и Жора прикрикнул на нее. Марфинька скрылась. — Раз так, то я его на гирьку. Она на добром ремешке и крепится вместо браслетки. Мне ее до послезавтра таскать не годится. Вдруг застукают: улика.
Николай опустил гирьку в карман галифе.
— Фунтовик, что ли?
— Фунтовик. Дашь по темени — и в самый раз!.. Пойдем. Опять Марфута тута как тута. Идем, Марфута! — Он сказал серьезно: — Ради нее тоже... Люблю ее, Колька...
Жора и Марфинька уехали в город. Отец остался ночевать. Ему постелили в маленькой комнате.
На следующий день Квасов должен был заехать за Николаем в десять часов вечера на машине. Коржиков знал Николая. Не годилось раньше времени появляться в переулке, чтобы не спугнуть осторожного «кузена Сержа».
Дальнейшие действия тоже были распланированы во всех подробностях, обсуждению их они отдали немало времени. Но друзьям и в голову не могло прийти, что Марфинька следила за ними, будто невзначай задавала вопросы. У них сложился свой план, у Марфиньки — свой, и только будущее могло ответить, чья мысль работала лучше.
Нетрудная, казалось бы, задача — встретиться с Коржиковым. Но по мере приближения этого «свидания» вырастали все новые сложности.
Наташа постелила отцу в их старой комнатушке, взбила подушку и, вернувшись в новую комнату в пристройке, увидела, что сегодня муж почему-то необычно рано решил отправиться на боковую.
— Э, нет, будущий студент, мы по-другому намечали наши обязанности! — Наташа растормошила Николая, велела сесть к столу и, раскрыв учебник, проговорила скучным педагогическим голосом: — На чем мы остановились в прошлый раз?
— Наташа, прости, совсем не варит сегодня голова, — взмолился Николай, не зная, как заставить ее лечь и заснуть поскорее.
— Нет, нет, и не проси! Теперь тебе нельзя надеяться на внешний вид, ведь шинели уже нет, приходится рассчитывать только на знания.
Как назло, в доме долго не замирала жизнь. На тетушкиной половине разливалось сопрано Вяльцевой, потом цыганщину сменили каторжные песни. Граммофон заводили дочки Лукерьи Панкратьевны, и воздействовать на них было невозможно. Через капитальную бревенчатую стену проникали и другие звуки; на полную мощность работал самодельный радиоприемник, долгожданное детище мужа Наташиной сестры, который служил на центральной станции связи; на улице бродили люди, доносились обрывки разговоров.
Легли в десятом часу, при открытых окнах. Уже неделю держались прохладные вечерние зори, и спалось легко, если ветер не нагонял копоть с завода. Наташа, пожелав мужу спокойной ночи, повернулась лицом к стене. Он знал, что она притворилась спящей. По-видимому, он плохо скрывал свое беспокойство, и Наташа инстинктивно ждала чего-то. Неяркий свет уличного фонаря проникал в окно и, словно просеянный сквозь тюль занавески, рассыпчатыми мельчайшими пятнышками играл на зеркале и на свежеокрашенной белой двери.
Какие-то чертики мигали в глазах Николая, подсмеивались и вдруг сливались в одно лицо. Коржиков! Не только Квасова преследовал «гражданин вселенной».
Часы на руке фосфорически мерцали. Скоро должен подъехать Жора. А что Наташа? Он легонько прикоснулся к ее руке.
— Ты не спишь?
— Засыпаю, Коля. — Она не изменила позы, приоткрыла глаза. — Вы что-то надумали с Жоркой? Что?
— Поверь, ничего страшного.
— Почему же ты так волнуешься?
— Не знаю... Мне трудно тебе объяснить... — Он прислушался: кажется, машина уже пробиралась по их улочке. — Подробности ты узнаешь не позже утра. А в идее, если хочешь знать, я должен сегодня бороться за двух человек... Бороться и победить.
Наташа быстро повернулась к нему, приподнялась на локте.
— Мы договаривались никогда не лгать друг другу, всегда говорить откровенно и... гасить ссоры или недомолвки в самом начале.
Свет фар скользнул по окошку, хлопнула дверца машины. Надо спешить. Николай встал, быстро оделся, незаметно опустил гирьку в карман.
— А это зачем? — Наташа поднялась.
— Заметила?
— Не дурачься. — Она подошла к нему. — Мне страшно. Сначала я думала, что замешана женщина... Надеюсь, ты теперь объяснишь.
Жора, по-видимому, поджидал у двери. Машина разворачивалась; ее свет переместился, потом исчез. Слышалось пофыркивание мотора, работавшего на малых скоростях.
— Все будет хорошо, Наташа. — Николай решительно уклонился от прямого ответа. Обнял ее за голые плечи. — Я понимаю... Ты вправе спрашивать, но пока разреши мне ничего не объяснять. Что? Хочу помочь другу. Пришло мое время ему помочь...
— Почему ночью?
— Темное дело, потому и ночью... — попробовал он отшутиться.
— А яснее? — Наташа дрожала.
— Помнишь, приходил Ожигалов? Ну да, когда шинель... Он просил... Мое партийное поручение...
— Если партийное, зачем берешь гирю?
— Ах да, конечно, к чему она мне? На, возьми. — Он вынул из кармана гирьку, отдал Наташе. — Вернусь не позже двух. Ну, где твои губы? Спасибо!
Николай уехал. Блестящая, будто смазанная маслом гирька лежала на ладони Наташи. Ременная петелька на ушке. Как все ловко приспособлено! Почему навязали Николаю это темное оружие?
Наташа спустилась во двор, выбежала за калитку. Улица была пуста. Черная труба завода, большая, высокая и широкая, извергала дым и пламя. Наташа пошла к себе, в дверях столкнулась с отцом.
— Ты одна? — спросил он глухим голосом.
— Да, папа.
— А он куда подался?
— Нужно ему...
— И часто бывает так нужно? — Отец не скрывал своего неодобрения. — Вижу, сел в машину и... Не время!
— Ничего. Ему нужно, папа, — сказала Наташа еще тверже. — Вы не беспокойтесь. Я знаю, что ему нужно...
Легкими шагами, чтобы не выдавать своего смятения, Наташа вернулась к себе, включила ночник и присела на краешек кровати. Матово светлели кроватные шары. Кто-то называл такие шары мещанством. И не все ли теперь равно! Любимый человек, отец будущего их ребенка, должен был уйти, чтобы помочь другу и еще кому-то второму. Кому? Марфиньке? Конечно, ей! Ради нее можно и должно.
Наташа была из числа тех женщин, которые способны в какой-то мере подчинять свои чувства разуму. Она умела рассуждать разумно. На подоконнике лежал сверток, принесенный Жорой. Все необходимое новорожденному. Она еще не привыкла к мысли о будущем материнстве. Зачем же другие вмешиваются?..
В свертке — записка: «Будущему правильному гражданину Советского Союза». Записка сегодня обрела новый смысл. Наташа решила не ложиться, она должна дождаться его. А если...
Она, как большинство женщин, верила предчувствиям, и предчувствие беды не покидало ее.
...«Рено», все то же памятное «рено» отсчитывало километры. Мимо пробегали дома и деревья, заборы и глухие стены корпусов старых и новых заводов. Пахну́ло сладким теплом — конфетная фабрика бывшего Сиу, а на Балчуге — фабрика бывшего Жоржа Бормана, тоже француза. В город везли центроплан и сложенные разломанные крылья самолета. Куда? Вероятно, в ЦАГИ. Туда отвозят останки разбившихся самолетов. Откуда? Возможно, с бывшего завода Дукса. Что-то мастерил Дукс по этой части. Нет уже и Дукса, зато в стране много заводов, где делают моторы, крылья, шасси, винты. Дукс, кто его знает, француз с острой бородкой или немец с пивным сердцем? Бывший Альберт Юбнер — фабрика шелков, бывший Жиро — ныне комбинат «Красная Роза», бывший Живард — гардины и тюль, фабрика «Ливерс» — ныне имени Тельмана. Аделаида работала на бывшей фабрике Альберта Юбнера. Девчата из шелкоткацкой держали шефство над родным колхозом Николая. Как давно это было, ужасно давно!.. Память с трудом продиралась к прошлому, ведь каждый год молодости равняется десяти годам старости, когда время летит все быстрей и быстрей.
«Рено» миновало Триумфальную арку и теперь бежало мимо низких неказистых домов у истоков Тверской — главной магистрали столицы.
Никто не прощает своего крушения. Ни Дукс, ни Жиро, ни Живард, ни Гужон, ни Бромлей. Ни тот немец, который приказал русскому кузнецу отковать фантастических славянских птиц, чтобы они пророчили ему удачу.
Гирьки нет: Неважно. Не самое мощное оружие гирька. И под пистолетом не дрогнем, под орудийным огнем...
Жора пытается что-то объяснить:
— Они думают, мы продажные твари. Ладно! Квасов потребует. Хотят плюнуть, паразиты, на рабочего человека! Плюнуть и растоптать! Подумать, какие зануды? Не языки у них, а метлы. Я ему подпишу отречение... — К шоферу: — На Садовой-Триумфальной вправо, по Бульварному кольцу. — И снова к Николаю. — Коржиков прет на красный свет. Мы не только дунем в черный свисток, мы ему в ухо... — Дальше посыпались слова, которых не терпит бумага.
Машина остановилась у зашитого тесом забора бывшего Вдовьего дома. Счетчик погас. Жора расплатился. Когда машина уехала, они пошли вниз, к Грузинам.
Трамваи ползли по рельсам, изогнутым у зоопарка, как ятаганы. В кино на Баррикадной шла «Путевка в жизнь». С большой парусины смеялся Баталов. Несколько парнишек, не попавших на последний сеанс, курили у входа, грызли тыквенные семечки. Белая шелуха летела на тротуар. За зоопарком, если пройти вдоль высокого щитового забора, начинались темные унылые улочки, поднимавшиеся на всхолмье. В одной из них жила Марфинька.
— Дальше нам вместе не светит, Коля. — Квасов остановился, огляделся. — Ты дуй вперед. Увидишь фонарь, не доходя до него — домишко с палисадником, сирень. Залезай в сирень и... сам понимаешь... Я подойду позже, когда ты обоснуешься. Постараюсь подманить его поближе к засаде. Только помни: «кузен» обожает ножичком...
— Знаю.
— Гирька при тебе?
— Безусловно, — соврал Николай.
— Гирька — это хорошо, — продолжал Жора шепотом. — Только гирьку пускай в крайнем случае. Мы должны его живьем... А еще...
— Хватит тебе инструктировать, — озлился Николай, чувствуя, что ему так и не унять дрожь, постыдно овладевшую всем его телом.
— Правильно, хватит. Ну, желаю, Коля!.. — Квасов весело улыбнулся.
Улочка поднималась не круто. Впереди светлое пятно. Не доходя до фонаря, Николай увидел за заборчиком сирень и забрался в кусты. Пахло прелью и мокрой корой. Под ногами противно скрипнуло стекло. Устроившись поудобней, Николай осмотрелся. Отсюда хорошо был виден фасад дома на той стороне улицы.
У единственного освещенного окошка второго этажа читала книгу девушка, прижав ладони к ушам. Черный кот пробирался по карнизу к голубиному гнезду. Все движения его гибкого тела были безошибочно рассчитаны. «У него-то будет удача!» — почему-то подумал Николай. И замер. Ему показалось, что приближается Коржиков. Нет. Шел старик в длинном макинтоше, приговаривая с ехидцей: «В связи с отменой карточной системы, господа, у меня больше никто не осмелится вырезывать талоны на жиры. Да, да, господа присяжные заседатели...»
Прошли парнишки без пиджаков, говорили о парашютных прыжках, знаменитом Кайтанове и о Машковском, погибшем парашютисте.
— Я сам видел: Машковский — головой, об асфальт головой... Не там приземлился. Череп лопнул... Если об асфальт черепом, лопнет...
Наконец приблизился Жора. Руки в карманах, поступь тяжелая, мертвая. Немецкие ботинки не скрипели. Остановился в тени. Закурил. Фосфорические стрелки часов на руке Николая показывали пять минут двенадцатого. Коржиков запаздывал.
Еще десять минут. Жора, вероятно, подошел ближе к дому. Его не видно. Томительное выжидание действовало на нервы. Мелькнула мысль: «А может быть, все ерунда? Все почудилось. Нет Коржикова. Нет врагов. Все гораздо проще».
Коржиков появился внезапно. Донеслись невнятные слова. Поздоровались.
— Да, да, действительно опоздал, — извинился Коржиков. — При следующих встречах мы заранее должны сверять часы друг у друга.
Квасов сказал что-то в ответ. Коржиков более громко:
— Нет, нет, я не доверяю кустам. Просмотрите бумагу, у фонаря лучше, видней. Не обращайте внимания, бумага вмонтирована в книжку Майн Рида.
Жора сказал отчетливо:
— Хорошо. Я дома проштудирую Майн Рида.
— Дома штудировать нельзя, — подчеркивая несвойственное Квасову слово, отрезал Коржиков металлическим, уверенным голосом. — Вы подписываете это в счет аванса. Документ мы с вами уже проштудировали...
Коржиков протянул Жоре «вечное перо».
Квасов взял перо, подался ближе к засаде. Николай приготовился. Коржиков почуял неладное, грубо приказал:
— Оставайтесь на месте!
— Чего это вы? — огрызнулся Квасов.
Теперь они стояли шагах в десяти от кустов. Расстояние небольшое для ловкого человека. Но сигнала еще не было. Разведка затягивалась по вине Квасова: он почему-то медлил. Лицо Коржикова теперь было на свету фонаря, бледное, застывшее. Коржиков говорил мягко и вкрадчиво: бич не свистел, дрессировщик укрощал голосом.
— Вы ведете себя неразумно, — проговорил Коржиков.
Следующие слова не дошли до слуха Николая.
«Скорей бы, скорей!» — мысленно торопил он, чувствуя, что его снова трясет озноб. Во рту появилась горечь, как от хины. Проглотив слюну, он переменил положение тела, расправил затекшие плечи.
Где-то в глубине переулка, в черноте ночи, послышался осторожный милицейский свисток; он повторился; если не обманывал слух, затопали по мостовой ноги бегущих. Эти звуки приближались. И именно в эту минуту Квасов сшиб Коржикова с ног. Глухое падение тела, вскрик... Николай выпрыгнул из кустов, проломив ветхий заборчик, и в несколько прыжков достиг места схватки. Заметив нового противника, Коржиков ударил Жору головой снизу, по челюсти. Жора пошатнулся. Оттолкнув его, Коржиков с неожиданной силой обрушился на Николая. Конечно, он сразу его узнал. Но какая-то секунда — секунда внезапности — была потеряна. Все-таки Бурлаков был отделенным командиром, привыкшим действовать показом, а не рассказом. Пригодились тренировки в борьбе, проводившиеся в армии в часы досуга. Коржиков оказался не таким уж слабосильным, с ним приходилось серьезно считаться.
Прежде всего Николай воспользовался своим преимуществом в росте. Ему не составило труда, обхватив Коржикова за поясницу и крепко сцепив руки на его спине, поднять его, лишить точки опоры. Но швырнуть Коржикова на землю и скрутить ему руки — не удалось. Правая рука Коржикова выскользнула из обхвата, и в тот же миг сверкнула узкая сталь ножа. Инстинктивно зажмурив глаза, Николай бросился на землю вместе с намертво зажатым Коржиковым. Он близко увидел его искаженное лицо, бледное, как маска. Только бы уберечь глаза! Нож распорол гимнастерку и прошел где-то по левому заплечью. Николай почувствовал небольшую боль и жар крови, окатившей, казалось, всю его спину.
Николай схватил Коржикова за руку и уже не отпускал, продолжая изо всех сил сжимать его тонкое, плоское запястье. Пальцы, привыкшие к узкому эфесу кубанского клинка, держали надежно, словно капкан. Неподалеку от себя Николай заметил выроненный Коржиковым нож. Только теперь он ясно осознал, какая опасность его миновала. Он изловчился и, не выпуская противника, стянул крест-накрест кисти его рук и при помощи Жоры связал их брючным ремнем.
— Ах ты, гад!.. — бормотал Жора, хватая Коржикова за плечи и исступленно тряся их.
— Хватит, Жора! — Николай поднялся, легонько оттолкнул его. — Самосуд? Лучше погляди, глубоко ли он меня царапнул... — И он повернулся к Жоре плечом.
Гимнастерка, разрезанная почти до пояса, прилипала к телу, текла кровь.
— Не знаю, что делать, — Николай поморщился. — Перетянуть бы. А как здесь перетянешь? Нужно в больницу...
— Что ты! Сами справимся. Не бойся... Мы с Марфинькой... Врача найдем. В больницу нельзя... Что? — Квасов ударил ногой в бок притихшего Коржикова
— Не надо. — Коржиков тихо произнес эти слова. Квасову почудилось, что он улыбнулся. — При огласке ни мне, ни вам не миновать... Развяжите, обещаю...
— Что обещаешь? — Голос у Квасова перехватило. — Уйти...
— От кого?
— От вас...
— К другим подкатишься? — Жора стиснул пальцами щеки Коржикова, и тот заскулил. — Кричи, гад! За меня кричи! Самому невмоготу. Зови! Пусть спешит к тебе любая подмога. Держи свои деньги, держи... — Квасов ударял твердой пачкой кредиток по лицу Коржикова. Подтянул ногой ножик, попробовал жало на ноготь.
— Брось, — сказал Николай. — Все равно не заколешь.
— Почему так решил?
— Он многое рассказать должен...
Квасов, не спуская глаз с Коржикова, вытер нож о свою штанину. Потом тяжело встал, и Николай впервые увидел на лице своего недавнего беззаботного друга выражение безнадежной подавленности.
— Ты зря так переживаешь, Жора...
— Не знаю, отмолюсь ли сам, а тебе большое спасибо, Колька... — глухо сказал Жора. — Вон сколько крови из-за меня потерял...
— Брось дурить. Подумаешь, из-за тебя! А из-за себя?
Невдалеке затормозила машина. Пучок света метнулся по деревьям, по окнам, высветил стены домов и стволы лип.
— Милиция, — сказал Квасов.
Машина двинулась вверх по переулку, продолжая прощупывать стенки домов. Несколько черных фигур вынырнули из темноты. Луч скользнул по кустам сирени.
— Вот они! — закричал женский голос.
Это Марфинька. Рядом с ней бежал знакомый человек в косоворотке, тот самый, что был в «Веревочке».
Жора Квасов спокойно ждал. Пусть бегут люди, пусть светят хоть тысячи лучей, пусть его притянут к ответу, пусть покарают! Разве теперь это имеет какое-нибудь значение? Теперь у него нет тайников, нет захоронок, он весь открыт навстречу людям и правде. Он осторожно прижал к себе Марфиньку, понимая всей душой, как она напугана: «Ты каменный, Жора!.. Я тут, пойми: я с тобой, Жора!..»
Квасов вздохнул, провел рукой по глазам и улыбнулся. Ему было хорошо сейчас. Хорошо как никогда!
Говорят, в ту ночь громко кричал Гамаюн — птица вещая.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления