– Моя медовая, просыпайся, – нежный голос мужа с характерной утренней хрипотцой прозвучал у самого уха. Невесомый поцелуй в висок я почувствовала сквозь сладкую негу.
– Грег, еще две минуточки, – пробормотала сонно, зарываясь в одеяло.
Супруг проявил настойчивость, и его рука скользнула в вырез ночной сорочки.
– Ну зачем ты начинаешь? Так же хорошо спали, – пробормотала я, отчаянно цепляясь за ускользающее сновидение.
– Я подумал, что моя замечательная женушка захочет проводить своего котика. Ведь я сегодня уезжаю на целый день на верфи… – протянул соблазнитель и поцеловал. На этот раз в губы, окончательно прогоняя остатки ночных грез.
Все же мне достался прекрасный супруг: чуткий, внимательный, обаятельный. Это не считая того, что он умопомрачительно красив, в отличие от заурядной меня.
Едва я откинула одеяло, мне протянули пеньюар.
– Солнышко, тебе стоит одеться. В комнате промозгло. Ты можешь снова простудиться… Целитель и так опасается за твое шаткое здоровье. У тебя еще не прошел до конца кашель.
В этом была я вся. То шмыгающая носом, то со слезящимися глазами, то с раздражением по всей коже. Постоянно. Если не одно, так другое. Дни, когда я была абсолютно здоровой, можно пересчитать по пальцам. Не мудрено, что меня, перманентно чахнущую жену муж окружал сверхзаботой.
Я вышла в холл проводить Грега. Чмокнула его в щеку на прощанье.
– Моя медовая, какие у тебя были планы на сегодня? – уже почти на пороге спросил супруг.
Я пожала плечами. Последнюю неделю все дни я проводила одинаково: лежа в постели с дамским романом, кружкой горячего липового чая и медовой коврижкой. А все оттого, что опять умудрилась где – то подхватить простуду. И это на исходе лета, в особняке, где даже в самый жаркий месяц топят камины.
Но сегодня такой день, который я просто не могла провести под одеялом.
– Думаю, что пройдусь по магазинам, – чуть смущенно я поведала супругу.
На лицо Грега набежала мимолетная тень, словно мой променад был не менее важен, чем котировки акций на бирже.
– Хорошо, Хло, тебе и вправду стоит развеяться. Только оденься потеплее и долго не задерживайся. Ты еще не до конца оправилась, – в его словах слышались мягкий упрек и увещевание.
Дверь за Грегом закрылась, а я все еще глупо улыбалась. Не знаю, сколько бы я простояла, если бы не появилась служанка.
Лили, молоденькая горничная, вошла в холл со стопкой отглаженного белья.
– Леди, что же вы босиком стоите! – воскликнула она. – Не ровен час опять сляжете…
Я уже привыкла, что все вокруг в первую очередь беспокоятся о моем здоровье. Вот и рыжая до осеннего багрянца Лили, усыпанная конопушками ото лба до подбородка, сначала покачала головой оттого, что я не надела тапочки, а потом поинтересовалась:
– А господин Грегори поздравил вас с годовщиной свадьбы? – судя по тому, как она после этого вопроса зарделась, слова вырвались у нее невольно.
– Еще нет, но думаю, что вечером мы ее отметим. А сегодня я хотела съездить за подарком в ювелирную лавку, что находится на Ист – Лайдос.
– Через барьер? – Лили поджала пухлые губы, а потом, словно поясняя причину тревоги, запричитала: – А может, не стоит? Неужто в столице не сыщется золотых дел мастера, который бы вам угодил? Вчера в океане шторм был. Чародейский заслон, конечно, крепкий, и не дает воде залить столицу, но все же… этому прозрачному барьеру я бы не доверяла. Вон, даже в синематографическом театре про это картину показывали, как плетение заклинаний, сдерживающих дамбу, может разорваться…
Ее слова заронили в мою мнительную душу беспокойство. Но я была настроена во что бы то ни стало порадовать мужа. Да и к тому же я не разделяла беспочвенный страх Лили, внушенный ей синематографом, появившимся не так давно.
– Этому барьеру уже не один десяток веков, Лили.
– Леди, воля ваша, – произнесла служанка с нарочитой покорностью. Дальнейшие ее слова показали, что Лили, как вышколенная прислуга, своего истинного отношения к моему упрямому желанию никак не выразила, но дружеские нотки, что иногда сквозили в нашем общении, исчезли. – Тогда разрешите сообщить шоферу о вашем намерении прокатиться на магомобиле.
– Позже, Лили, позже. Сначала нужно привести себя в порядок, да и поесть…
– Подать завтрак в столовую? – уточнила горничная.
– Нет, принеси в спальню.
Получив распоряжения, служанка ушла, а я поняла, что Лили была права: не стоило пренебрегать теплыми тапочками. Босые ноги замерзли. Только бы не разболеться сегодня. Такой день! Годовщина. Грег, как всегда, был мил и обходителен, вот только отчего он не упомянул о нашей дате? Забыть не мог. Может, тоже решил приготовить для меня сюрприз?
Подарок мужу я заказала давно, но вот выкупить его никак не получалось: то я с простудой, то мастер Окинар в разъездах. А через посыльного передавать не хотелось. Все же старик ювелир был другом моего покойного отца. Поэтому – то мастера за работу я желала поблагодарить именно лично, глядя в глаза в глаза.
Я поднималась по лестнице в раздумьях. Рука машинально гладила мореный дуб, а мыслями я была уже в нашей спальне, когда вечернее солнце вызолотит витражное окно и на белом ковре расцветет причудливая мозаика красок. Три года. Мы с Грегом женаты три года. Я даже не представляю сейчас жизни без него. Того, кто взвалил на плечи все заботы о доме, верфях после смерти моего отца. Кто приумножал доставшееся мне наследство на бирже, заботился обо мне.
В гардеробной я все так же витала в облаках. Оттого с выбором туалета мне помогла Лили, вернувшаяся с подносом. Пока я завтракала тостами с джемом и мятным чаем, горничная достала несколько нарядов, из которых я выбрала короткое (чуть ниже колена) платье без рукавов, украшенное бахромой и паетками. К нему прилагались шляпка – котелок, лайковые перчатки до локтя и туфли – лодочки жемчужного цвета. А чтобы я, не дай Престололикий, не застудилась, Лили предложила надеть мне манто.
Мои недлинные каштановые волосы Лили уложила волнами, расположив пряди у левого виска, а правую сторону оставила идеально гладкой.
Наконец, я была готова.
Выйдя из дома, спустилась по мраморной лестнице к стоявшему у ворот магомобилю. Стенфорд, наш водитель, поджидал меня у распахнутой дверцы. Я всегда боялась садиться за руль, в отличие от Грега, который не признавал никого за рулем, кроме себя.
– Леди Хлоя, прошу вас, – Стэн учтивым жестом указал на заднее сиденье.
Наш водитель был уже в летах и обладал совершенной и идеальной фигурой в понимании математиков – шара. Его образ доброго дядюшки дополняли и лихо закрученные усы, и шляпа пирожком. Стэн предпочитал носить пиджаки даже в собственные выходные и курить старомодную трубку, а не папиросы. Но при этом всем умудрялся так виртуозно управлять магомобилем, что успевал всегда и везде, умел при этом проскакивать ухабы и обгонять лихачей так, что я этого даже не замечала. А по столичным меркам, когда на улицах число магомобилей уже сравнялось с числом экипажей, а вскоре и вовсе грозило вытеснить повозки с лошадьми, такой талант вождения Стэна был сродни искусству.
Я расположилась на заднем сиденье, двигатель машины, поршни которого работали на усилии огненного элементаля, заурчал, и мы тронулись.
Уже выехав на шумную Авеню – Роур, я вспомнила, что оставила на кровати свой клатч.
– Стэн, притормози, пожалуйста, – я похлопала водителя по плечу.
– Вы что – то забыли, леди? – не глуша мотор, осведомился он.
– Да, сумочку. Останови, пожалуйста, я выйду. Мы отъехали всего ничего. Полквартала. А погода сегодня – просто чудесная. Я хочу пройтись.
– Давайте подъедем к особняку, госпожа Хлоя.
Солнце светило сквозь стекло согревающими, но не палящими лучами, в воздухе растекался аромат поспевших яблок, а первые желтые листья клена кружили по тротуарам.
– Сегодня замечательный день. А я так давно не гуляла… Подъезжай к воротам, а я пройдусь, мы не спешим. Здесь всего – то шагов триста.
Стэн лишь кивнул и, лихо выкрутив руль, развернулся на булыжной мостовой. Неспешно, так, чтобы видеть меня в боковом зеркале, он двинулся к дому.
Двигатель громко урчал, элементаль, не довольный столь медленным ходом, пофыркивал в выхлопную трубу, и водитель чуть поддал газу, словно согласившись на требование поехать немного быстрее.
Я неспешно брела в сотне шагов позади, в тени кленов, любуясь бликами океана на горизонте, когда машина поравнялась с воротами. Стэн выключил двигатель, и тут раздался он – взрыв небывалой силы. Воздушная волна повалила меня навзничь, протащив пару футов по брусчатке. Шляпка упала с головы, покатившись по тротуару, а в следующее мгновение я кожей ощутила волну жара, которая облизала мои щиколотки и схлынула прочь, оставив после себя смесь запахов жженого металла и обуглившейся плоти.
Я лежала, судорожно пытаясь сделать вдох, и не могла. Пальцы непроизвольно заскребли по брусчатке. Горло словно опоясал огненный жгут. Перед глазами начало темнеть.
Отрезвил женский визг. Истошный, всепроникающий. Он хлестко ударил по ушам, заставил мозг переключиться. Мышцы грудной клетки, вырвавшись из – под контроля запаниковавшего разума, привычно сократились, позволив сделать вдох.
Сколько я так пролежала, приходя в себя? Мне казалось – целую вечность. В сознание ввинчивался все тот же женский крик, подхваченный еще несколькими голосами. Где – то вдалеке раздался свист патрульного, оповещающий о том, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Затылком ощутила вибрацию булыжника от еще далекого топота.
Медленно, прикладывая неимоверные усилия, села. Подол платья бесстыдно задрался, оголив ноги в чулках. На капроне зияли оплавленные жаром дыры. На светлую ткань платья тут же упали алые капли. Почему, когда носом идет кровь, ее всегда столько? Но от созерцания все увеличивающегося числа красных пятен меня отвлек еще один, на этот раз не столь мощный, взрыв.
Огненные языки лизали покореженный остов магомобиля. Осознание. Еще не полное, но отчетливое: Стэн погиб. Он умер так же, как и Лили, выбежавшая на крыльцо с моим клатчем. Ей оторвало кисть. Пальцы, уже не принадлежа хозяйке, все так же сжимали мою перламутровую сумочку.
От чуждой, пугающая до дрожи картины изящной женской руки, для которой природа отчего – то пожалела веснушек, меня вывернуло наизнанку. Красивая кисть, без узлов и жесткой, огрубевшей кожи… так похожая на мою.
«А ведь на месте Лили могла быть я!», – эта мысль, принесшая с собою вторую волну паники, потянула за собой еще одну: «Генри! Срочно надо добраться до Генри! Он поможет, закроет собой от любой опасности».
Я, как чумная, поднялась и, шатаясь, не глядя вокруг, пошла прочь. У меня была единственная цель: добраться до причала. Туда, откуда батискафы отправляются на верфи сектора Южного Ольса.
Бредя по улицам, я старалась не думать о случившемся. Чувствовала, что иначе окончательно сорвусь в бездну, потеряю рассудок и навсегда заблужусь в лабиринтах безумия. Но перед мысленным взором все стояла картина: покореженный магомобиль и обугленное волной огня тело Лили на ступенях. И лишь ее уцелевшая рука с алебастровой кожей.
Не думать.
Не думать.
Не думать.
Я повторяла про себя эти слова, как мантру. Так же монотонно, как стучит отбойный молоток, так же размеренно, как капает вода из крана, в такт механическим шагам, не обращая внимания на то, что прохожие поворачивают головы мне вслед.
Я словно сама себя гипнотизировала. Но это слабо помогало. А потом поняла: если мысли все вновь и вновь возвращаются к взрыву, нужно попытаться подумать о чем – то другом. Без разницы даже, что это будет. Да хоть та же, морская бездна ее поглоти, дамба, что опоясывала столицу. И я судорожно начала вспоминать все, что знаю о барьере.
Еще сотни поколений назад воды океана поднялись столь высоко, что затопили все ровные участки суши. Над морской гладью остались только горные пики и хребты, малопригодные для жизни.
Тогда-то на выручку и пришли маги, выбрав подводное плато и окольцевав его барьером. Получилось, что вокруг, на высоте сотни ярдов, плескались волны, а мы жили в секторе ниже уровня вод. Порою, в сильные шторма, барьер поднимался еще выше и даже, один раз на моей памяти, смыкался куполом над нашими головами. Все бы ничего, но стремительно росшей столице места уже не хватало. Поэтому дома, еще недавно двухэтажные, начали строить не вширь, а ввысь. Может, спустя век, их крыши и вовсе будут возвышаются над морской волной?
И таких опоясанных земель было множество. А меж ними передвигались на батискафах и кораблях. Вторые, гонимые ветрами и винтами – быстроходнее и надежнее, но до них еще надо подняться на дирижабле. Зато батискафы сновали меж столицей и расположенными рядом секторами не хуже мальков. Вообще-то эти верткие посудины, зачастую ржавые, правильнее было бы называть магоскафами, поскольку работали они на магии и на честном слове чародея, накладывавшего защитное поле, но по старой памяти их именовали именно так.
Причаливший к пирсу батискаф выпятил свой кормовой отсек из барьера в паре футов от земли, чтобы пассажиры могли сесть в них.
Я уже подошла вплотную к барьеру – прозрачному и, на первый взгляд, тонкому. Ну, чисто мыльный пузырь. По ту сторону – водная толща, в которой неспешно покачивались водоросли, всеми оттенками алого пестрели кораллы, по своим делами плыли медузы, словно дамы прошлых эпох в кринолинах. Они то раскрывали зонт щупалец, то стремительно сжимались, толкая тело вверх. Распахивали свой капюшон, как птицы – крылья, скаты… Море было спокойным и делилось своим спокойствием со мной.
Площадка для тех, кто предпочитал частные перевозки, находилась чуть дальше. Прямо же передо мой был причал для тех, кто выбирал дешевизну и «убогую серость», как выражался Грэг.
Я же видела эти общественные батискафы до того лишь издали. У нашей семьи был свой, на собственном причале барьера. Но сегодня его взял супруг. Я планировала, что Стэн договорится с одним из частных перевозчиков и сопроводит меня на Ист – Лайдос, оставив магомобиль на стоянке.
Стэн… В горле опять встал ком, который я с усилием проглотила.
– Эй, дамочка, помочь? – недовольный и грубоватый голос заставил меня оторвать отрешенный взгляд от барьера.
Но, едва говоривший глянул на мое лицо, сразу осекся.
– Миссис, что у вас случилось? – высокий, с бледной рыхлой кожей и вислыми щеками мужчина, что стоял у пирса, подался вперед.
Нехорошо начинать разговор, не поприветствовав собеседника. Дурной тон оставлять вопрос без ответа. Этим истинам меня с детства учили гувернантки и бонны. Вот только сейчас было не до этикета.
Я подняла на него взгляд и одними лишь губами прошептала:
– Мне необходимо попасть на верфи.
Удивительно, но, несмотря на мой даже шелест, а не шепот, мужик понял, куда мне надо.
– Если к судострою, то вам к Колченогому Алаиру надо, его батискаф туды ходит, – и в подтверждение своих слов он ткнул пальцем, похожим на грязную сардельку, в стоявший невдалеке батискаф. Тот тоже выпятил свою помятую корму и ржавый винт из барьера и гордо завис в воздухе, не доставая пузом до горбылей причала три фута.
Я лишь кивнула и, как робот из витрины «Магии механизмов от Джуди Роу», тяжелыми деревянными шагами двинулась в указанном направлении.
Пассажирский батискаф, что отходил к верфям, был неказист, широкобрюх и настолько ржав, что рыжины на его обшивке было больше, чем бирюзовой краски. Боковые винты, что виднелись по ту сторону барьера, неспешно вращались. Зато у такой раритетной посудины имелось одно неоспоримое преимущество: скорость на ней, наверняка, просто не чувствуется (сколько ни подгоняй элементаля в двигателе).
Плачевный вид батискафа объяснялся просто: он был для рабочих. Простых трудяг, что каждое утро спешат на верфи, а потом глубокой ночью добираются до окраин столицы. К чему им переплачивать за комфорт спозаранку? Ведь в предрассветный час, когда глаза еще с прищуром смотрят на мир, а дрянной, повторно сваренный кофе (он же – оружие массового воскрешения), еще не пробудил организм ото сна, изыски интерьера ни к чему. Главное, чтобы посудина не развалилась в воде, а все остальное – мелочи жизни.
Когда я подошла к судну, капитан уже закрывал люк.
– Подождите! – Голос сел, и крик больше походил на шипение.
– Сюда? – с сомнением уточнил худой как щепка капитан, опираясь на костыль.
– Да, мне нужно во что бы то ни стало попасть на верфи.
– Четверть фунта, – безучастно озвучил мзду капитан. Он, в отличие от первого, указавшего мне эту посудину, плевать хотел на внешний вид и состояние леди.
И тут я вспомнила, что у меня с собой нет не только ни одного никелированного фунта, но даже и бронзового пенса.
Капитан, заметив мою растерянность, прошелся взглядом, как наждаком, от мысов туфель – лодочек, испачканных в крови и грязи, до растрепанной макушки, а потом выдал:
– Но если денег нет, то могу взять браслетом.
Я посмотрела на свое запястье. На нем, поверх посеревшей лайкры, красовалась золотая вязь фамильного украшения, оплетавшая рубины. Цена этого обручального браслета равнялась стоимости сотни таких батискафов, но сейчас деньги не имели для меня никакого значения. Единственная мысль, благодаря которой я еще держалась на ногах – это увидеть Грэга. Поэтому я, не торгуясь, сняла браслет и протянула капитану. Тот поднял украшение над головой, так, что солнечные лучи заиграли в драгоценных камнях на свету, и удивленно протянул:
– Настоящие… А я то думал: стеклярус зачарованный…
Впрочем, жадность тут же взяла в его душе верх над порядочностью. Прикинув в уме сумму, попавшую к нему в руки, капитан не поспешил отсчитать «сдачу». Нет. Он положил украшение в нагрудный карман и, похлопав тот ладонью для верности, сварливо осведомился:
– А куда именно на верфи вас доставить?
Видимо, крюк в обход установленного для рейсового батискафа курса в понимании капитана окупал излишне щедрую плату.
– Галерный двор, – я обхватила себя руками.
Мне было холодно от мыслей, от картин, что стояли перед глазами, и от цинизма, что сквозил в колком взгляде этого Колчегогого Алаира.
– Подвезу в лучшем виде, забирайтесь внутрь, леди. Отчаливаем.
Леди… За весь разговор он впервые обратился ко мне, как полагается по статусу. Деньги, пусть и в виде золотой лозы, созданной два века назад ювелиром, – это лучшие учителя этикета и манер. А как быстро они прививают уважение…
Я поднялась по скрипящему на все лады трапу и оказалась в узкой, душной гондоле. «Пригнитесь» капитана прозвучало с запозданием: я, несмотря на свой невысокий рост, уже успела поприветствовать затылком низкий потолок.
Лавчонки, что стояли вдоль стен, были забиты. Кого тут только впритирку не сидело: мужик с испитым лицом, две словоохотливые бабищи с корзинами под ногами и сгорбившийся старик в коротком и ободранном пиджачке, настолько заскорузлом от грязи, что драп уже чем – то напоминал рыцарский доспех. И вонял обладатель кургузого одеяния не хуже, чем немытый пару месяцев тамплиер.
Одна их теток подвинулась, и я тихонечко присела на свободный край скамейки.
Под потолком раздался усиленный рупором капитанский голос:
– Отправляемся. О промежуточных остановках объявлять заранее и громко, поскольку капитан глухой и не успевает сразу нажать протезом тормоз. А еще напоминаю, что в стоимость проезда аварийный дыхательный амулет не вхо…
Окончание прочувственной речи потонуло в скрежете хвостового винта, который наконец – то оказался в воде. Я буквально спиной почувствовала вибрацию, что передавалась от лопастей по всему борту судна.
«Если эта посудина развалится, будет обидно утонуть, едва избежав смерти в огне», – пришла в голову мысль. Руки же тем временем вцепились в засаленное и отполированное сотнями тысяч задов деревянное сиденье.
А две дородные тетки словно и не заметили стона ржавого железа. Достав семечки, они принялись с упоением лузгать их, сплевывая шелуху в кулак. Лишь когда посудина сделала хоть и плавный, но внушительный крен, одна из них крикнула в капитанский отсек:
– Эй, полегче там на поворотах! Меня, между прочим, дома семь детей и муж ждут!
На что ей тут же каркающе отозвался старик:
– Ха, и эта женщина кричит об осторожности!
– А ты не завидуй, пенек замшелый, – не осталась в долгу бабища.
Не знаю, до чего бы дошло, но именно в этот момент капитан объявил: «Галерный двор!», – и я поспешила покинуть батискаф.
Торопилась. Буквально бежала по нижней, придонной, как ее называли в обиходе, верфи. Мимо стапелей, мимо снующих рабочих, дымящих паровых котлов и бухт каната, что выше моего роста.
Входная дверь. Узкий, но чистый коридор и ступеньки. Много ступенек. Я практически задыхалась, мечтая лишь об одном: поскорее бы увидеть мужа.
Дверь в приемную была не заперта, а вот секретарши почему – то на месте не оказалось. Но мне на это было наплевать. Я уже потянулась к массивной латунной ручке, чтобы войти в кабинет Грега, как услышала:
– …милый, ну сколько мне еще ждать? Ты обещал, что женишься на мне этим летом. И вот оно уже на исходе, еще пара дней – и осень…
Шуршание ткани и влажные звуки, словно кто – то решил высосать сок из перезрелого помидора, прокусив кожуру.
– Кларисса, я не отказываюсь от своих слов. Подожди еще чуть-чуть…
Прерывистое дыхание и вновь шелест ткани.
– Но та болезненная моль, которую ты по ошибке называешь женой, все же носит твой обручальный браслет.
Скрип лакированного дерева, царапающий уши.
– Благодаря этой серой моли у нас с тобой вскоре будет состояние. Потерпи еще немного…
Шлепающие звуки. Ритмичный скрип. Я лишь приоткрыла дверь, но и того, что я увидела, было достаточно.
Белокурые волосы, разметавшиеся по письменному столу, ноги в чулках, обхватившие поясницу Грега, который стоял со спущенными штанами – картина казалась столь нереальной, что меня будто парализовало.
А эти двое так увлеклись друг другом, что не заметили чуть скрипнувшей двери. Я плотно закрыла ее, стараясь отгородиться от увиденного. Хотя бы этим покрытым лаком деревом, если уж мысленный заслон не поставить. Слезы, которые не выплакала по дороге к мужу, полились ручьем.
Кто сказал, что самое сильное горе захлебывается в вое и рыданиях? Ложь. Беззвучные слезы – вот спутники отчаяния и боли, идущих из глубины души.
Перед глазами все плыло, когда я спускалась по лестнице. Туман застил глаза, а я искренне сожалела, что не умерла сегодня утром. Жить с пониманием предательства казалось гораздо тяжелее, чем вытерпеть пару мучительных секунд смерти.
Я поравнялась со строительными лесами, когда Престололикий услышал мои мольбы. Раздалось громогласное: «Па-а-аберегись» и сквозь пелену, что застила глаза, я увидела, как на меня падают здоровенные жерди.
– Сегодня день испытания, и вы, выпускники Оплота, должны доказать, что достойны стать ловцами – опорой и защитой нашей страны…
Слова, полные пафоса, перемежающиеся бессмысленными паузами раздражали Тэда почище, чем зубная боль. Он стоял, как и три дюжины нынешних выпускников, на корабельной палубе, которая неспешно наклонялась то в одну, то в другую сторону. Это вздыхало море, баюкая немалое судно на своих волнах. Происходящее было бы даже отчасти приятно: Тэд, в отличие от многих сокурсников, не страдал морской болезнью, и качка его даже успокаивала, если бы не то, что должно вот – вот случиться.
Испытание ловцов – не дань традициям ушедших эпох. Это проверка, которую не всем дано пережить. Молодые мужчины стояли со связанными за спиной руками. Плотная повязка на глазах, через которую не видно ни зги, давила немилосердно. Но самое худшее ждало их впереди: погружение на глубину.
Тот, кто претендует на звание ловца, должен был достать со дна свою собственную жизнь. Сейчас весь тот срок, что отмерен каждому из выпускников, был словно спряден в кудель, выдернут, как нитка из полотна судеб, и намотан на кристалл. На этот блеклый перламутровый камешек, что висел на шее у каждого из трех дюжин молодых мужчин на шнурке. Сожми его в ладонях – и впитаешь обратно все то время, что отпущено тебе Престололиким, но…
Речь мессира завершилась, и перед шеренгой выпускников прошел один из его помощников, бесцеремонно срывая с шей выпускников амулеты. Размашистое движение – и уже за борт летит гроздь кристаллов на шнурках.
Связанные сейчас были равны меж собою, как никогда прежде: каждому из них оставалось жить не больше пятнадцати минут. Именно такой срок оказался не «намотан» на амулет. А мессир, словно в издевку, оттягивая время, произнес то, что и так все знали:
– Вы должны достигнуть дна и найти свой кристалл, доказав тем самым, что способны не заплутать на сумеречных путях лабиринтах в поисках душ. Иначе какие вы ловцы, если не можете отыскать даже собственные жизни? – а потом говоривший все же дал отмашку: – Время пошло!
Три дюжины молодых мужчин в одних штанах попрыгали за борт.
Тэд тоже сиганул, не тратя время на разбег, в коротком прыжке оказался на кромке. Он, балансируя, ощутил под босыми ногами мокрое дерево, а потом… Короткий полет и холодная вода сомкнулась над его светлой макушкой.
Зимнее море с его седыми бурунами никогда не жаловало тех, кто стремился в его глубины. Это не теплые воды, что плескались за барьером вокруг столицы. Здесь, в Северном пределе, находился Оплот – место, огороженное от моря дамбой, высота которой была ничтожна – всего – то двадцать футов. Но никто из мирных жителей добровольно не спешил поселиться столь близко к поверхности вод: слишком уж ледяными они были.
Вот только тех, кому предстояло стать ловцами, это волновало мало. Особенно сейчас, когда грудь сжимали холодные обручи, перед завязанными глазами плыли разноцветные круги, а пальцы одеревенели. Казалось, еще краткий миг, и Тэд сдастся, откроет рот в бесплотной попытке вдохнуть, и его легкие заполнит соленая муть со дна.
«Только не сдаваться, только не сдаваться…», – последняя мысль на границе ускользающего сознания и… Тэд проснулся. Он открыл глаза, все еще судорожно глотая ртом воздух.
– Всего лишь сон. Тлен и пепел, опять этот сволочной сон! – ловец провел ладонью по лицу, стирая холодный пот.
Кошмар, сотканный из воспоминаний дня, которому минуло уже пять лет, посещал его редко. Порою Тэд с надеждой думал, что избавился от него вовсе. Ан нет, память, как садист – извращенец, подкидывала картины некогда пережитого в самый неожиданный момент. Вот как сейчас, когда под боком спала укрытая одной простыней девица.
Сегодня у Тэда выдалась жаркая ночка, и он не прочь был ее повторить. Всю, кроме этого растреклятого сна. А ведь тогда вынырнули на поверхность всего семеро. Семеро из трех дюжин! Мессир, помнится, обронил с сожалением, что в том году мало у кого дар полностью раскрылся… Напыщенную морду этого индюка Тэд, казалось бы, запечатлел в своем сознании навсегда. Но сейчас, по прошествии пяти лет, черты одутловатого лица уже расплывались перед мысленным взором, зато ненависть – ненависть была прежней.
Его, пацана, выросшего на улице, в одиннадцать лет поймали на краже. Уже тогда Тед был знатным щипачом. Беспризорника ждали исправительные работы на рудниках. И его бы отправили на хребет, чьи пики возвышались над морем на сотни футов, если бы не тот, у кого малой умудрился стянуть кошель. Тэд нарвался на стража Оплота – Хьюго Стоуна, чье лицо было изукрашено уродливым рисунком шрамов.
Тэд помнил того меченного стража, что пришел в тюрьму и долго стоял по другую сторону решетки, изучая воришку, сумевшего его обчистить. Пристально так смотрел, с прищуром. А потом повернулся к стражнику на посту и бросил:
– Этого, – он ткнул пальцем в Тэда, сидевшего на прелой соломе в углу, – забираю с собой.
Охранник не успел ничего возразить, как Хьюго сжал кулак, а когда его пальцы раскрылись, из ладони полилось сияние.
Стражам Оплота не нужны ключи от замков. Им не нужны и разрешения, подписанные полисменами. Они выше законов простых смертных. Они – сами закон. Закон магического равновесия. Стражи Оплота, ловцы душ, мессиры – три опоры и залог того, что сектора не захлебнутся в водах, что не падут барьеры, что самые страшные преступники из людей и магов понесут наказание даже после смерти.
Вот только самих будущих ловцов порою не спрашивали – хотят ли они участи вершителей высшего закона. Да, в Оплоте были и те, кто грезил стать ловцами. Некоторых с радостью отдавали родители, едва у дитя обнаруживался дар. Вот только мало кто знал, что творится за Северным пределом. В течение долгих десяти лет из мальчишек ковали клинки. А методы… Не все ли равно, если в итоге выходила ладная и верная сталь?
Тэда тоже «ковали». И наставник, «создавший» его, поставил свое клеймо – татуировку во всю длину позвоночника в виде скьявона. Этот меч – символ ловцов, отражение их предназначения: карать и защищать. Набитый рукой мастера клинок выглядел как настоящий: порою капли пота сверкали словно блики на кромке обоюдоострого меча, а защитная корзина на эфесе, что располагалась аккурат меж лопаток, была практически осязаемой. Иногда, когда позвоночник пронзала волна жара во время рейдов по сумеречному лабиринту, Тэду казалось, что он всего лишь причудливые ножны этого клинка.
Девица в постели сонно потянулась и что – то замурлыкала, но паршивые воспоминания уже взяли верх. Ловец попытался вытеснить их самым простым и действенным способом: подмял мягкое и податливое тело под себя.
Она была темненькая, с упругой грудью, привлекательная. Правда, лицо ее вчера Тэд не особо рассматривал. Его интересовало то, что пониже. А девочка попалась согласная на все. И это «все» он усердно вчера пробовал. И на подоконнике, и прижав ее к стене, пока они не добрались до кровати.
Сейчас, в утреннем сумраке, он удосужился взглянуть на ее мордашку. Ничего так. Высокие скулы, тонкие брови, чуть большеватый рот, которым девица вчера так усердно работала, что в уголках появились небольшие трещинки. Наверняка, сегодня ей будет не только больно сидеть, но и пить…
Впрочем, судя по тому, как она улыбнулась и раздвинула ноги, обхватив ими Тэда, чернявая ничуть не сожалела о проведенной ночи.
– Ты ненасытный, – начала она, выводя на спине любовника узор коготками и кошкой выгибаясь ему навстречу.
А Тэд уже завелся. Его тело напряглось в ожидании. В паху заболело до жара. Он навис над ней, готовый нырнуть в омут резких движений и судорожных вздохов…
Настырному вестнику было плевать на то, чем его адресат вот – вот собирался заняться. Он усердно замолотил своим металлическим клювом в стекло, грозя разбить его. Шестеренки под крыльями бешено вращались, железные крылья молотили по воздуху, и посыльный казался полным решимости донести «благие» вести до Теда.
– Вот смрадный лабиринт! – выругался ловец, скатившись с красотки.
Та обиженно простонала, но ему было плевать: случилось что – то из ряда вон, раз начальник столичного округа, мессир Логан, решил использовать механического посыльного, не доверив весть рукам обычного смертного.
Тэд распахнул окно, и пичуга, то ли проскрежетав, то ли чирикнув, выплюнула в его ладонь записку.
Ловец развернул скрученное трубочкой послание. Короткое, как всегда, и емкое. « Лич сбежал », – было выведено твердой рукой. Без подписи и даже без точки.
Его начальник был человеком прямым, как железный прут. Не кланялся в пояс вышестоящим, но и подчиненным спуску не давал. Этакий железный мессир, который в обращении с ловцами не миндальничал. Скорее, если уж он брал официальный тон, тогда стоило насторожиться.
– Извини, крошка, мне пора, – Тэд подхватил штаны и натянул их за долю секунды.
– Уходишь? – взвилась девица, поняв, что продолжения не будет. Она вскочила с кровати, откинув простыню, и выплюнула: – А деньги?
– О деньгах вчера речи не было, – усмехнулся он, выныривая из ворота рубахи. – Мы оба неплохо провели эту ночь…
Обманувшись в лучших чувствах (а самое лучшее из чувств – это любовь, пусть и к звонкой монете), она сверкнула глазами. Поняла, что получить все и сразу не выгорело, и выпалила, стараясь ударить побольнее:
– Сволочь, ублюдок. Да с таким, как ты, бесплатно ни одна шлюха из чернорудного квартала не легла бы!
Тут она откровенно кривила душой: ночь ей понравилась. Вот только девица рассчитывала, что помимо удовольствия ее ждет неплохой куш – ловцов жалованьем никогда не обделяли. А может, и вовсе удастся попасть в содержанки? Ее прошлый кавалер продержался всего несколько месяцев и щедростью не отличался. А сейчас и вовсе нашел Клотильде замену.
Вчера, после игристого вина, Кло подумалось, что зеленоглазый ловец, который подцепил ее у барной стойки, соответствовал званию счастливого билета в необременительную жизнь содержанки. К тому же красивый… Красивых она любила. Причем не смазливых рожей. Нет.
Этот был хорошо сложен, высок, с бесшумной походкой барса, постоянно готового как к атаке, так и к защите. Волосы цвета гречишного меда, слегка вьющиеся, обрамляли лицо. Зеленые, словно расплавленный изумруд, глаза ловца, казалось, гипнотизировали. Темные брови вразлет контрастировали со светлыми волосами. Тонкие, заостренные черты лица были способны в секунду превратить ироничного собеседника в невероятно опасного, решительного мужчину.
Вот только и время оставило на нем свои отметины: шрам, перечеркивающий левую бровь, вертикальная морщина на лбу – свидетель частых раздумий, следы ожогов на запястьях и предплечьях – явно приветы сумеречного лабиринта. Одним словом – ловец. Тот, в ком чувствовалась настоящая сила, которая и делает мужчину красивым, а не приторно – миловидным.
В общем, этот блондин устраивал Кло во всем, и даже больше. Ровно до его «мне пора».
Тэд ненавидел сцены. А еще – ложь. Он чуял ее, как гончая – затерявшийся меж листвы лисий след. Противно. Но и он, смрад подери, не благородный сэр с породистой родословной, а оттого подкинул на ладони пенс и положил его на прикроватную тумбочку.
– Твой гонорар, отработала.
Кло уставилась на монету. Ее, девицу легкого нрава из небедного квартала, оценили по меркам портовой шлюхи?
Да как он смеет! Кло набрала побольше воздуха в грудь, но было уже поздно: входная дверь в номер гостиницы средней руки хлопнула, оставив ее в компании механического вестника. Вестницы. Сороки.
Та раззявила свой железный клюв и заклекотала. В ее раскатисто – скрежещущем «киик» Кло уловила явно глумливые интонации и грязно выругалась. А потом шестеренки посыльной закрутились, и она вылетела во все еще распахнутое окно.
Тэд уже забыл про вчерашнюю пассию. Размеренные вдохи и выдохи. Нужно как следует разогнаться, тогда вхождение в лабиринт будет не таким болезненным. Путь через серый пепел – самый короткий, но не самый безопасный. Да и воспользоваться им могут только ловцы, и то – не все.
Червоточина, появившаяся в воздухе от брошенного вперед сгустка заклинания, вмиг расширилась, раззявила свои хищные лепестки, и Тэд прыгнул в ее центр. Края дыры сомкнулись за его спиной, отсекая бегущего от обыденного мира.
Лабиринт Тэд не любил, и тот отвечал ему взаимностью. Но не всегда ли мы тех, кого больше всего ненавидим, знаем лучше всего?
Я приходила в себя рывками, словно утопленница, что в последний момент передумала умирать. То выныривала на поверхность, глотая ртом воздух, то вновь погружалась в бездну кошмаров. В те редкие мгновения, когда ко мне возвращалось сознание, перед моим взором вставал закопчённый потолок в разводах, покрытый вуалью из паутины. Голос с характерной старушечьей хрипотцой порою сетовал:
– Ну, давай уж, болезная, поправляйся. Или умирай, не мешай честным людям жить, – и в мой рот вливался то густой до смолы, тягучий и горький отвар, то вода.
Все же мне удалось выплыть из этого кошмара, а не утонуть. Наперекор самой себе не отправиться по путям лабиринта за грань.
В один из вечеров я окончательно пришла в себя. Открыла глаза. В каморке, что стала мне и лечебницей, и спальней, и трапезной, у стены посапывали, прижавшись друг к другу, двое мальчишек. Наглая облезлая полосатая кошка вылизывала свою лапу в углу. За тряпкой, что символизировала дверь, слышалось шкворчание, оттуда тянуло запахом прогорклого жира.
Я сглотнула и попыталась повернуть голову. Ровно в этот момент за занавеской что-то зашуршало. Морщинистая рука отдернула ткань, и в каморку вошла грузная и невысокая старуха.
– А, оклемалась-таки? – она уперла руку, в которой держала засаленное кухонное полотенце, в бок. – Ну, слава Престололикому! А то – ть Олаф все переживал, что рванешь…
– К – к – к – как рвану? – выдала я вместо приличествующего ситуации «где я?» и «что со мной?», столь велико было мое удивление от услышанного.
– Знамо как, полыхнешь и подожжешь все вокруг, – ответила старуха.
Мальцы сонно завозились, просыпаясь.
– Простите? – голос был словно чужой, а в горле при каждом звуке будто лезвием изнутри проводили.
– Прощаю, – великодушно отозвалась старуха, а потом, закинув полотенце на плечо, назидательно пригрозила пальцем: – Ишь че удумала, малахольная, убиться ей, видите ли, захотелось… Места другого найти не могла… Зачем под леса полезла?
– Я не… – попробовала было возразить, но старуха, видимо, державшая до этого свой гнев в узде (и правильно, что на бессознательную – то кричать?), сейчас отводила душу.
– Тебе может жизнь и не мила, а бригадиру… У него подряд, сроки, семья, дети… Ты башкой – то своей думала, когда самоубиться-то решилась? И ладно бы ты простая была…
Тут мне захотелось горько усмехнуться. Ну да, судя по всему, перепугавшиеся рабочие, поняв, что под завалами не оборванка, переполошились, что им влетит. Но дальнейшие слова старухи разрушили мое вроде бы логичное предположение.
– Когда поняли, что ты еще вроде как живая, вызвали целителя. Этот шаромыжник, который лечить – то толком не умеет, лишь амулетики свои прикладывает, и заявил: умирает маг, да к тому же и огненный.
Я все еще не понимала, к чему клонит старая. Судя по всему, увидев на моем лице полную растерянность, старая сжалилась:
– Ты откуда такая взялась? Вылупила на меня свои гляделки… Будто не знаешь, что маги просто так по путям лабиринта за грань уйти не могут – им силу девать куда – то надо. А ты рвануть могла. И это – рядом с наполовину построенной субмариной! Аккурат там, где все ихние моторы – двигатели, с уже сидящими внутри ентими демонами окаянными…
– Элементалями, – машинально подсказала я.
– …Вот – вот, енлименталиями, – крякнула старушенция. – Они же, собаки, наружу вырваться могли и весь корабль разворотить… Да Олафа за такое в кандалы бы и на каторгу.
Старуха выдохнула, видать, выговорилась, спустила пар и уже спокойнее спросила:
– Ну, ты как, умирать раздумала?
Для меня же сказанное оказалось ушатом ледяной воды, и вместо ответа я прохрипела:
– А почему я жива осталась?
Старуха нахмурилась, поджала губы, видимо, вопрос ей не понравился.
– Расскажу все, если пообещаешь не подыхать в ближайшую неделю.
Я кивнула, но, видя недоверчивое выражение лица хозяйки, для верности прохрипела «клянусь». Она же, ухмыльнувшись, развернулась и… ушла.
– А как же…
Я почувствовала, что меня надули самым наглым образом, когда в ответ из – за занавески донеслось:
– Так я же не обещала, что прямо сейчас. Мне недосуг пока с тобой калякать. Скоро придут на ужин, а кормить нечем.
Завозившиеся у стенки пацаны потянулись и сели, сверкнув голыми пятками и боевыми прорехами драных штанов, и на меня с любопытством уставились две пары абсолютно круглых глаз
Как тут же выяснилось, звали их Томом и Тимом, а старуху (здесь сразу два грязных пальца ткнули в сторону занавески) – Фло. Пацанам, с их же слов, недавно исполнилось семь, но скоро будет целых восемь, так что они совершенно взрослые. А еще они близнецы, и их часто путают. Неудивительно. Чумазые мордашки были похожи, как две капли воды, разве что у первого уже выпали два передних зуба, а второй щеголял фингалом. И оба страшно гордились своими отметинами. Им, в отличие от Фло, жуть как хотелось узнать что-то новое. А самым новым в этой каморке была пришедшая в себя я.
Они наперебой закидали меня вопросами: кто я, откуда, почему решила умереть (отчего и эти двое решили, что случившееся – мой добровольный выбор?), и правда ли, что в синематографе страх как интересно?
Признаться, последний вопрос окончательно поставил меня в тупик. Но за него – то я и ухватилась, как за спасительную соломинку: остальные заставили бы вспомнить о предательстве и смерти.
– А почему вы именно у меня спрашиваете про синематограф?
Тим авторитетно шмыгнул носом:
– Да только тебя принесли, сразу стало ясно, что ты из богатых… А они, знамо дело, по синематографам точно шляются… – он почесал макушку и солидно добавил: – К тому же простые люди так не разговаривают.
Видимо, под «простыми» пацан подразумевал себя.
– А как надо? – просипела я, решив поддержать разговор. Лежать, таращась в потолок и перебирая в голове воспоминания, от которых легко было сойти с ума, не хотелось. Уж лучше терзать свои связки и горло, чем душу.
– Если уважаешь человека, зачем ему в лицо «вы» говорить? – недоуменно, словно я спросила сущую глупость, сказал малец. – Вон, я Тому, – тут он ткнул пальцем в беззубого близнеца, – никогда не скажу «вы». И друзьям, и даже ба, всегда говорю «ты». А все потому, что я их у-ва-жа-ю, – в заключение протянул он.
Его слова заставили меня задуматься. А ведь и вправду: светское лицемерное «вы» позволяет отгородиться, создает барьер. Сразу же вспомнились бесчисленные гувернантки и бонны, которые обращались ко мне, малолетней, только на «вы». А если подумать, какое отношение имеет «вы» к сидящей на дереве и болтающей ногами в разодранных чулках пигалице?
Вдруг вспомнилось, как меня, испачканную грязью с ног до головы, бонна стаскивала с хряка. На этом почтенном складе будущего бекона я решила прокатиться с ветерком, начитавшись историй о бесстрашных кочевниках ушедших эпох. Мне тогда исполнилось семь. Хряк, которому была отведена почетная роль скаковой свинки, я полагаю, был не намного младше.
В загородном имении коней не держали. А вот хлев, вернее, сарай, где квартировали куры, хозяйничали козы и до этого счастливо жил свин, был. Он скромно стоял за полосой малинника и вишневым садом, дабы не раздражать своим видом хозяйские взоры. Но что такое полоса препятствий из зарослей малины для обладательницы пытливого детского ума?
И вот я, вооружившись поясом от маминого пеньюара взамен уздечки и прихватив папин кашемировый шарф вместо седла, пошла объезжать хряка. Боров до моего появления блаженно нежился в луже и похрюкивал от удовольствия. Как закрепляла на нем импровизированное седло и упряжь – отдельная история, но спустя полчаса я лихо скакала на взбесившемся свине, и мы горланили на всю округу в два голоса.
Пробороздили любимую мамину клумбу перед парадным входом в особняк, сорвали еще не досохшую простыню с веревок на заднем дворе и вспахали площадку для крикета, превратив ее в мини-поле для гольфа.
Когда же энтузиазм хряка иссяк, и он остановился, бонна стянула меня с хребта животины и начала отчитывать. Причем безо всяких «вы» и «ваша светлость». А матушка застала эту сцену. И родительницу больше поразило не то, что я кучу всего испортила, а то, что меня тянут за ухо, обращаясь при этом исключительно на «ты».
Эсма получила расчёт в тот же вечер. Мне было безумно ее жаль. Ведь она оказалась одной из немногих бонн, которая была не просто бонной, а кем – то большим. Я тогда, плакала всю неделю, прося матушку вернуть Эсму. Но родительница осталась непреклонной. И гордое материнское «прислуга должна знать свое место» я запомнила.
А вот сейчас, услышав от Тима, что «вы» – это обращение скорее лицемерное, чем уважительное, я подумала: а может, моя бонна просто была ко мне более человечной, душевной и искренней?
– А ты, между прочим, даже имя свое не сказала, – обиженно прищурился Тим. – А мы-то тебе сразу назвались, вот!
Он замолчал и выжидательное уставился на меня, впрочем, как и его брат.
Тишина, правда, длилась недолго, Тим не выдержал:
– Так как тебя звать?
А я отчетливо поняла, что не хочу! Не хочу возвращаться к своей прежней, пусть и обеспеченной, но фальшивой насквозь жизни. Туда, где меня обязательно вновь захотят убить. С губ сорвалось раньше, чем я успела подумать:
– Шенни. И, кажется, больше я ничего о себе не помню.
На лицах пацанов застыло разочарование. Глядя на их постные физиономии, я задала Тиму, как любителю поболтать, самый важный из мучивших меня вопросов:
– А что там такое с магией, и почему я должна была рвануть?
Как оказалось, пацаны знали если не все, то многое, и если Тим трещал, сдабривая правду изрядной долей домыслов, то поправлявший его Том помог мне понять, что же со мною произошло на самом деле.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления