Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga Self Lib GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Правда о Бэби Донж La Vérité sur Bébé Donge
4

Две уборщицы вместо одной довели палату до блеска. Им помогал санитар под присмотром сестры Адонии, взволнованной, как перед посещением его высокопреосвященства.

— Столик поставьте у окна. Нет, стул по другую сторону, иначе ему не хватит света, чтобы записывать.

Все это делалось ради начавшего лысеть мужчины с брюшком, который со смущенным видом проскользнул по коридору в сопровождении франтоватого молодого человека, каких полно на улицах по воскресеньям.

— Да, сестра… Благодарю, сестра… Пожалуйста, сестра… Так будет очень удобно, сестра.

Это был следователь г-н Жифр. К ним в город он приехал из Шартра, и это отнюдь не означало повышения. Г-н Жифр придерживался крайне правых взглядов: утверждали даже, что он добился осуждения влиятельного члена масонской ложи. Тем не менее над ним посмеивались за его баскский берет и велосипед. В особенности же за полдюжины детей, во главе которых он важно и гордо шествовал на прогулку. Прибыл следователь месяц назад и все никак не мог подыскать подходящую квартиру в центре. Врач из окрестностей, живший километрах в восьми от города, сдал ему ветхий дом без водопровода и электричества, кое-как обставленный старой разрозненной мебелью.

Жифр, вероятно, уже встречал Франсуа Донжа на улице. Во всяком случае, должен был о нем слышать, но их еще не познакомили. Поэтому, войдя, следователь просто поклонился и быстро сделал четыре шага к столику, приготовленному у окна. Пока письмоводитель усаживался, г-н Жифр, открывая портфель, пояснил.

— Доктор Левер сообщил мне, что я могу отнять у вас полчаса. Разумеется, при малейшем признаке утомления я немедленно удалюсь. Вы позволите начать допрос? Ваше имя и фамилия?

— Франсуа-Шарль-Эмиль Донж. Сын покойных Шарля-Юбера-Кретьена Донжа, кожевника, и Эмилии-Гортензии Филатр, домохозяйки.

— Судебному преследованию не подвергались?

Следователь пробормотал этот вопрос, с таким жестом, словно отгонял муху, и кашлянул. Он еще не посмотрел на кровать, где Франсуа полулежал на груде подушек. За окном — штора была опущена и казалась большим золотистым квадратом — слышались медленные шаги больных по гравию: наступил час прогулки.

— В воскресенье, двадцатого августа, находясь в своем имении Каштановая роща, коммуна Орнэ, вы стали жертвой попытки отравления.

Молчание. Следователь поднял голову и увидел, что Франсуа внимательно к нему присматривается.

— Я слушаю вас.

— Не знаю, господин следователь.

— Доктор Пино, оказавший вам первую помощь, утверждает, что сомнения исключены и что в тот день около двух часов пополудни вы, по-видимому, вместе с кофе приняли сильную дозу мышьяка.

Снова молчание.

— Вы отрицаете этот факт?

— Я признаю, что был очень болен.

— Иначе говоря, отказываетесь подать в суд. Вам следует знать, что в данном случае мы обязаны возбудить дело даже при отсутствии жалобы со стороны потерпевшего.

Франсуа по-прежнему молчал. Он относился к следователю так же спокойно, как к любому представителю людского рода. Неужели этот человек, обремененный детьми, неудобствами временного жилья, восемью километрами, которые ему предстоит проделывать на велосипеде, чтобы вернуться домой к завтраку, интригами, уже плетущимися вокруг него, может разом, едва раскрыв папку с делом, уяснить хотя бы частицу правды о Беби, в то время как он, ее муж, проживший с ней десять лет?…

Я зачитаю вам, хотя это не совсем согласуется с процессуальными нормами, протокол первого допроса госпожи Донж. Точнее, речь идет о заявлении, сделан ном ею инспектору Жанвье в воскресенье двадцатого августа, в семнадцать часов.


Я, Эжени-Бланш-Клементина Донж, двадцати семи лет от роду, супруга Франсуа Донжа, под присягой заявляю следующее: сегодня в Каштановой роще, находящейся в совместном владении моего мужа и моего деверя, я посредством яда покушалась на жизнь Франсуа Донжа, всыпав ему в кофе некоторое количество мышьяка.

Больше добавить ничего не имею.


Следователь поднял глаза и успел заметить усмешку, исчезавшую с губ Франсуа.

— Как видите, ваша жена признает этот факт.

Г-н Жифр не часто испытывал столь неприятное ощущение, как у кровати этого больного: он сознавал, что вмешивается в сугубо личные дела. Даже при допросе Беби Донж…

— Сейчас я ознакомлю вас с протоколом допроса которому подверг вчера подследственную.

Он пожалел о слове «подследственная», но было уже поздно — Франсуа нахмурился. Что надела Беби на допрос — платье или костюм? Прежде чем выслушать сказанные ею слова, ему необходимо представить себе жену зримо, объемно, в определенной обстановке. Он полузакрыл глаза и опять непроизвольно увидел мол в Руайане и — со спины — идущую впереди пару: Феликса и Жанну.

— Я избавлю вас от слушания процедурных формул и прочту лишь основные вопросы и ответы.


Вопрос: Когда возник у вас умысел на отравление мужа?

Ответ: Точно не знаю.

Вопрос: За несколько дней до покушения? Или за несколько месяцев?

Ответ: Вероятно, за несколько месяцев.

Вопрос: Почему вы говорите «вероятно»?

Ответ: Потому, что это был довольно неясный умысел.

Вопрос: Что вы подразумеваете под словами «довольно неясный умысел?»

Ответ: Я смутно предчувствовала, что мы до этого дойдем но не была уверена.


Франсуа вздохнул. Следователь бросил на него взгляд, но было уже поздно: лицо Донжа выражало лишь неослабное внимание.

— Я могу продолжать? Вы не устали?

— Продолжайте, пожалуйста.

— Итак, продолжаю.


… но не была уверена.

Вопрос: Что вы подразумеваете под словами «мы до этого дойдем». Вы употребили множественное число. Я не могу объяснить себе это.

Ответ: Я тоже.

Вопрос: Давно у вас в семье начались разногласия?

Ответ: Между мужем и мной никогда не было разногласий.

Вопрос: Каковы ваши претензии к мужу?

Ответ: У меня нет никаких претензий.

Вопрос: Имелись ли у вас основания для ревности?

Ответ: Не знаю, я вообще не ревнива.

Вопрос: Если ваш поступок объясняется не ревностью, то что же явилось его причиной?

Ответ: Не знаю.

Вопрос: Бывали ли в вашей семье случаи психических расстройств? От чего умер ваш отец?

Ответ: От амебной дизентерии.

Вопрос: Здорова и в здравом ли уме ваша матушка? Доктор Боланже, который освидетельствовал вас с точки зрения психического состояния, утверждает, что вы полностью вменяемы. Каков характер ваших отношений с мужем?

Ответ: Мы жили под одним кровом, и у нас есть сын.

Вопрос: У вас часто возникали ссоры?

Ответ: Никогда.

Вопрос: Могли вы по некоторым признакам предполагать, что у вашего мужа есть привязанность на стороне?

Ответ: Меня это не беспокоило.

Вопрос: Если бы такая привязанность имела место, отомстили бы вы за нее тем или иным способом?

Ответ: Меня бы она не задела.

Вопрос: Итак, вы утверждаете, что в течение нескольких месяцев питали более или менее твердое намерение убить мужа и что не знаете причин столь важного решения.

Ответ: Именно так.

Вопрос: Где и когда вы раздобыли яд?

Ответ: Точно дату указать не могу. Кажется, в мае.

Вопрос: Значит, за три месяца до преступления. Продолжайте.

Ответ: Я поехала в город за покупками, в том числе и за парфюмерией.

Вопрос: Минутку. Большую часть времени вы жили в Каштановой роще?

Ответ: Последние три года почти безвыездно из-за здоровья сына. Ничем определенным он не болен, но у него очень хрупкое сложение и ему необходим свежий воздух.

Вопрос: Муж жил с вами в Каштановой роще?

Ответ: Не все время. Навещал нас раза два-три в неделю. Иногда приезжал вечером, а утром возвращался в город.

Вопрос: Благодарю вас. Продолжайте. Вы остановились на каком-то дне в мае.

Ответ: Помню, что это было в середине месяца. Я захватила из дому мало денег и заехала на завод.

Вопрос: На завод вашего мужа? Вы там часто бывали?

Ответ: Редко. Меня не интересовали его дела. Мужа в кабинете не было. Я прошла в лабораторию, надеясь найти его там. Муж — химик и ставит кое-какие опыты. В маленьком стеклянном шкафчике я увидела пузырьки с этикетками.

Вопрос: До этого дня вы никогда не думали о яде?

Ответ: По-моему, нет. Слово «мышьяк» поразило меня. Я взяла пузырек, где оставалось немного серовато-белого порошка, и положила его в сумочку.

Вопрос: Тогда у вас и родилась мысль воспользоваться им?

Ответ: Возможно. Не берусь утверждать точно. Потом вошел муж и вручил мне деньги.

Вопрос: Вы должны были отчитываться перед ним в расходах?

Ответ: Он всегда давал мне столько денег, сколько я хотела.

Вопрос: Следовательно, три месяца вы прятали яд, выжидая случая прибегнуть к нему? Что побудило вас выбрать именно это воскресенье, а не какой-нибудь другой день?

Ответ: Не знаю. Я немного устала, господин следователь, и если позволите…


Г-н Жифр поднял голову. Лицо у него было серьезное и смущенное. Еще немного, и он запустит пальцы в свои редкие волосы.

— Вот все, чего я добился, — признался он, — Я надеялся, что хоть вы дадите мне какие-нибудь разъяснения.

Жифр забыл, что он следователь, и держался с Франсуа Донжем, как обыкновенный человек. Он встал, возбужденно заходил взад-вперед по маленькой, выкрашенной эмалевой краской палате, осмелился даже засунуть руки в карманы слишком широких брюк.

— Мне не надо объяснять вам, господин Донж, что весь город говорит о драме на почве ревности, что называются некоторые имена… Понимаю, конечно, что подобные слухи не должны влиять на правосудие. Есть ли у вас основания предполагать, что ваша жена оказалась в курсе одной из ваших возможных связей?

Как он спешил! И как вдруг остолбенел от изумления, услышав ответ Франсуа:

— Жена знала обо всех моих романах.

— Вы хотите сказать, что сами рассказывали ей о своих похождениях?

— Когда она спрашивала.

— Простите мою настойчивость. Это настолько удивительно, что мне необходимы уточнения. Значит, у вас было не одно, а много увлечений?

— Довольно много. В большинстве несерьезные, часто однодневные.

— И возвращаясь домой, вы рассказывали жене?…

— Я считал ее просто товарищем. Она сама поощряла меня.

Машинально произнесенное «поощряла» поразило Франсуа, и он на мгновение задумался.

— Давно начались такие признания?

— Несколько лет назад. Когда именно — уточнить не могу.

— И вы оставались мужем и женой? Я хочу сказать, между вами были нормальные супружеские отношения?

— Довольно редко. Здоровье жены, особенно после родов, не позволяло…

— Понимаю. Она разрешила вам искать на стороне то, что не могла дать сама.

— Примерно так, хотя и не совсем.

— И вы никогда не чувствовали в ней ни малейшей ревности?

— Ни малейшей.

— И до конца, то есть до прошлого воскресенья, вы с ней оставались товарищами?

Франсуа медленно оглядел следователя с головы до ног. Представил его себе в кругу семьи, в ветхом докторском доме — Донжу случалось там бывать. Представил на велосипеде, с зажимами на манжетах брюк. Представил во время воскресной мессы, в сопровождении полудюжины детей и вечно озабоченной жены.

И чуть слышно ответил:

— Да.

Письмоводитель прилежно работал пером, и его набриллиантиненные волосы отсвечивали в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь штору.

— Пожалуйста, поподробнее, господин Донж.

И следователь бросил на Франсуа удрученный взгляд: да, он знает, что бестактен в своем упорстве, но это его долг.

— Уверяю, мне больше нечего сказать вам, господин Жифр.

Слова «господин Жифр» прозвучали так неожиданно, что мужчины переглянулись: им показалось, что на мгновение не стало ни следователя, ни потерпевшего — просто двое людей, которых случай поставил в затруднительное положение. Следователь кашлянул, повернулся к письмоводителю, как бы собираясь предупредить, что обращение «господин Жифр» не надо заносить в протокол, но письмоводитель понял его и без слов.

— Мне хотелось бы как можно скорее передать дело в прокуратуру, чтобы прекратить возбуждение и кривотолки, которые подобное происшествие неизбежно вызывает в небольшом городе.

— Жена уже выбрала адвоката?

— Сперва она вообще от него отказывалась, но по моему настоянию остановилась на мэтре Бонифасе.

Это был импозантный бородатый мужчина лет шестидесяти, известный адвокат, славившийся не только в родном городе, но и во многих соседних департаментах.

— Вчера днем он встретился со своей подзащитной, но, насколько я понял — мэтр Бонифас зашел потом ко мне, — преуспел не больше, чем я.

Тем лучше! Во что, в конце концов, лезут эти люди? Что с таким упрямством стремятся выяснить? Вот именно — что? И зачем? Что они будут делать с правдой, если даже чудом докопаются до нее?

Правда!..

— Послушайте, господин следователь…

Нет, слишком рано! Не все еще созрело.

— Слушаю вас.

— Простите, забыл, что хотел сказать. Вы любезно предупредили меня, что если я начну уставать…

Франсуа лгал. Никогда еще мозг его не работал так четко. Разговор со следователем пошел ему на пользу. Он как бы проделал умственную гимнастику, и она освежила его.

— Понимаю. Мы сейчас уйдем. Прошу вас, подумайте и, я уверен, вы согласитесь, что ваш долг, как в интересах вашей жены, так и в интересах правосудия…

«Ну, разумеется, господин следователь! Вы превосходный человек, образцовый гражданин, замечательный отец семейства, неподкупный и даже умный служитель правосудия. Выписавшись из больницы, я помогу вам найти прелестный маленький дом — я ведь, как никто, знаю город и пользуюсь в нем влиянием. Как видите, я ничего против вас не имею и понимаю ваше положение. Только не трогайте, пожалуйста, Беби Донж! Не пытайтесь понять Беби Донж.»

— Еще раз прошу извинить, что утомил вас.

— Ну, что вы, что вы!

— До свидания.

Следователь поклонился и, выйдя в коридор, столкнулся с сестрой Адонией. Она проводила его до застекленной двери. Письмоводитель следовал за ним, щурясь от солнца. А Франсуа, сидя на кровати, смотрел на уже ненужный столик у окна и думал, что Беби оказалась именно такой, какою она должна была быть.

Сказать по правде, он еще никогда не чувствовал себя столь ей близким. Лучших ответов на вопросы следователя он и сам не мог бы ей подсказать. Иногда, слушая Жифра, ему хотелось улыбнуться и одобрительно кивнуть.

Был ли он счастлив? Франсуа не спрашивал себя об этом, но ощущал какую-то легкость мысли и полноту в сердце.

— Очень мило с вашей стороны, сестра. Да, да, откройте окно. Мне начинают нравиться этот тенистый двор и неспешно прогуливающиеся больные. Вчера я заметил, как один старик тайком курил за деревом.

— Замолчите! Если вы скажете, кто он, я буду вынуждена его наказать.

— И каким же образом?

— Лишу его «воскресных». Старикам, у которых мало шансов выйти из больницы, мы даем по воскресеньям немного, карманных денег.

— На табак?

Глаза Франсуа смеялись.

— В каком-то кармане моего пиджака лежит бумажник. Возьмите оттуда все деньги. На «воскресные» для стариков.

— Забыла сказать, что к вам еще один посетитель. Но думаю…

— Даю слово, сестра, я не устал. Кто там?

— Доктор Жалибер.

Ну и ну! Даже монашке все известно — это видно по ее целомудренной сконфуженности.

— Впустите его, сестра. Доктор, должно быть, страшно нервничает.

— Он уже полчаса расхаживает по коридору и курит. Я, конечно, не посмела ничего ему сказать — он врач, но…

Натянуто улыбаясь, Жалибер вихрем ворвался в палату.

— Как чувствуете себя, дорогой друг? Не очень измучились? Левер сказал мне, что вы хорошо перенесли промывание.

Насупившись, сестра Адония удалилась.

— Я встретил выходившего от вас следователя. В больнице я случайно — здесь лежит один мой больной. Не стал бы вас беспокоить, но меня заверили, что сегодня вы совсем молодцом. Разрешите?

Тощий, нескладный, урод душой и телом, он закурил, ходил по палате, останавливался, снова шел к окну.

— Полагаю, бедняга следователь — между нами говоря, вид у него отнюдь не преуспевающий, да и отзываются у нас о нем неважно — пытался вытянуть из вас всю подноготную?

— Он вел себя вполне достойно.

— Тактично? — поправил Жалибер, нервно улыбаясь.

— Он делал все, чтобы открыть правду, еще неизвестную мне самому.

— Кроме шуток? — сорвавшись на вульгарность, усомнился Жалибер.

Подумать только, что из-за Ольги Жалибер с ее упругим и гладким, как слива, телом, предававшейся любви с таким же необузданным пылом, как и всему в жизни, Франсуа приходилось сотни раз пожимать доктору руку, есть у него за столом, играть с ним в бридж!

— Скажите на милость! Ну теперь-то вы, надеюсь, знаете, на чем ваша жена будет строить оборону? Адвокатом она, кажется, выбрала Бонифаса! Не представляю себе этого ханжу и зануду в роли защитника по такому делу!

Жалибера, вероятно, терзал страх. Он ждал одного слова, а Франсуа нарочно медлил его произнести. Что еще придумает Жалибер, чтобы заставить собеседника заговорить?

— Бонифас со своей окладистой бородой, прической ежиком, кустистыми бровями и лоснящейся мантией корчит из себя святого с церковного витража. Это человек, который ради сенсационной защитительной речи, не дрогнув, опозорит во имя морали целый город. Доверить дело о преступлении из ревности такому адвокату!..

И тут Франсуа кротким голосом вставил:

— Никакого преступления из ревности нет.

Жалибер, сделав над собой усилие, чтобы не подпрыгнуть от радости, прикинулся удивленным.

— Как же ваша жена намерена защищаться?

— Она не защищается.

— Значит, она отрицает? А в утренней газете пи шут…

— Что именно?

— Что она все признала, в том числе предумышление.

— Это правда.

— Но как же тогда?…

— Никак.

Жалибер, который зарезал бы десяток больных, чтобы расширить свою клинику или купить автомобиль пошикарней, не мог взять в толк такой поворот. Он встревожено смотрел на Донжа, спрашивая себя, не потешается ли тот над ним.

— И все-таки ей придется защищаться. А защищаясь, может быть, впутать третьи лица.

— Она не будет защищаться.

— Она всегда была непостижимой женщиной, — с кислой улыбкой заметил Жалибер. — Вчера, говоря не помню уж с кем, я сказал: «Никто никогда не знал, что на уме у Беби Донж». Может быть, это следствие воспитания, которое она получила в Константинополе? Надо признать, ее матушка — тоже оригинальная особа. Ну, а уж Беби… Но, в конце концов, какими же мотивами она объяснит свой поступок?

— Никакими.

— Она ссылается на состояние аффекта? Учтите, с медицинской точки зрения это убедительно, и, со своей стороны, если меня привлекут как свидетеля… Я беседовал об этом с Левером. В случае надобности он выдаст справку. Скажите, старина…

Франсуа смотрел на него, силясь не улыбнуться.

— Почему бы вам не договориться заранее с Бонифасом? Скорее, не вам — это не принято, — а через верного человека. Если он будет ссылаться на состояние аффекта, то, бесспорно, выиграет дело; врачей, которых назначат экспертами, я возьму на себя.

— Беби не сумасшедшая. Не расстраивайтесь, Жалибер, все образуется. Работы продвигаются? Флигель уже строят? Не обижайтесь, но наступило время процедур.

Франсуа протянул руку и позвонил. Сестра Адония чуть слышно постучала в дверь и вошла, не дожидаясь ответа.

— Вы звонили?

— Если санитарка свободна, можно приступать к процедурам, сестра.

Ему не терпелось покончить с процедурами, не терпелось остаться одному в чистой палате с прохладными накрахмаленными простынями, с окном, открытым в сад, не терпелось почувствовать опустошенность в теле и легкую притупленность сознания — дважды в день Франсуа делали укол.

Ему так не терпелось снова мысленно встретиться с Беби, что он не дождался ухода Жалибера. Даже вряд ли расслышал, как доктор прощается с ним. Закрыл глаза, почувствовал, как его раздевают донага, поворачивают, ощупывают.

— Я делаю вам больно?

Франсуа не ответил. Он был далеко. Может быть, испытывал боль, но это несущественно.

Номер в отеле, или, скорее, покой во дворце с окнами во всю стену и сверкающим белизной балконом, с которого через набережную Круазет открывался вид на весь Каннский порт: путаница мачт, тонкие корпуса яхт, впритирку друг к другу, и необъятное сиренево-синее море, где гудели моторные лодки.

Феликс и Жанна выбрали Неаполь, Братья совершали свадебное путешествие порознь. Главным образом, из приличия и уважения к традициям. Как знать, не было ли это ошибкой?

Ночь в спальном вагоне, заваленный мимозами вокзал. Уже ожидающий их рассыльный из отеля.

— Месье и мадам Донж? Пожалуйста, за мной.

Франсуа улыбается особенно насмешливо, как всегда, когда не уверен в себе.

По правде сказать, он робеет и вдобавок чувствует себя смешным. Разве не смешна роль молодожена в купе, заваленном цветами и подарками, врученными в последнюю минуту, наедине с девушкой, которая ждет, что станет женщиной, знает, что этот момент близок, и наверняка наблюдает за тобой со смесью нетерпения и страха?

— Знаете, Франсуа, чего мне хочется?

Тогда они еще говорили друг другу «вы». Впрочем, они, случалось, переходили на «вы» и после десяти лет брака.

— Вы, наверно, сочтете меня смешной. Я хочу покататься на лодке. Это напомнит мне босфорские ялики. Вы сердитесь?

Нет? Да? В конце концов, это было, действительно, смешно. Тем более, что найти лодку с веслами долго не удавалось. Вдоль набережной стояли моторные катера, владельцы которых буквально атаковали их:

— Прогулка по морю? На остров Святой Маргариты?

Беби не боялась выглядеть смешной. Она сжимала ему локоть и шептала на ухо:

— Маленькую лодку, и чтобы только мы двое.

Наконец, они ее отыскали. Лодка оказалась тяжелой, весла были какие-то странные — все время выскакивали из уключин. Стояла жара. Беби, сидевшая на корме, опустила руки в воду — точь-в-точь почтовая открытка. Ловцы морских ежей с любопытством поглядывали на них, и они чуть было не столкнулись с возвращавшееся в порт яхтой.

— Вы сердитесь? На Босфоре мне случалось одной брать вечером ялик и плыть, пока не наступит ночь.

Ну, конечно! На Босфоре!

— Если устали, вернемся.

Ему хотелось выпить чего-нибудь в баре, но она уже вошла в лифт. Даже лифтер насмешливо улыбался. Было десять утра.

— Вас не пугает этот ослепительный свет, Франсуа? Мне кажется, море смотрит на нас.

Море смотрит!

Ладно! Он опустил решетчатые ставни. Все в комнате, даже тело Беби, казалось разрезанным на тонкие ломтики.

Целоваться она не умела. Губы ее оставались инертны. Честно говоря, соприкосновение губ, вероятно, представлялось ей обрядом, может быть, необходимым, но варварским.

Она ни на секунду не закрывала устремленных в потолок глаз, и порой по ее побледневшему лицу как бы пробегала болезненная дрожь.

Что он говорил тогда? Что-то вроде:

— Вот увидите: через несколько дней…

Она пожала ему руку влажными пальчиками и прошептала:

— Конечно, Франсуа.

Так говорят, чтобы доставить человеку удовольствие, не дать ему почувствовать себя слишком несчастным. Ее маленькие груди, не дряблые, но и не упругие, ямочки над ключицами…

Не зная, что делать дальше, Франсуа встал и в пижаме подошел к окну. Поднял ставни, закурил. Если бы он мог, если бы осмелился быть самим собой, то вызвал бы официанта и заказал портвейну или виски. Солнце освещало постель. Беби натянула одеяло, уткнулась лицом в подушку. Он видел лишь светлые волосы. Тело ее вздрагивало, и он догадался:

— Ты плачешь?

Он впервые сказал ей «ты» тоном покровительственным и вместе с тем недовольным. Ему внушали отвращение сентиментальность, дурацкая прогулка на лодке, все, что усложняет простые и естественные вещи. Раздражали устремленные в потолок глаза, теперь — слезы.

— Послушай, малышка, тебе надо отдохнуть. Спустишься вниз через час-другой, и мы позавтракаем на террасе.

Когда Беби спустилась вниз в кремовом платье с воланами, в котором выглядела молодой женщиной и девушкой одновременно, она казалась особенно хрупкой, особенно серьезной с лица, особенно сдержанной в движениях. Беби заставила себя улыбаться. Мужа она нашла в баре, где он только что заказал коктейль.

— Вы были здесь! — выдохнула она.

Почему в этих трех словах ему почудился упрек? Почему она бросила беглый взгляд на папиросу?

— Я ждал вас. Вы спали?

— Не знаю.

В нескольких шагах почтительно ждал метрдотель.

— Мадам угодно завтракать на солнце или в тени?

— На солнце, — ответила она и тут же спохватилась: — Если вы предпочитаете, Франсуа…

Он предпочитал тень, но промолчал.

— Я вас разочаровала?…

— Нет, что вы!

— Простите меня.

— Почему вам так хочется об этом говорить?

Франсуа поднял голову. Он с аппетитом поглощал закуски.

— Я не голодна. Пусть это не мешает вам завтракать, но меня не заставляйте. Вы сердитесь?

Еще что?

— Нет, не сержусь, — с невольной злостью ответил он.

— Все, господин Донж. Мы не слишком вас измучили? Теперь часа два-три можете отдыхать. Еще минутку, вам только сделают укол.

Сквозь слипающиеся веки он смутно разглядел крахмальный чепец и добродушное круглое лицо сестры Адонии.

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий