Мы уже почти оставили всякую надежду на возвращение Бедуира, когда он наконец появился с телегами зерна и сопровождающим отрядом, вынырнув, словно неясная тень, из снежной бури, которая неслась косыми мучнистыми полосами под напором свирепого северо-восточного ветра. И люди и лошади были в таком состоянии, что вот-вот могли упасть и не подняться снова; но легкие подводы за спиной Бедуира были с горкой нагружены мешками с зерном или вздувались горбом под привязанной веревками плотной тканью.
— А это иногда полезно — быть принцем в Арфоне, — сказал он, когда мы ввели его и его товарищей в обеденный зал.
— Даже рожденным под кустом боярышника.
И он неверным шагом добрел до очага и уселся там, свесив голову на грудь; на его ресницах таял снег. Думаю, он был в полубессознательном состоянии.
— Говорят… урожай на Моне был хорошим. Весной будет еще несколько телег с зерном, если дороги откроются достаточно рано.
Кто-то принес ему чашу с вересковым пивом, и после того, как он осушил ее, на его пепельное лицо хоть немного вернулись краски. Когда я покидал его, чтобы присмотреть за тем, как будут складывать зерно в амбары, он уже снял с плеч чехол из оленьей кожи, вытащил из него свою любимую арфу и начал перебирать бронзовые струны, проверяя, не пострадала ли она от холода.
Этой зимой нам некогда было потерять форму, некогда было поддаться тому оцепенению духа, которое порой охватывает зимний лагерь и от которого необходимо предостерегаться, как мы пытаемся предостеречься от лихорадки и кровавого поноса. В наших амбарах были теперь овес и ячмень, но их необходимо было смолоть, а поскольку, если мы хотели есть мясо, нам нужно было добывать его самим, кто-нибудь из нас всегда был на охотничьей тропе. Все было так, как я сказал Кинмарку, мы жили, словно сторожевые посты в старые времена — зерно в амбарах и вепрь в лесах; только для нас это были по большей части олени и иногда волки — волчье мясо не так уж невкусно, если ты достаточно голоден. В лагере тоже было много работы, потому что старая крепость, когда мы въехали в нее, была немногим лучше развалин.
Еще нужно было заниматься верховыми лошадьми; каждый день упражняться с оружием, чтобы глаз не утратил остроту, а рука — твердость; осматривать доспехи и снаряжение, обучать новых людей и выезжать лошадей. А по воскресеньям священник, который помогал Гуалькмаю с ранеными в ту, самую первую, ночь, приходил из города, чтобы проповедовать Слово Божье на заросшем сорняками плацу. На эти службы собиралась большая часть Товарищей, хотя я думаю, что среди тех людей, что стояли на холоде с непокрытой головой, слушая его проповеди, а потом поворачивались друг к другу с поцелуем мира, были и такие, кто возносил отдельные молитвы Митре или даже Нуаде Сереброрукому и далеким и туманным богам своих родных холмов. Добродушный маленький священник огорчился бы, если бы я сказал ему об этом, но для меня это никогда не имело большого значения. Я всегда был последователь Христа, потому что мне казалось, что христианская вера — самая крепкая и лучше всего приспособлена для того, чтобы нести свет во тьму, лежащую впереди. Но в свое время я молился слишком многим различным богам, чтобы придавать особую важность именам, к которым люди взывают о помощи, или форме молитв, которые они при этом произносят.
Месяцы шли за месяцами, а с севера по закрытым снегом, слякотью и штормовыми водами дорогам больше не поступало никаких известий. Но хотя новостей и не было, я все-таки много слышал той зимой о Каледонии.
Я слышал это от купца Деглефа. Он приехал в Дэву по дороге, ведущей от Стены, всего за день до того, как Бедуир и телеги с зерном вернулись из Арфона; приехал верхом на хорошей лошади во главе каравана из четырех вьючных мулов с погонщиками, а по пятам за ним бежали на сворке две пары белогрудых каледонских гончих.
Мало-помалу в крепости стало известно, что некий купец Деглеф вернулся на зиму домой, проведя все лето, как бывало и раньше, в торговых разъездах по Каледонии. Это великая вещь — принадлежать к племени торговцев, которые спокойно проходят и встречают радушный прием там, где с трудом смогло бы пробиться войско. Я не замедлил поинтересоваться у Луциана — того старца, который был старейшиной или верховным магистратом, — насколько можно доверять этому человеку, и, услышав от него хороший отзыв («Я еще никогда и ничего не получил от Деглефа дешево, но, с другой стороны, я еще никогда не купил у него горшка, который треснул бы в первый же раз, когда в него нальют вино с пряностями, или плаща, с которого сошли бы все краски, или собаки, которая оказалась бы не той, за которую я заплатил»), послал за самим Деглефом, приглашая его отужинать со мной.
Он пришел — коренастый человек с серовато-песочными волосами и маленькими блестящими глазками, которые, казалось, постоянно выглядывали выгодную сделку, завернутый в шубу из великолепно выделанных барсучьих шкур; когда ужин был закончен и мы пересели поближе к жаровне, он начал с того, что попытался продать мне кинжал восточной работы с рукоятью слоновой кости, вырезанный в подобии обнаженной женщины.
— Нет, — сказал я. — У меня уже есть кинжал, к которому привыкла моя рука. Я позвал тебя сюда не ради твоих товаров.
— А ради чего? Без сомнения, не ради того, чтобы я почтил тебя своей компанией, милорд граф Британский?
Он ухмыльнулся мне, распахивая в тепле свою шубу, и принялся поигрывать ниткой серебряных и коралловых бус, обвивающей его шею, что, как я узнал впоследствии, было у него привычкой.
— Ради твоих знаний о том, что лежит за Стеной.
— их легко подытожить — холмы и вереск, а к северу, среди лесов Маннана, — люди, которые говорят на темном языке и редко выполняют условия сделки.
— И огонь, тлеющий среди вереска, — сказал я.
Он перестал перебирать яркие бусинки.
— Значит, ты знаешь об этом.
— кое о чем из этого — и хотел бы знать больше. И еще я хотел бы знать рельеф местности и расположение дорог за Стеной.
— Я торговец, и для меня, в отличие от других людей, не существует границ, языков и народов. А ты, значит, уверен, что я скажу тебе правду?
— Луциан говорит, что он никогда не получал от тебя плаща, с которого сходили бы краски, или охотничьей собаки, которая оказалась бы не той, за которую он платил.
— Ах, так, — Деглеф с жизнерадостным бесстыдством приподнял одну бровь. — Но я более чем уверен в том, что он сказал тебе также, что никогда и ничего не получал от меня дешево — не говоря уже бесплатно.
Я снял с запястья золотой браслет, заменявший монеты, — я не очень-то мог себе это позволить — и бросил его Деглефу.
— Я готов платить, лишь бы собака оказалась той, за которую я отдал деньги.
Он рассмеялся, перебрасывая браслет с ладони на ладонь, потом резким движением спрятал его под шубу и, отодвинув ногой закрывающий пол папоротник, вытащил из очага полуобгоревшую ветку.
— Значит, сначала местность и дороги…
Было уже поздно, когда мы наконец покончили с моими вопросами и его ответами; и перед самым выходом Деглеф, уже закутанный в свою барсучью шубу, еще раз попытался продать мне кинжал с рукоятью в виде обнаженной женщины. Я купил его в подарок для Кея.
После этого Деглеф как-то вечером зашел ко мне снова, не для того, чтобы продать что-либо, а как один человек заходит к другому посидеть у очага, и выпить кувшин пива, и скоротать часок-другой. Он был неутомимым говоруном, и, слушая его этими долгими зимними вечерами — я всегда любил слушать рассказы путешественников — я узнавал о странных землях и еще более странных людях, о животных размерами с движущуюся гору и с хвостами с обеих сторон, о долгих морских странствиях и о далеких городах; но также, среди всех этих прочих вещей, об очень многом, имеющем отношение к Каледонии и каледонцам.
Был февраль, и я помню, что из-под размокших, побуревших прошлогодних листьев среди остатков комендантского сада уже начали пробиваться подснежники, когда однажды вечером меня разыскал Флавиан. Я полюбил сидеть в этом саду, едва ли более просторном, чем большая комната, и укрытом за полуразрушенными стенами; в нем была своя, особая тишина, далекая от сутолоки крепости, и сюда было хорошо приходить, когда хотелось подумать. Я расхаживал взад-вперед, а потом присел на позеленевшую мраморную скамью, размышляя о том, что рассказал мне купец Деглеф, и гадая, как увязать все это с каким бы то ни было планом действий; а когда я повернулся, чтобы пойти в свои комнаты, он стоял прямо за моей спиной.
Я заметил, что за наплечный ремешок его поношенной кожаной туники были засунуты три полностью распустившихся подснежника, и это показалось мне странным, больше в духе Кея, чем — Флавиана.
— Сир…. — начал он. — Сир…. — и в течение какого-то мгновения, казалось, не знал, как продолжить.
— Ну, — сказал я, — что такое, Флавиан? Уж не неприятности ли с эскадроном?
Он покачал головой.
— Что же тогда?
— Сир, я… я пришел просить позволения взять одну девушку от очага ее отца.
Я мысленно выругался. Такое случалось время от времени, и это было очень плохо для Товарищества.
— Ты имеешь в виду по закону, перед свидетелями?
Он кивнул.
— Да, сир.
Я снова сел на скамейку.
— Малек, я никогда не запрещал Товарищам жениться, ты это знаешь; у меня нет такого права, и, кроме того, я прекрасно понимаю, что если бы я сделал это, у меня не было бы Товарищества; но, тем не менее, мне это не нравится. Если человеку хочется смеяться, и заниматься любовью, и быть в тепле зимними ночами, то пусть он возьмет к себе в постель приглянувшуюся ему девушку; в этом нет никакого вреда, а потом он будет свободен — один поцелуй и прощай. Но узы, которые он налагает на себя, когда берет жену… это не годится для людей, ведущих такую войну, как мы.
Лицо Флавиана было встревоженным, но абсолютно непоколебимым в своей решимости.
— Сир, узы уже наложены; то, что мы предстанем перед свидетелями, не может ничего изменить. Мы принадлежим друг другу, Телери и я.
— Во всех отношениях?
— Во всех отношениях.
Взгляд его глаз, ясных и спокойных, ни на мгновение не заколебался.
— Тогда, если это ничего не изменит, зачем на ней жениться?
— Чтобы если… если будет ребенок, никто не смог бы показывать на нее пальцем.
«Значит, Малек тоже успел зачать дитя под боярышниковым кустом». Какое-то время я молчал, сминая пальцами холодный изумрудный мох, покрывающий спинку скамьи. Теперь я понимал, откуда были эти три подснежника. Телери, должно быть, засунула их туда любящими руками, пока они с Мальком разговаривали, — без сомнения, о том, как он придет ко мне просить позволения жениться на ней.
— Кто она и что она, эта девушка? — спросил я немного погодя.
Флавиан все это время неподвижно стоял передо мной.
— Просто девушка — маленькая и смуглая, точно птичка, которую держишь в ладони. Ее отец — торговец шерстью.
— Ты почти ничего не можешь ей предложить. Отдаст ли он ее тебе?
— Да, потому что я один из твоих Товарищей и потому что у нее может быть ребенок.
— Если я дам тебе позволение жениться на ней, ты ведь знаешь, как это будет? Когда мы весной выступим в поход, ты оставишь ее в доме отца; и, быть может, в один прекрасный день мы вернемся на зимние квартиры в Дэву, а может быть, и нет; и, может быть, в один прекрасный день ты сможешь послать за ней из какого-то другого места, а может, опять же, нет; но в любом случае ты оставишь ее в доме ее отца. Я не потерплю никаких добродетельных жен, которые будут следовать за войском и вызывать беспорядки, — только шлюхи.
— Я понимаю — мы оба понимаем это, сир.
Я услышал свой собственный вздох.
— Хорошо, пусть будет так. Иди и скажи ей. и, Малек, — передай сначала эскадрон Феркосу. Тебе не нужно сегодня возвращаться в лагерь.
— Да, сир, — он опустил глаза, потом снова поднял их. — Я не знаю, как благодарить тебя, сир. У меня нет слов — но если бы я мог служить тебе еще более верно, чем служил начиная с тех времен, когда был твоим оруженосцем, я сделал бы это, — его серьезное лицо на мгновение вспыхнуло так редко появляющимся на нем смехом. — Если тебе доставит хоть малейшее удовольствие сделать из моей шкуры чепрак, тебе стоит только сказать.
— Я думаю, Телери она больше понравится на твоей спине, чем на спине Ариана, — ответил я. — А теперь иди. Она, наверно, ждет тебя.
Он вытянулся в старом церемонном приветствии легионов, а потом повернулся и зашагал прочь.
Я остался сидеть на покрытой пятнами и потеками от дождя скамье, прислушиваясь к тому, как его шаги тонут в далеком гомоне лагеря; и я знал, что отдал бы все, чем владел в целом мире, лишь бы быть таким, каким был Малек в эту ночь. Все, кроме командования тремя сотнями людей и того, за что мы боролись. Но если вдуматься, это и было все, чем я владел.
Пришла весна, и мы до поздней ночи слышали перекличку кроншнепов, прилетающих с солончаковых болот гнездиться на возвышенностях. Бедуир снова отправился в Арфон и снова вернулся с полными подводами зерна; по лесам пробежало зеленое пламя, а на болотах полыхал утесник. Нас всех охватило буйное нетерпение, но пока нам ничего не оставалась, кроме как ждать.
До нас начали доноситься слухи о черных боевых ладьях на побережье далеко к северу от Стены; о пиктских посланцах, которых видели то тут, то там. Однажды ко мне пришел охотник с севера, принесший волчьи шкуры на продажу; он сказал:
— Милорд Медведь, прошлой осенью был объявлен Крэн Тара, общий сбор, и теперь скотты, и Раскрашенный народ, и Морские Волки объединяются в войско. Я своими глазами видел отряд Воинов Белого Щита, который шел с запада, и говорят, что Гуиль, сын Кау, расположился в замке своих предков, чтобы возглавить эту рать.
Два дня спустя один из моих собственных разведчиков пришел ко мне с таким же точно рассказом и в подтверждение своих слов показал мне браслет с руки скотта, покрытый между витками, словно ржавчиной, засохшей кровью. Кинмарк был прав, и этот год действительно должен был стать гонкой со временем… И тем не менее, пока у нас не было иного выбора, кроме как ждать — и молиться, чтобы время ожидания не было слишком долгим.
В этом заключается вся невыгода использования конницы на севере или в холмистых районах; она может выступить в поход лишь спустя долгое время после начала благоприятного для кампаний сезона. Ей приходится ждать, пока трава не вырастет настолько, чтобы лошадям хватило корма, а это бывает в мае или, в случае позднего лета, даже в начале июня; в то время как те, кто, как саксы, по большей части идет в бой пешими, могут выйти на военную тропу на месяц раньше. У нас не было способа узнать, используют ли Хенгест и Окта это преимущество, чтобы напасть на нас, пока мы все еще прикованы к зимним квартирам; или станут дожидаться подкреплений; или планируют укрепиться в Эбуракуме и отражать наши атаки, укрываясь за его стенами. Было очень тяжело вот так ждать, чтобы Хенгест взял на себя инициативу; и что касается меня, то я всегда терпеть не мог оборонительного боя, хотя многие мои самые успешные сражения были как раз сражениями в обороне. Но я подумал, что в конце концов у нас может оказаться не меньше преимуществ, чем у них, просто потому, что если битва в результате завяжется неподалеку от Дэвы, то наши пути подвоза будут короткими, а их — опасно длинными… при условии, опять же, что угроза с севера не нагрянет раньше, чем Хенгест. Все зависело от этого.
Так мы и прожили этот апрель — во все растущем напряжении, все время кося одним глазом на темное, покрытое вереском плечо Черного Быка, где в дневном переходе от нас ждали ближайшие к нам наблюдатели с сигнальными кострами. И наконец наступил Праздник Мая…
В тот вечер мы с Кеем ходили на ужин к старому Луциану.
Бедуира с нами не было, потому что мы трое взяли себе за правило никогда не покидать лагерь всем одновременно. Мы много выпили, потому что это была одна из тех пирушек на старый имперский манер, которые теперь редко увидишь, — женщины удалились сразу же после того, как закончилась трапеза, а мужчины избрали главного виночерпия и приступили к главному делу этого вечера. Наш хозяин выставил в нашу честь последнюю из своих драгоценных амфор красного фалернского вина, и когда мы наконец вышли на улицу и свернули в ворота крепости, его густые пары все еще клубились у нас в голове, заставляя звезды танцевать противосолонь, а наши собственные ноги — казаться непривычно далекими. А поскольку нам обоим не хотелось просыпаться наутро с мутной головой и языком, похожим на старую кожу, мы, словно по обоюдному согласию, отвернули в сторону от казарм, поднялись по лестнице на узкую дорожку, идущую вдоль крепостного вала, и облокотились там рядышком о парапет, подставив разгоряченные лбы слабому, легкому восточному ветерку.
— А, вот так-то лучше! — сказал Кей, откидывая со лба рыжеватую прядь волос и принюхиваясь, как гончий пес. — В этом проклятом доме совсем не было воздуха.
Фульвий, чья очередь была стоять вторую стражу, неторопливо подошел к нам вдоль крепостного вала, облокотился рядом о парапет и рассмеялся негромким смехом человека, несущего ночной дозор.
— Слишком много виноградных листьев в волосах?
Вчера это привело бы Кея в ярость — долгое и напряженное ожидание начинало сказываться на наших нервах — но теперь вино, похоже, смягчило его, и он ответил достаточно миролюбиво.
— А ты когда-нибудь видел, чтобы человек с виноградными листьями в волосах мог подняться по смертоубийственной лестнице, ведущей сюда, на вал, и ни разу не пошатнуться при этом?
— Я видел, как ты, не шатаясь, шел по стене Банных садов в Линдуме, — сказал я, — когда у тебя в волосах было столько виноградных листьев, что большинство других людей лежало бы навзничь в водосточной канаве, распевая угрюмые любовные песни, обращенные к звездам.
— У меня болит голова, — с достоинством сказал Кей. — У этого проклятого Луциана было слишком жарко. Ему не следовало так раскалять жаровню — Праздник Мая все-таки, а не середина зимы.
— Сегодня не только Луциан, но и многие другие будут поддерживать добрый огонь, — сказал Фульвий. — Отсюда, с вала, видно пятнадцать майских костров — я сосчитал их раз двадцать с тех пор, как поднялся сюда, делать-то больше было нечего.
Я тоже начал считать, лениво и почти бессознательно, — полагаю, в какой-то смутной надежде обнаружить больше костров, чем Фульвий. Мне всегда нравилось смотреть на костры, горящие в Майский Праздник на холмах и творящие древнюю магию возрождающейся жизни. Один из таких костров всегда пылал на высоком отроге холма за Динас Фараоном, и в детстве я много раз помогал прогонять сквозь опадающее пламя мычащих коров, чтобы дать им плодородие на следующий год. Я оперся спиной о крепостной вал и посмотрел поверх лагеря в сторону западных гор, думая об этих кострах; но в том направлении холмы были темными. Да и все равно нас разделяло больше пятидесяти миль, даже если бы между нами не лежали горные цепи.
Однако вокруг было множество других костров, одни поближе, другие очень далеко, словно алые зернышки, рассыпанные по темной чаше ночи. Медленно поворачиваясь, я тоже досчитал до пятнадцати, и увеличить это число мне не удалось. А потом внезапно, так далеко, что первые несколько мгновений я не мог с уверенностью сказать, вижу ли я его вообще, появился еще один костер. Я отвел взгляд, а потом снова посмотрел в ту сторону; и он все еще был там, крохотная искорка красноватого света, льнущая к линии горизонта в горах далеко на востоке.
— Шестнадцать, — сказал я. — Шестнадцать, Фульвий, — вон там, на гребне горы.
Они оба посмотрели туда и в течение какого-то мгновения молчали, пытаясь увидеть, на что я показывал.
— Это звезда, поднимающаяся над краем Высокого Леса, — сказал наконец Кей.
Фульвий сделал быстрый отрицательный жест.
— Нет! Я стою здесь на страже не первую ночь; в этот час ни одна звезда не поднимается над гребнем Высокого Леса, и вообще ни одна звезда не бывает такой красной, даже Воитель.
Это точно костер — но его не было там, когда зажглись майские костры. Его не было там пятьдесят сердцебиений назад.
Внезапное молчание перехватило нам всем горло. Я почувствовал, как мое собственное сердце начинает биться быстрее, и знал, что и остальные двое чувствуют то же самое. А потом на голом, убегающем вниз плече Черного Быка, всего в пятнадцати или двадцати милях от крепости, почти на прямой линии между нами и шестнадцатым костром появилась внезапная вспышка света, и пока мы всматривались в нее, напрягая глаза, этот свет заколебался, и опал, и разросся, и взметнулся вверх растрепанным огненным цветком.
— Саксы, — сказал я. И я помню, что меня словно захлестнула волна облегчения оттого, что долгие месяцы ожидания закончились, и Хенгест был здесь, в то время как угроза, идущая с севера, все еще только готовилась нагрянуть. Я помню также, что последние пары фалернского вылетели у меня из головы, словно поднялся ветер и начисто выдул их прочь.
— Слава Богу, что они выбрали Майский Праздник! — сказал Кей.
Я как раз думал о том же самом. Меня все время беспокоило, что любой костер или дымовой сигнал, поданный для нас, будет непременно понятен и для саксов, слишком верно предупреждая их о том, что их продвижение было замечено и что они потеряли преимущество внезапности; и, таким образом, заставляя их держаться настороже. Но в канун Майского Дня, когда все вокруг сверкало праздничными кострами, наш сигнал ни о чем им не говорил.
— Как ты думаешь, сколько у нас времени? — спросил Кей.
— Может быть, дня четыре. Достаточно, но не более, чем достаточно, — я уже повернулся обратно к лестнице. — Идите и разыщите мне Проспера с его трубой. Я хочу, чтобы все собрались на плацу.
На этот раз выбор места сражения был за нами. Неприятель должен был наступать по старой военной дороге, потому что довериться протоптанным скотом горным тропам или двинуться наперерез через долины, покрытые дубовым подростом или торфяными болотами, значило бы самим накликать на себя несчастье. И, зная это, мы на самом деле выбрали себе место уже довольно давно. Это был участок в пяти или шести милях перед Дэвой, где дорога, идущая с гор, ныряя в болотистую долину, пересекала по броду небольшую речушку, а потом потихоньку, почти лениво, взбиралась по западному склону. Долина, которая с этой стороны, со стороны Дэвы, мягко поднималась вверх, была увенчана длинным гребнем терновых зарослей и густых, почти непроходимых дубовых рощ, тянущихся на милю или больше в том и в другом направлении; и дорога, проходя, как сквозь изгородь, сквозь этот узкий пояс, устремлялась прямо к западным воротам Города Легионов. В старые дни, когда здесь поддерживался порядок, деревья вырубали, как было заведено, на выстрел из лука по обе стороны от дороги; но теперь все снова затянулось разного рода быстрорастущими кустами: орешником, ивой, терновником, куманикой, — которые переплелись настолько, что были почти такими же труднопроходимыми, как и тянущаяся вправо и влево стена леса; и могли служить таким же надежным прикрытием.
Вот на этом-то месте мы и занялись утром Майского Дня приготовлениями ко встрече с Хенгестом и Морскими Волками.
Мы начали с того, что прорубили в полосе деревьев пару проходов, чтобы можно было быстро ввести в действие конницу, а около полудня второго дня (мы не торопились с этой работой, не желая оставлять после себя грубый беспорядок, который был бы заметен издали) верхом на черном косматом пони ростом примерно с большую собаку прискакал маленький смуглокожий человечек из горного племени, которое мы иногда использовали в качестве разведчиков, и привез нам известия о саксонском войске.
Его привели туда, где я присматривал за тщательной маскировкой одного из проездов для конницы, и он, соскакивая с пони, споткнулся и остановился, покачиваясь, с опущенной головой, положив руку на шею маленького измученного животного, которое с ходящими ходуном боками стояло с ним рядом.
— Ты скакал, не щадя своих сил, друг мой, — сказал я. — Какие новости ты привез?
Он медленно откинул голову назад, убирая с глаз спутанные волосы, и, прищурившись, посмотрел на меня снизу вверх, как смотрят на высокое дерево.
— Ты — тот, кого называют Артос Медведь?
— Я Артос Медведь.
— Так. Хорошо. Тогда вот что: Морские Волки прошли вчера ночью, на закате, и устроились лагерем вдоль опушки Леса Дху.
— Сколько? Ты можешь хоть приблизительно назвать их количество?
— Я их не видел. Они — как муравьи, что высыпают из муравейника, когда ребенок ударит по нему ногой; так сказал человек из-за Разбитого Холма. Но он нес вот это — ему это передал человек, который был до него, а он отдал это мне.
Маленький горец вытащил из-за пазухи своей драной волчьей шубы тонкий деревянный брусок, напомнивший мне очищенные от коры ивовые прутики, на которых Ханно вел свои подсчеты. Но здесь было подсчитано не поголовье табуна, а численность саксонского войска, и когда он вложил брусок мне в руку, я увидел грубо вырезанные на дереве цифры: MCDLXX. Почти пятнадцать сотен человек, может, чуть больше, может, чуть меньше, — я знал, насколько трудно прикинуть на глаз количество людей, когда ты к этому не привык. Но все же, что-то около пятнадцати сотен. Саксонское войско уже утроило свои ряды с прошлой осени. Неужели пикты, в противоположность мнению Кинмарка, уже перескочили через Стену и присоединились к Морским Волкам из Эбуракума? Или же граф Хенгест вызвал подкрепления из-за Северного моря? Что ж, в данный момент это не имело особого значения; важно было количество людей, а не то, откуда они взялись. А я мог выставить против них — с учетом обычно имеющихся в войске больных и раненых — чуть больше двух с половиной сотен моей собственной тяжелой конницы и около пяти сотен местных жителей (к этому времени более или менее обученных), собравшихся ко мне за зиму и сформировавших вспомогательные и нерегулярные отряды. Если поставить в строй погонщиков, то наберется еще около сотни; и, без сомнения, когда придет время, можно будет рассчитывать еще на толпу горожан, отважных и усердных, но мало для чего пригодных, кроме как для погони. Лошади тоже должны были внести какой-то вклад, большой вклад, в то, чтобы улучшить наше отчаянное положение, но этого было недостаточно…
Я передал разведчика своим парням с приказом накормить его самого и его вымотанного пони и устроить их на отдых в полевом лагере, пока кто-нибудь другой поскачет в Дэву с полученными новостями. Потом я послал за Бедуиром и Кеем и показал им брусок с цифрами. Кей при виде него выругался, а Бедуир, левая бровь которого больше, чем обычно, напоминала взлетевшее ухо дворового пса, испустил долгий, мелодичный свист.
— Похоже, братья мои, что, когда придет время, у нас будет горячая работенка.
— Для меня так даже слишком горячая, — отозвался я. — И поскольку я вовсе не собираюсь идти на верный проигрыш, то, думаю, нам придется кое-что сделать, чтобы хоть чуточку уравнять шансы.
— И это что-то?
— Медвежьи ямы, — сказал я.
— странно. Я всегда думал, что медвежьи ямы роют люди для медведя, а не он для них.
— Только не в случае с данным конкретным медведем.
Так что мы поручили местным жителям копать ямы; длинную цепочку канав и рвов, с проходами для конницы, на полпути между ручьем и лесистым склоном; она прорезала дорогу и тянулась в обе стороны на расстояние, чуть превышающее половину выстрела из лука. Дорога шла через ручей по широкому мощеному броду, и здесь берег был относительно твердым, но везде, кроме этого одного места, поток был всего лишь цепью мелких заводей, разливающихся между болотистыми, заросшими ивняком берегами, на которых можно было увязнуть, сделав один неверный шаг. Поэтому мы рассудили, что саксы смогут рассыпаться веером только тогда, когда уже достаточно поднимутся над дном долины, и половины выстрела из лука будет достаточно. Мы выкопали рвы примерно трех футов глубиной и трех-четырех футов шириной и в довершение всего натыкали по дну коротких кольев с заостренными и обожженными для твердости концами. А потом закрыли все, точно так же, как медвежьи ямы, набросанными крест-накрест ветками и рассыпали сверху сырые бурые ошметки прошлогоднего папоротника, до сих пор еще покрывающего склон холма в этом месте. Сложности могли возникнуть там, где канава пересекала дорогу, но поскольку почва в долине была топкой, дорога как раз в этом месте представляла собой бревенчатую гать на подложке из хвороста, и было очень легко, после того, как мы перерезали ее рвом, уложить бревна обратно на хлипкую решетку из прутьев, которая только-только выдерживала их вес, но не более того.
Одно-два бревна прогнили насквозь, и их пришлось заменить, но это могло быть просто попыткой поддерживать дорогу в более-менее приличном состоянии; и когда все было закончено, склон холма выглядел точно так же, как и раньше.
Лишнюю землю мы отнесли за деревья, используя все корзины, какие только можно было найти в Дэве.
Все было закончено, и у нас еще, может быть, оставался в запасе день.
В ту ночь мы устроились лагерем за полосой деревьев, как делали все время с тех пор, как начали эту работу, и я подозвал к себе Бедуира.
— Думаю, нужно выдать всем пива, Бедуир. Люди устали; они работали, как герои, а завтра им придется сражаться, как героям. Но, Бога ради, присмотри за тем, чтобы они не пили слишком много. Я не могу позволить, чтобы завтра в лагере оказалось полно ходячих трупов.
Я сам пошел искать Кея и, встретившись с ним у коновязей, отвел его в сторону и предъявил ему персональный ультиматум.
— Кей, я отдал приказ выдать всем пива. Не накачивайся им слишком сильно.
Его возмущение было, как обычно, смехотворным:
— Ты когда-нибудь видел меня пьяным?
— Я никогда не видел, чтобы ты показывал, что ты пьян; но, тем не менее, после этого ты становишься безрассудным.
Он посмотрел на меня, наполовину смеясь, наполовину все еще возмущаясь, а потом обхватил меня за плечи рукой, на которой зазвенели, сталкиваясь, голубые стеклянные и медные проволочные браслеты.
— Я не потеряю тебе Британию из-за рога кислого пива.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления