Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga Self Lib GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Правда о Бэби Донж La Vérité sur Bébé Donge
8

— Садитесь, господин Донж.

И мэтр Бонифас умолк, как в зале суда. Взял понюшку табака и выпачкал себе ноздри, наблюдая при этом за Франсуа так же сурово, как экзаменатор за экзаменующимся.

— По-моему, мы с вами встречались у моей свояченицы Депре-Мулинь. Не так ли?

— Это был мой брат Феликс.

Очевидно, нюхать табак мэтр Бонифас приучился из-за того, что во Дворце Правосудия запрещено курить. Делал он это неопрятно. Седая борода и манишка были усыпаны табаком. Во Дворце у него была самая засаленная мантия. Он не следил за ногтями, чуть ли не с вызовом демонстрируя свою неряшливость, как внешний признак неподкупности.

В дом Франсуа впустила служанка, самая сварливая и уродливая в городе. Широкий коридор выкрашен под мрамор, краска приобрела со временем цвет старого бильярдного шара, в квартире стоял запах немытой посуды.

Мэтр Бонифас давно овдовел. Единственная его дочь была горбунья. В окна у него до половины были вставлены витражи — наверно, он опасался, как бы его кабинет, и без того мрачный из-за черной мебели, не показался все-таки слишком веселым.

— Разумеется, если бы вы предъявили гражданский иск или выдвинули частное обвинение, я не попросил бы вас повидаться со мной.

Франсуа оробел и растерялся, как в первый день, когда пошел в школу. Впервые, если не считать семью, он возобновлял после больницы контакт с внешним миром. А кабинет адвоката был угрюм, словно приемная Дворца Правосудия. Здесь посетители ощущали себя сырьем для судебной машины, сырьем, которое мэтр Бонифас начнет обрабатывать спокойно, безжалостно и энергично.

Ковер на полу протерся, стол был завален папками, воздух пропах пыльными бумагами.

Медленно, с той же значительностью, с какой нюхал табак, мэтр Бонифас развернул платок, погрузил в него нос и шумно высморкался три, четыре, пять раз, потом с интересом рассмотрел достигнутые результаты и тщательно сложил платок.

Было еще одно обстоятельство, ставившее Франсуа в неравное с ним положение: за консультацией и защитой в гражданских процессах, связанных с деловыми операциями, он всегда обращался к одному молодому адвокату, которого мэтр Бонифас наверняка презирал. Франсуа хотелось извиниться. Это было непростительной ошибкой: мэтр Бонифас, единственный адвокат в городе, подлинно достойный этого звания, являлся поверенным всех мало-мальски влиятельных семей, тайны которых знал лучше духовника.

— Ваша теща, по-моему, урожденная Шартье. Представьте, в молодости я ее немного знал. У нее был брат Фернан, лейтенант кавалерии в Сомюре, а у меня там жил кузен. Этот кузен получил по наследству небольшое имение в нескольких километрах от дома Шартье. Папаша Шартье служил казначеем. Припоминаю, что он страдал подагрой. А с Фернаном Шартье приключилась довольно скверная история — проигрался в Монте-Карло и умер еще молодым в колониях… Вы слышали об этом?

— Да, в общих чертах.

Под толстой, волосатой, плохо вымытой рукой мэтра Бонифаса лежала светло-розовая папка, на которой круглым почерком было выведено: «Дело Донж». В ней-то Беби Донж и…

— Что касается Донневиля, за которого вышла замуж ваша теща… Если не ошибаюсь, он с севера — из Лилля или Рубэ. Инженер. Вскоре после женитьбы согласился служить в Турции: В то время Эжени была одной из самых красивых девушек в наших краях.

Мэтр Бонифас то открывал, то закрывал папку, и Франсуа недоумевал, скоро ли он приступит к делу. Внезапно, без всякого перехода, адвокат начал:

— Видите ли, господин Донж, самое прискорбное в нашем деле — средство, избранное моей клиенткой. Присяжные — хотя в провинции они суровее, чем в Париже, — прощают иногда выстрел из револьвера или удар ножом. К отравительницам они снисхождения не проявляют. Заметьте, в какой-то мере они правы. Версию о преступлении на почве ревности, если оно совершено с помощью яда, защищать почти немыслимо. Под влиянием сильного волнения можно выстрелить, даже схватить топор и нанести удар. Но трудно допустить, что такое волнение длится достаточно долго, чтобы человек добыл яд, дождался благоприятного момента и произвел ряд точно рассчитанных движений, которые требуются для незаметного отравления.

Мэтр Бонифас взял еще понюшку, не сводя глаз с посетителя. Франсуа в жизни не было так неудобно сидеть на стуле. Вероятно, он никогда еще не терял до такой степени почвы под ногами. Он не чувствовал больше себя самим собой. Не узнавал ни обстоятельств разыгравшейся драмы, ни себя самого, ни Беби в «деле Донж», каким оно представало в папке, на которую опиралась толстая лапа адвоката.

— Моя клиентка допустила к тому же неосмотрительность, признав, что раздобыла яд за три месяца до покушения. Вы знаете нашего прокурора господина Руа? Представляю, как эффектно будет подан этот факт в его изложении! Могу я спросить вас, месье Донж, на каких условиях заключен ваш брак?

— Мы не подписывали брачного контракта.

Франсуа отвечал послушным бесцветным голосом, как школьник. Он испугался. В этом кабинете с черной мебелью, поблекшими безделушками, разноцветными витражами, искажавшими дневной свет, он был просто не в состоянии представить себе фигуру, лицо, волосы жены.

— Значит, нераздельное владение имуществом? Это отнюдь не облегчает мою задачу. Во сколько вы оцениваете ваше состояние?

— Трудно сказать.

— Приблизительно.

— Ну, если бы пришлось срочно продавать… Кожевенный завод — невелика ценность, но сыроварня, земельные угодья, здания, материалы обошлись нам в миллион двести тысяч. Что касается…

— Сколько дохода вы получаете в целом?

— Около шестисот тысяч франков на меня и брата.

— В самом деле, вы же компаньоны. Значит, оценим вашу долю капитала примерно в два с небольшим миллиона. Прокурор назовет три.

— Я не улавливаю связи… — робко прервал его Франсуа.

— Связи между этими цифрами и поступком моей клиентки? Вам, видимо, неизвестно, господин Донж, что в девяти случаях из десяти, нет, в девяносто пяти из ста людей отравляют из корыстных побуждений. В остальных пяти случаях речь обычно идет о женщине, желающей избавиться от надоевшего мужа и выйти за любовника. Так часто бывает на фермах: хозяйка хочет вступить в брак с батраком и прибегает к крысиному яду, чтобы стать вдовой.

Мэтр Бонифас снова развернул платок, громко высморкался, удовлетворенно вздохнул и на минуту замолчал, глядя на собеседника.

— Спешу добавить: я не верю, что мы имеем дело с таким случаем. Тем не менее, учитывая, что мы не знаем, какую позицию займет прокурор при судебном разбирательстве, нам следует все предусмотреть. Я мог бы привести вам в пример процесс Мартино, на котором один из моих знаменитых парижских коллег весьма тщательно подготовил защиту. Однако во время заседания прокурор так повернул вопрос…

Франсуа вспотел. Пожалуй, затруднился бы даже ответить, если бы вдруг его спросили, где он сейчас находится. Он ощущал себя как бы вне времени и пространства. Это была та же пытка, что и в залах ожидания, только в самом худшем ее варианте. А неопрятный бородатый адвокат безжалостно продолжал самодовольным, слегка грассирующим голосом:

— Два миллиона — это сумма, господин Донж! Мне неизвестно, кто будет присяжными — их назначают по жребию. Среди них окажутся мелкие лавочники, для которых проблема — наличные в несколько сот франков, служащие, скромные рантье. Когда им назовут цифру в два миллиона!.. Есть еще одно обстоятельство, о котором вы, очевидно, не подумали. Где подтверждение, что именно в воскресенье, двадцатого августа, вы впервые получили мышьяк в кофе?

— Но…

— Дайте мне кончить.

Мэтр Бонифас говорил с темпераментом голодного людоеда: зубы, борода, массивное тело — все у него было в движении.

— Моя клиентка признала, что взяла мышьяк у вас в лаборатории три месяца назад. Но всякому известно — хотя бы из судебных отчетов или полицейской хроники в газетах, — что для того, чтобы смерть выглядела естественной, мышьяк надо давать в постепенно нарастающих дозах, начав с самых ничтожных. Где доказательство, что такие незначительные дозы вы не получали и раньше, не замечая этого?

Франсуа раскрыл рот, но не успел возразить: его остановил категорический жест руки с траурной каймой под ногтями.

— Будем, как подобает, рассуждать хладнокровно. Не станем сейчас вникать в побудительные мотивы. Нам известно, что эти мотивы, каковы бы они ни были, существовали уже три месяца назад, поскольку моя клиентка, рискуя быть уличенной, похитила тогда пузырек с мышьяком у вас из лаборатории. В течение трех месяцев вы регулярно бывали в Каштановой роще…

Слова Каштановая роща в устах мэтра Бонифаса!.. После них просто невозможно представить себе светлый и такой ухоженный дом.

— Вы спали там, ели, много раз пили кофе, неоднократно встречались с тещей, братом и свояченицей в парке, где разыгралась драма. Таким образом, в течение трех месяцев были налицо одни и те же обстоятельства, которые следует назвать благоприятными для преступления. Одни и те же побудительные мотивы. Да, одни и те же. Почему же моя клиентка выжидала так долго? Дайте же мне кончить господин Донж! Мой долг рассмотреть все гипотезы, и, поверьте, я не зря повторяю, что прокурор Руа своего не упустит.

— Ваша жена, выходя замуж, принесла вам приданое?

Окажись Франсуа в кабинете мэтра Бонифаса полуодетым, скажем в одних кальсонах, он и то не чувствовал бы себя более неловко.

— Нет. Я…

— Принесла ли приданое вашему брату ваша свояченица, вышедшая замуж одновременно с сестрой?

— Мой брат, придерживается тех же принципов, что…

— Нет, господин Донж! Прошу извинить, если из профессиональных соображений я вынужден вмешиваться в такие вещи, но чувства здесь ни при чем. Барышни д'Онневиль — ни та, ни другая — не могли принести вам приданое по той простой причине, что их мать осталась если уж не без средств к существованию, то практически без состояния. Не произойди некоторые политические события, госпожа д'Онневиль жила бы более чем в достатке. К несчастью, после ее возвращения во Францию в Турции многое изменилось и ценные бумаги, которые оставил ей муж, почти ничего не стоят. Недаром одной из ее первых забот было заложить родительский дом в Мофране.

Франсуа вдруг вспомнил о мошке, бившейся на черной поверхности воды, но сравнивал ее теперь уже не с Беби, а с собой. Он весь был в поту, его подмывало попросить распахнуть окно, хотелось дохнуть свежим воздухом, увидеть проходящих по улице обыкновенных людей, услышать голоса, которые заглушили бы самодовольный голос адвоката.

— Словом, вы с братом в течение десяти лет содержите госпожу д'Онневиль.

Неужели он, Франсуа Донж, не способен рявкнуть: «Подите вы к черту с вашими россказнями! Они не имеют никакого отношения к Беби, к нам, к Каштановой роще, к…»

У него дрожали руки. В горле пересохло. Его мутило при виде того, как мэтр Бонифас набивает большим пальцем табак в ноздри, откуда торчат черные волоски.

— Видите ли, любое дело, как самое ничтожное, так и самое крупное, как дело о межевой изгороди, так и дело о тягчайшем преступлении, должно изучаться под различными углами зрения.

— Моя жена не нуждалась в деньгах.

— Вы ей давали столько, сколько она желала, — это верно. Но убеждены ли вы, что ваше присутствие, сам факт вашего существования не мешали ей тратить их так, как хотелось бы? Есть ли у вас уверенность, что жизнь, которую она вела с вами, — именно та жизнь, которая ее устраивала?

Старый бородач чуть ли не улыбался! Что ему люди? Он видит только поступки и побудительные мотивы этих поступков.

— Госпожа д'Онневиль всегда вела светский образ жизни. В том же духе она воспитывала дочерей. Всем известно, что она жаловалась на затхлую, как она выражалась, атмосферу нашего города. Туалеты вашей жены не то чтобы вызывали скандал, но изумляли всех, равно как ее безразличие, если не пренебрежение, к нашему маленькому обществу.

— Могу вас уверить…

— Та-та-та!

Франсуа оцепенел — настолько ошеломили его эти звуки в устах мэтра Бонифаса.

— В подобных вопросах учитесь ничего не утверждать категорически. Итак, я установил…

Франсуа хотелось крикнуть: «Ничего ты не установил!»

— Я установил, что преступление из корыстных побуждений нельзя исключать априори Мы проанализировали цифры. Перейдем к фактам, только к фактам. В то воскресенье ничего ненормального или исключительного не произошло. Ваша жена не получила анонимного письма. Накануне вечером между вами не было ссоры.

— Откуда вам все это известно? — набравшись смелости, спросил Франсуа.

Рука адвоката легла на папку, словно лаская ее.

— Все вот тут, в этой папке. У нас есть официальные показания моей клиентки. Нам также известно, что в то утро до завтрака она вас даже не видела. Из этого я заключаю, что у нее не было особой причины отравлять вас именно в то воскресенье, а не в любой другой день. Продолжим.

Франсуа, не в силах больше сдерживаться, вскочил, но мэтр Бонифас безапелляционным жестом усадил его на место.

— Ваши возражения я выслушаю потом. Итак, продолжаю. В то воскресенье имелись, самое меньшее, три свидетеля. Среди них тот, кого ваша жена должна особенно опасаться, — ваш брат: все знают, как он к вам привязан.

Вашей жене известно, что вы химик, господин Донж. Ваш брат, не имея диплома, тоже привык иметь дело с ядами, которые вы ежедневно используете у себя на заводе.

Следовательно, невозможно дать сразу смертельную дозу мышьяка, не вызвав симптомов, которые большинство людей, тем более химики, способны распознать.

Мэтр Бонифас не улыбался, но смотрел на Франсуа с довольным видом, поглаживая бороду.

— Почему же ваша жена, умная женщина, дает вам подобную дозу именно в тот день, именно в воскресенье? Сейчас объясню. Если не возражаете, допустим, что это говорит прокурор. В то воскресенье ваша жена совершает ошибку. До тех пор она клала в кофе только слабые дозы, понемногу подрывавшие ваше здоровье, готовившие, так сказать, почву… В освещенном солнцем саду, где она окружена людьми, ее рука не столь тверда…

— Но клянусь, все это…

Мэтр Бонифас сокрушенно вздыхает.

— Прошу вас, господин Донж!.. Мы изучаем факты, только факты, и я ничего не могу поделать, если из этих фактов логически вытекают различные гипотезы. Судить буду не я. Судить будут простые в большинстве своем люди, которые будут знать о вас и о моей клиентке только то, что скажут в зале суда.

Вот тут Франсуа поступил, как мошка в ледяной воде. Он замер. У него больше не было сил бороться. Продолжал ли он слушать? Слова мэтра Бонифаса доносились к нему издалека, но с отчетливостью, в которой было нечто резкое и беспощадное.

— Вчера следствие закончилось. Утром дело будет отправлено в Следственную палату. Это досье, увы, — произведение не мое, а вашей жены. Она ни в чем не хотела руководствоваться моими советами.

Может быть, мне удалось бы отстоять версию о преступлении на почве ревности, не вмешивая третьих лиц. В вашей жизни имеют место увлечения, достаточно широко известные, чтобы о них с надлежащим тактом можно было упомянуть перед судом.

Мэтр Бонифас проговорил эти слова очень быстро. Он явно осуждал всякое посягательство на мораль. Дочь-горбунья, невыносимая служанка, грязные ногти. И кабинет, не менее мрачный, чем лавчонка аптекаря, только вместо склянок с лекарствами — разрозненные потрепанные тома на черных этажерках…

— Следователь господин Жифр — это его первое значительное дело в наших краях — вел допросы с осторожностью и проницательностью, которым приятно воздать должное. Если позволите, я сейчас зачитаю вам некоторые ответы моей клиентки.

Неужели наконец появится Беби? Пусть даже окарикатуренная ужасным адвокатом и этим следователем-велосипедистом. Розовая папка приоткрылась, мэтр Бонифас вынул из нее отпечатанные на машинке страницы.


Вопрос: Вы показали вчера, что не ревновали мужа и несколько недель спустя после свадьбы предоставили ему полную свободу в отношении женщин.

Ответ: При условии, что он не будет ничего от меня скрывать».


Франсуа на секунду прикрыл глаза. Он представил, как Беби, напряженная, с заострившимися чертами лица, четким голосом отвечает на этот вопрос. Адвокат бросил на него быстрый взгляд и продолжал.


Вопрос: С тех пор соглашение всегда выполнялось той и другой стороной?

Ответ: Всегда.

Вопрос: Вы любили мужа?

Ответ: Не знаю.

Вопрос: Иначе говоря, жили вы как жена с мужем или, как явствует из ваших предшествующих показаний, как два товарища?

Ответ: Как жена с мужем.


Еще один, на этот раз более любопытный, взгляд мэтра Бонифаса, сохраняющего полную неподвижность. Мэтр Бонифас явно не может взять в толк, что можно жить вместе как…


Вопрос: Эти позиции не представлялись вам несовместимыми?

Ответ: Я так не считала.

Вопрос: А теперь?

Ответ: Не знаю.

Вопрос: Итак, вы настаиваете, что покушались на жизнь мужа не под влиянием ревности?

Ответ: Да.


— Но это же очевидно!

Мэтр Бонифас, как пораженный громом, воззрился на Франсуа с почти комическим ужасом. Донж не повел бровью, поэтому адвокат, поспешив набить нос табаком, продолжал.


Вопрос: Тогда поставлю вопрос более точно: если побудительный мотив преступления — не ревность, то вправе ли я заключить, что таким мотивом явилась ненависть или любовь?

Ответ: Ненависть.

Вопрос: Но ранее вы показали, что любили мужа. В какой момент любовь сменилась ненавистью?

Ответ: Не могу уточнить.

Вопрос: Несколько лет назад?

Ответ: Не думаю.

Вопрос: Год?


Допрос напомнил Франсуа исповедь в детстве, когда священник выпытывал у него, не согрешил ли он намеренно помышлением, делом или взглядом.


Ответ: Не знаю.

Вопрос: Полгода?

Ответ: Наверно, раньше.

Вопрос: Но мысль устранить мужа возникла у вас лишь после того, как вы похитили яд из лаборатории?

Ответ: У меня еще не было намерения устранить его.

Вопрос: Какую же цель вы преследовали?

Ответ: Не знаю. Так дальше продолжаться не могло. Нужно было выбирать: он или я. У меня не хватило мужества покончить с собой — наверно, из-за Жака. Ребенок нуждается в матери больше, чем в отце.

Вопрос: Итак, вы размышляли, кого же из вас двоих предпочтительней устранить?

Ответ: Да.

Вопрос: Как долго вы размышляли?

Ответ: Несколько месяцев.

Вопрос: Где в это время хранился мышьяк?

Ответ: В моем туалетном столике, в коробочке из-под рисовой пудры.

Вопрос: И каждый раз, когда ваш муж приезжал в Каштановую рощу, вы смотрели на него, ели за одним столом, спали в одной комнате, зная, что со дня на день посягнете на его жизнь?

Ответ: Окончательно это не было еще решено, но я об этом думала.

Вопрос: Значит, ваша обида была очень велика?

Ответ: Я не могла больше жить рядом с ним.

Вопрос: Можете вы подробно изложить свои претензии к нему?

Ответ: Нет.

Вопрос: Он отказывал вам в необходимом? Был груб с вами? Чем-либо попрекал? Бил? Проявлял ревность, подозрительность?

Ответ: Он не замечал меня.

Вопрос: Третьи лица не подстрекали вас избрать путь, которым вы пошли?

Ответ: Нет, никто.

Вопрос: Какие отношения были между вашей матерью и мужем?

Ответ: Нормальные отношения зятя с тещей. Думаю, Франсуа спокойно терпел ее и давал ей деньги.

Вопрос: Всегда без возражений?

Ответ: Почти.

Вопрос: Давали бы вы матери больше денег, если бы сами имели состояние?

Ответ: Возможно.

Вопрос: Значит, вы признаете, что из ненависти покушались на жизнь мужа, но не способны изложить причины этой ненависти?

Ответ: Я слишком страдала.

Вопрос: Американские судьи считают основанием для развода мотив, которого наши законы не признают. Он называется у них «нравственная жестокость». Не обвиняете ли вы мужа в нравственной жестокости?

Ответ: Без ответа.

Вопрос: В воскресенье двадцатого августа вы хладнокровно подготовили его смерть. Спустились из своей спальни с пакетиком, содержащим мышьяк. Знали вы точно, как действует мышьяк?

Ответ: Я знала, что от него умирают.

Вопрос: И вас не страшили последствия, которые этот поступок повлечет для вас?

Ответ: Нет. С этим надо было кончать.

Вопрос: С чем кончать?

Ответ: Не знаю. Было бы слишком долго…

Вопрос: Попытайтесь.

Ответ: Вы не поймете.

Вопрос: Пакетик был у вас в руке, когда вы клали сахар в кофе?

Ответ: Он был у меня с той минуты, как я вышла на террасу. Я завернула его в носовой платок.

Вопрос: И у вас не возникло ни колебаний, ни сомнений?

Ответ: Нет.

Вопрос: Когда вы приняли окончательное решение?

Ответ: Утром, когда встала. Муж укатывал теннисный корт. Он был в пижаме и домашних туфлях.

Вопрос: И этого оказалось достаточно, чтобы решиться убить его?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы не испытывали угрызений совести, глядя, как он пьет отравленный кофе?

Ответ: Нет. Я думала, заметил ли он отраву.

Вопрос: Но он ничего не заметил?

Ответ: Кажется, обнаружил, что у кофе неприятный привкус. Франсуа был слишком далек от…


Адвокат поднял голову. Он недоумевал, почему собеседника так взволновало неожиданное «Франсуа».

— Продолжайте, — попросил Донж. Нервы его были натянуты до предела.

— Заметьте, как мастерски проведен допрос. Он не первый проходит через мои руки, но могу заверить… На чем, однако, мы остановились?

— На «слишком далек от…»


Вопрос: И с этого момента вы ждали результатов своего поступка?

Ответ: Да.

Вопрос: О чем вы думали?

Ответ: Я не думала. Я говорила себе: «Наконец-то все кончено».

Вопрос: Словом, у вас было чувство избавления?

Ответ: Да.

Вопрос: Избавления от чего?

Ответ: Не знаю.

Вопрос: Вы почувствовали избавление от опеки, которая вас стесняла? Почувствовали, что сможете наконец жить так, как представляли себе жизнь?

Ответ: Это не совсем так.

Вопрос: А когда при первых болях ваш муж поднялся и, шатаясь, направился в ванную?…

Ответ: Я хотела, чтобы все скорее кончилось.

Вопрос: Вы не боялись, что ваше преступление раскроется?

Ответ: Я об этом не думала.

Вопрос: Что бы вы стали делать, если бы ваш муж скончался?

Ответ: Ничего. Продолжала бы жить с сыном.

Вопрос: В Каштановой роще?

Ответ: Нет, не думаю. Впрочем, не знаю. Я не вдавалась в детали. Нужно было, чтобы кто-то ушел — или он, или я. Больше я не могла этого вынести.


Мэтр Бонифас весьма удивился, когда, закрыв папку и подняв глаза, увидел, что Франсуа смотрит на него с торжествующим видом. А Франсуа в свою очередь почувствовал себя как под ледяным душем от сурового взгляда адвоката.

— Ну вот! — воскликнул Донж. — Видите?

— Что я должен видеть?

— Но… Мне кажется…

— Мне лично кажется, сударь, что перед нами такой случай цинизма, с которым я не встречался за всю свою долгую практику. Был момент, когда я надеялся, что сумею сослаться на временную невменяемость. К сожалению, три эксперта, которые производили психиатрическую экспертизу и с мнением которых я считаюсь, категоричны в своих выводах: ваша жена полностью ответственна за свои поступки. Самое большее, о чем можно говорить, — это известная экзальтация; вызванная одиночеством, в котором она прожила последние годы. Ах, если бы она выбрала револьвер!..

— Но как вы не понимаете, что именно…

Франсуа был готов заплакать от бешенства перед стеной такого непонимания. Он словно находился не кабинете мэтра Бонифаса, а в коридоре без выхода и метался меж голых, гладких стен, за которые нельзя даже зацепиться.

Неужели все они — следователь с шестью или там семью детьми, мэтр Бонифас, прокурор и бог знает кто еще — ничего не поняли в ответах Беби, таких прямых, откровенных, лаконичных?

Он-то сам понял, но, увы, бессилен объяснить. Эта трепещущая от боли плоть, непрерывное биение пульса, молодая жизнь, изо всех сил стремившаяся… И встречавшая вокруг только мертвый холод сине-зеленой воды, в толщу которой должна будет погрузиться.

Сознание, что единственный человек, мужчина, который… Он мог за столько лет… Сотни, тысячи раз имел возможность понять. Нужно было сделать всего лишь шаг, лишь протянуть руку.

Она знала это. Следила за каждым его движением, Он приезжал, переполненный жизнью, переодевался, потягивался. Неужели и на этот раз?…

Но нет. Пользуясь несколькими часами передышки, в пижаме, в домашних туфлях, непричесанный, он укатывал теннисный корт. Чинил кран в кухне. Ездил в город за шампиньонами. Наслаждался отдыхом, обжирался радостями жизни — в одиночестве, не удостаивая…

И когда, наконец, упал маленький листок, за который можно было уцепиться… С появлением Мими Ламбер у Беби возникла иллюзия собственной жизни. Муж выставил ее за дверь. Зачем? Он сам не знал. Затем, что он у себя, затем, что он хозяин, мужчина.

Пусть в доме не будет посторонних, даже если он там не бывает.

— Ах, ты хотела выйти замуж? Тем хуже для тебя, голубушка. Усвой: ты вышла замуж за Донжа, а Донжи…

Жанна избегла подобной участи, потому что Жанна не любила так сильно. Ее выручали благотворительные комитеты — «Капля молока», «Приданое для новорожденных», места, где можно приложить свою жизненную энергию: этого ей хватало, чтобы восстановить душевное равновесие.

Вся беда в том, что Беби любила его, любила неизлечимо, безнадежно, до полного отчаяния. А он ничего не замечал!

— Коль скоро вы простили жену и желаете ее оправдания, могу как адвокат сообщить вам только…

Как человек мэтр Бонифас осуждал их обоих более сурово, чем любой присяжный. Он снова испачкал нос в табаке.

— Сейчас мне трудно сказать вам, какую версию я решу защищать, — это будет зависеть от состава присяжных, а также от позиции прокурора. Но позвольте мне чистосердечно признаться, что передо мной очень трудная задача и что…

Франсуа не понимал, как он выбрался из этой западни. Должно быть, мэтр Бонифас сам открыл дверь. Как только Франсуа увидел свет и вдохнул свежий воздух, он ринулся наутек. Попрощался ли он хотя бы с должной учтивостью?

На улице светило солнце, клубилась в его лучах пыль, катилась тележка зеленщика, в которую была запряжена собака.

— В Америке… — сказал следователь, человек, как видно, далеко не глупый. Какое выражение он употребил?

— Нравственная жестокость.

Франсуа несколько раз нажал на стартер, не включив зажигания.

Беби заявила:

— Нужно было, чтобы кто-то ушел — или он, или я. Я подумала, что ребенок больше нуждается в матери, чем в отце.

Франсуа забыл, что сегодня базарный день. Он долго сигналил на углу запруженной людьми улицы.

— Проезд закрыт. Не видите, что ли? — крикнула ему какая-то торговка, указывая на дорожный знак, устанавливаемый в такие дни прямо на мостовой.

Ему пришлось долго маневрировать, прежде чем он выбрался из тупика.

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий