Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Механизм Времени
3. Allegretto. Нельская башня

– Goddamit! [2]Искаженное «God damned it» – «проклятое Богом», «Бог проклял это»; бранный возглас «Проклятие!» на жаргоне лондонского дна. Этот болван потерял шомпол.

– А зачем нам шомпол, герр Бейтс? Разве мы собираемся стрелять? Здесь не в кого стрелять. Мы не любим, когда стреляют, вы же знаете.

– Ури! Не лезь не в свое дело. Ты его хорошо обыскал?

– Да.

– Если Эминент прикажет его оформить, разыграем самоубийство. Застрелился на могиле друга. Душа не вынесла! Д-дверь! Французишки съедят на раз, они обожают романтический клистир. Обстряпаем дельце в лучшем виде! Пистолет его собственный, порох, пули... Нет, порох и пули заберем. Пусть полиция думает, что оружие он зарядил дома. Оттащим поближе к этому Галуа...

Огюст Шевалье слушал. На все прочее он был не способен. Рядом легким ветерком дышала боль. Ударили сильно, кажется, в живот. Спина затекла, он лежит на чем-то твердом. А эти двое, Бейтс и Ури, рассуждают, как ловчее его «оформить».

И пахнет сыростью. Наверное, он под землей. Или в заброшенном замке: мокрые камни, старые балки набухли за годы. Нельская башня.

– Герр Бейтс! Наш добрый Эминент не прикажет такого. За что его оформлять? Он не вивисектор, не врач. Врача мы бы и сами оформили, вы нас, герр Бейтс, знаете. За милую душу! Мы бы докторишку на кусочки разорвали! Но этот человек – не врач, он хочет изучать допотопных чудищ, а это нам даже нравится. Это нам очень интересно. Вы, герр Бейтс, зря его били, вам не приказывали распускать руки. Лучше бы добрый Эминент послал нас.

– Ури, заткнись. Пошли Эминент тебя, мальчишка помер бы на месте – от страха. Не хотел я его бить, велика честь. Но он прихватил оружие. Как бы ты поступил? Д-дверь, возись теперь с ним!

Шевалье рискнул шевельнуть рукой. Боль взвихрилась, накрыла, вцепилась острыми когтями. Он закусил губу, чтобы не застонать. Сопротивление бесполезно. Решат «оформить» – «оформят». Или на кусочки разорвут – за милую душу... Ури странно разговаривает – маленький мальчик, которого обидели злые доктора. Стоп! Ури помянул чудищ – допотопных. Значит, эта парочка, англичанин и немец, не случайные разбойники-душегубы.

Тем допотопные чудища без надобности.

«Искали меня – Огюста Шевалье, друга покойного Галуа. Дуэль и самоубийство – французишки съедят на раз. Мы клистир обожаем...»

Рука послушалась – зашевелила пальцами. В отместку боль подступила к сердцу. Ударила кулаком. Огюст не выдержал, охнул.

– Ему плохо, герр Бейтс! Вы же слышите! Нам его очень жалко.

– И что я должен делать? Goddamit! Если хочешь, позови врача.

– Что вы за глупости говорите, герр Бейтс! Врач станет пилить его стальной пилкой. Врач отрежет руки, ноги, голову... Нет-нет, нам не нужен врач. Мы хотим оформить всех врачей в мире. Всех-всех! Но этот человек – не врач, он хороший, он чудищ изучает. Изучает, герр Бейтс, а не режет на части и сшивает ниткой!..

Усовестившись, боль отступила. Шевалье прикинул, не потянуть ли время. Нет, опасно. Вдруг кликнут лекаря – со стальной пилкой?

Он резко выдохнул – и открыл глаза.


В Нельской башне царил полумрак.

Грубый камень стен уходил в темноту, скопившуюся под потолком. Чернели ступени, уводя куда-то вверх. Поодаль стояли большие дощатые ящики. Все старое, сырое, пропитавшееся временем и влагой. Конечно, не Нельская – та давно снесена, – но башня: мощные стропила, доски перекрытия над головой.

И свет – ровный, тусклый. Откуда? Лампы он не заметил. Чудилось, будто светятся стены. Не гнилистым огнем, спутником свежих могил. Свет был теплый, мягкий, завораживающий.

Живой.

– Очухались? – прохрипели слева.

Кошмарный герр Бейтс скривил рожу, изрезанную морщинами. Цилиндр громила натянул на рыжие брови, мощные лапы скрестил на груди. Пистолет пристроился за поясом. Его, Огюста, пистолет – «Гастинн-Ренетт», дядино наследство.

– Очухались – вставайте!

Приглашение не обещало ничего доброго. Шевалье решил погодить. Лежачего не бьют. Итак, башня. Где есть башни в Париже? Бастилию, слава Республике, снесли...

– Ури!

Темное, большое надвинулось справа – великан из детских сказок. Сильный рывок вздернул Огюста на ноги. Он чуть не упал. Крепкие пальцы взялись за плечи, помогли устоять.

– Только вы не пугайтесь, герр Шевалье. Люди почему-то нас пугаются.

Предупреждение запоздало – Огюст увидел. Лица у великана не было. Лоскуты кожи сшиты неумелой иглой, грубые швы вокруг глаз. Сами глаза разные – выше и ниже, больше и меньше... Шевалье навидался уродов – на каждой ярмарке по дюжине. Но Ури, судя по всему, не родился уродом.

«Резать на части и сшивать ниткой...»

– Выпейте, герр Шевалье!

В огромной ручище Ури появилась фляга. Огюст без удивления отметил корявые швы между пальцев. Кажется, у великана и впрямь не сложилось с докторами.

– Спасибо, господин Ури.

Во фляге оказалось не вино, а странный напиток. Без спирта, кисло-сладкий. С первым же глотком стало легче. Веселее. В конце концов, его не «оформили», не заковали в цепи.

Жить можно!

– Не называйте нас так, герр Шевалье, – чуть подумав, рассудил страшный Ури. – Метафизически это неверно. Мы склонны считать подобное в некотором роде богохульством и узурпацией прав...

– Прекрати! – рявкнул Бейтс. Он явно слышал монолог не в первый раз. – Теолог отыскался! Д-дверь! Свистни Эминенту, он велел...

Громкое сопение великана заставило громилу умолкнуть.

– Вы неблагодарны, герр Бейтс! Вы быстро забываете все хорошее, если смеете говорить о добром Эминенте в таком тоне. Доброго Эминента нельзя свистнуть. Его можно почтительно пригласить. Очень почтительно, герр Бейтс. К тому же вы часто богохульствуете, а это вредит вашей бессмертной душе!

«С чего бы им, немцу и англичанину, разговаривать по-французски? Чтобы мне было понятнее? Вряд ли. Возможно, Бейтс не знает немецкого, а Ури – английского. Зато оба худо-бедно говорят на языке Вольтера...»

– Извините, что мы об этом вам напоминаем, герр Бейтс. Такое неприятно слышать. Но мы обязаны предостеречь...

«Ну конечно! Ури – один из швейцарских кантонов. Отсюда и „герр“, и отменный французский. У великана не имя – кличка. Швейцарец-исполин Ури, жертва злых докторишек!»

О чем-то подобном Огюсту уже приходилось слышать или читать.

– Кончай проповедь! Эминент!

«Где? – изумился пленник. – Ни звука шагов, ни голоса...»

И тут он увидел свет. Синий огонь возник наверху, в темном проеме, куда вела лестница. Вначале точка, затем – дрожащий венец. Огонь рос, струился по ступеням... Шевалье сглотнул, не веря своим глазам. Электричество? Вольтова дуга?

Раздался скрип. Появилась нога в остроносом сапоге.

– Эминент! – возликовал плохо сшитый великан Ури.

Огюст не знал, кого ожидал увидеть. Однако без гения места не обошлось. Раз Нельская башня, то главный здесь – некто в рыцарских латах и шлеме с закрытым наглухо забралом. В крайнем случае годился черный плащ и бархатная маска. Романтика, ничего не попишешь. Дюма Три Звезды вывел бы именно такого Эминента. Сена кишит трупами, убийцы являются во снах...

Плаща не было. Как и лат с забралом. Серые панталоны, дорожный сюртук. Сукно дорогое, но в меру. Полковник в отставке? Хоть маска-то в наличии?

Про полковника подумалось не зря. На сюртуке того, кто спускался, окружен мерцанием синего огня, над сердцем белел крестик. Золотая корона, узорный синий бант, издали похожий на листок клевера. В орденах Шевалье не разбирался. Прусская Корона? Шведский орден Вазы?

Лицо!

Обошлось без маски, даже без парика. Тонкие губы, длинный нос, впалые щеки. Большие уши оттопырены, кожа ровная и гладкая. Ни морщинки, ни родинки. Редкие светлые волосы зачесаны назад, седины нет и в помине.

– Добрый вечер, господин Шевалье!

По голосу – полвека, по виду – под сорок. А если в глаза заглянуть?

– Не хотелось начинать знакомство с подобного. Но...

Легкий взмах ладони – узкой, холеной. Огюст быстро огляделся. Был хрипатый – нет хрипатого. И великан пропал. Справа – дверь. Наверное, там спрятались.

Сапоги без звука ступили на земляной пол.

– Придется начать с извинений. Господин Шевалье! Я прошу прощения за моих друзей. С вами обошлись бестактно. Но поймите и нас! Мы – иностранцы. Наша миссия требует конфиденциальности. Члену Общества Друзей Народа должны быть понятны наши мотивы.

Взгляды встретились. Нет, Огюст не стал гадать о возрасте таинственного кавалера. Нельская башня, убийца во снах – это театр. А парижская полиция – сугубая реальность. Эминент не напоминал комиссара, но это не повод для исповеди. На карбонария [3] Карбонарий (итал. carbonaro – «угольщик») – член тайного общества, основанного в Италии, которое боролось против чужеземного гнета. Довольно быстро слово «карбонарий» стало обозначать вообще членов тайных обществ, борцов с режимом. он тоже не слишком походил.

– Сомневаетесь? – улыбнулся Эминент. – Это правильно, господин Шевалье. Мы, собственно, попросили господина Леона пригласить вас, дабы исполнить некое поручение. По нелепой случайности в наши руки попало письмо. Оно предназначалось вам. Прошу!

Конверт возник ниоткуда – упал в протянутую ладонь. Нехитрый фокус заставил Огюста поморщиться. Еще бы пар из ушей пустил! Он хотел уточнить, от кого письмо, что за случайность такая...

Кровь Христова, почерк!

Пальцы дрожали, вынимая листок бумаги. Конверт был уже вскрыт, но Шевалье не стал возмущаться. Все стало мелким, пустым, словно неудачный спектакль. Пляшут строчки, пляшут в немом танце буквы...


«Огюсту Шевалье, 29 мая 1832 года

Дорогой мой друг!

Я открыл в анализе кое-что новое. Некоторые из этих открытий касаются теории уравнений, другие – функций, определяемых интегралами. В теории уравнений я исследовал, в каких случаях уравнения разрешаются в радикалах, что дало мне повод углубить эту теорию...»


Он напрасно обижался. Эварист Галуа написал ему – в ночь перед дуэлью, ожидая последнего в своей жизни рассвета. Прости, дружище, что я смел думать...

Прости!

Читалось плохо – синий свет скорее мешал, чем помогал. Но это было письмо Галуа – настоящее, без «кокеток» и «жалких сплетен». Друг писал о самом дорогом – о математике.


«...Ты знаешь, дорогой мой Огюст, что я занимался исследованием не только этих вопросов. С некоторого времени я больше всего размышлял о приложении теории неопределенности к трансцендентному анализу. Речь идет о том, чтобы предвидеть заранее...»


Шестиугольные снежинки.

Вершины отстоят друг от друга на шестьдесят градусов.

Галуа чуял Смерть. Костлявая торопила, заставляла уплотнять мысли, теснить слова. Ничего, Огюст Шевалье во всем разберется! Если понадобится – и в трансцендентном анализе.

И величины подставит, какие потребуется.


«...Дай напечатать это письмо в „Ревю Ансиклопедик“. За свою жизнь я не раз позволял себе высказывать предположения, в которых не был уверен. Но обо всем, что здесь написано, я думаю уже около года, и слишком уж в моих собственных интересах не ошибиться. Обратись публично к Якоби и Гауссу и попроси их высказать свое мнение...»


Что же ты сделал, Эварист? Что с тобой сделали?

Бумага стала камнем. Огюст заставил себя сложить листок, показавшийся неимоверно тяжелым, спрятал в карман. Завещание друга было простым и понятным. Его работы – стопка бумаг, портфель с медными замками. «Ревю Ансиклопедик». Якоби и Гаусс.

Карл Густав Якоб Якоби, Кенигсбергский университет. Карл Фридрих Гаусс, Геттинген, астрономическая обсерватория.

– Спасибо, господин Эминент. Я могу идти?

– Я не тюремщик. Признаться, мне очень совестно за случившееся недоразумение. Не называйте меня «господином», душой я до сих пор в 1789 году. Той весной я был в Париже – с Демуленом, с Лафайетом. Как здорово все начиналось! А потом – кровь и смерть... Но это не причина опять становиться «господином». После штурма Бастилии я отказался от титула, от фамилии, даже от имени, надеясь начать жизнь сначала. Эминентом меня назвали в Якобинском клубе. В шутку, конечно. Я не Выдающийся, не Совершенный – просто Эминент. С кардиналами прошу не путать, они – «Eminentio».

Огюст слушал, открыв рот. Этот человек заседал в Якобинском клубе? Лично знал Камилла Демулена?! Сколько ему лет? Даже если в 1789-м Эминент был мальчишкой...

– А я – Шевалье, – заспешил он. – Конечно, никакой не шевалье, я – республиканец, оба мои деда были якобинцами... [4] Якобинец – член радикального политического клуба во время Великой Французской революции, революционер. В переносном смысле – революционно мыслящий человек, вольнодумец.

Не договорил – застыдился. Что – он? Член Общества с двухгодичным стажем? Два ареста, один судебный процесс? – с оправдательным приговором. А этот человек видел, как брали Бастилию. Он ее брал!

– Обойдемся без «господ»! – Эминент протянул руку. – Республика и Разум, гражданин Шевалье! Или лучше – Огюст?

– Республика и Разум! – повторил Шевалье, сжимая ладонь, по-молодому крепкую и твердую. – Огюст – лучше. Знаете, все это так неожиданно. Похороны, наша встреча...

– Неожиданно?

Улыбка погасла. Заострились скулы, затвердел взгляд.

– Случайностей в мире нет. Они – проявление общих закономерностей. Смерть вашего друга тоже не была случайной. К сожалению, я смог приехать в Париж только вчера. Но куда смотрели остальные? Неужели вы не видели, что Эвариста Галуа пытаются убить?

Шевалье вздохнул. Именно об этом он думал, собираясь на похороны.

– Мы виноваты, я знаю. Исключение из школы, суд, тюрьма, покушения... Кому понадобилась смерть Галуа?! Я смотрел его последние работы. Никакой политики, чистая математика. Какому злодею помешал математик?

Пятнышко света скользнуло по руке. Огюст вздрогнул. Синий холодный огонь обжег, болью растекся по коже. За сырым камнем стен откликнулись беззаботные колокольчики: «Новенький-новенький-новенький!..»

Душу он свою принес

В нашу компанию, к Маржолен.

Душу он свою принес,

Гей, гей, от самой реки.

Огюст очнулся. Спасибо, колокольчики!

Кто ты, Эминент? Послание Галуа – откуда оно? Эварист отправил письма по почте, остальные бумаги забрал брат, не дожидаясь прихода полиции. Дурак же ты, Огюст Шевалье! Заслушался, распустил язык. Если швейцарец-великан Ури знает о допотопных чудовищах, то такому, как Эминент, легче легкого нащупать слабину, сыграть на нужной струне. Республика и Разум... А потом – «оформить!».

Мерцал синий огонь. Злыми ударами пульсировала кровь в висках.

– Не надо владеть силой Калиостро, чтобы прочесть ваши мысли. О подлость! Вас не смогли запугать – и решили обмануть. Знаете, мне нечего ответить. Я мог бы рассказать о письме – как оно мне досталось. Мог бы... Не стану!

Тряпка-невидимка прошлась по костистому лицу. Нет улыбки, только маска – холодная личина старца. Человека вне времени.

– Вы вправе поступать по собственному разумению. Считайте меня кем угодно, ваше дело. Единственное, что вам не позволено, – губить других. Галуа погиб и по вашей вине. Но тогда вы действительно не знали. Теперь же...

Эминент отступил на шаг, глянул вверх, где сгущались клочья тьмы. Шевалье тоже поднял голову – и вдруг понял, где находится. Нельская башня – старая мельница в центре кладбища Монпарнас.

Как же он сразу не догадался!

– Теперь вы будете знать. Верить или нет – ваше дело.

Сильные пальцы сплелись, хрустнули. Вздернулся острый подбородок.

– Итак, Европа. Anno Domini 1832. Некто, умный и очень богатый, мечтает совершить то, что не удалось вашему императору. Идея стара, как Адам. Но тот, о ком я говорю, счел, что отыскал философский камень Власти. Наука! Современная наука – и новейшая техника. Это не так безумно, как может показаться. Бонапарт тоже начинал с малого. Будь у него эскадра пароходов в броне, судьба мира была бы решена. Сейчас покорить мир проще. Этот человек собирает армию – не из солдат, из ученых. Его порох – открытия. Его снаряды – технологии...

– Этим занимаются все государства Европы, – пожал плечами Шевалье. – Даже наш Король-Гражданин.

– Вы еще не поняли. Короли строят новые пароходы и отливают новые пушки. А этот человек создает новые металлы и находит новые источники энергии. Качественное превосходство! Борьба под землей, в небесах, в море, в эфире. Поэтому он пытается закрыть остальным доступ к наиболее важным открытиям. Знаете, что такое «корнер»?

Огюст знал. Скупка запасов товара, чтобы резко поднять цену. Монополия. Наш Бонапарт Второй хочет монополизировать научные открытия? Значит, Эварист... Он что-то открыл? Но ведь это не оружие, а высшая математика!

«Если снежинку повернуть вокруг оси...»

Снежинка завоевывает мир? Вспомнилось, что Бонапарт Первый был хорошим геометром. Его даже избрали в Институт, тогдашнюю Академию. Баллистика – расчет артиллерийского огня...

– Не забывайте, в каком веке мы живем! Я не знаю, что именно открыл ваш друг. Но едва он попытался обнародовать свое открытие, начались неприятности. И не только у него. Помните?

В прошлом году Галуа представил работу на конкурс в Академию. Статья была послана секретарю Академии – Жану Батисту Фурье. Именно его кузен-судья оправдал Огюста! Однако Фурье скоропостижно скончался.

Рукопись Галуа среди бумаг покойника не нашли.

– Фурье был блестящим математиком. Одним из немногих, кто понял бы суть открытия. Еще могла понять Софи Жермен, покровительница вашего друга. Но ей внезапно тоже приспичило умереть. Эта смертоносная случайность грозит всем, кто увидит бумаги Галуа.

«Обратись публично к Якоби и Гауссу...»

– Зачем же – всем? – Шевалье заставил себя усмехнуться. – Бумаги Галуа у меня. Их никто не найдет.

Стало легче. Стопка бумаг, портфель с медными замками... Хоть в чем-то повезло. Не найдут! А Огюст Шевалье промолчит. Даже если кликнут доброго доктора с пилой и суровыми нитками.

– Вам-то ничего не грозит, – с равнодушием, достойным камня, откликнулся человек вне времени. – Под ударом те, кто способен разобраться в наследии Галуа. Сегодня я намерен дать бой нашему Бонапарту. Но победа – дама коварная. Убийцы на свободе, они здесь, в Париже... Не спрашивайте меня, кто они. Не знаю. У меня, к сожалению, нет возможности проводить расследование.

– Зато у меня – есть! – выдохнул Шевалье.

Бумаги обождут. Месяц-другой ничего не решают. Бумаги обождут, а убийцы – нет!

– Я помогу вам, Эминент. Если в смерти Галуа виновен Бонапарт Второй – помогу и с ним.

Мерцал огонь. Недвижны были губы странного человека в дорожном сюртуке. Наконец прозвучало:

– Договорились. Не поминайте больше покойного корсиканца, мир его великой душе. Нашего врага зовут Эрстед. Андерс Сандэ Эрстед...

* * *

На кладбище Монпарнас царил покой. Вот и ворота. Заперты, но калитка открыта. В ворота Огюст бы и сам не пошел.

– Подождите, сэр, – прохрипело рядом. – Сейчас подъедет карета...

Кошмар по имени Бейтс вызвался проводить «гостя» до ворот. С Эминентом простились в «Нельской башне», с великаном Ури – на главной аллее. Швейцарец, уходя, хотел что-то сказать, но не решился.

– Пистолет отдайте.

В ответ – довольное ворчание. Господин Бейтс погладил изделие Гастинн-Ренетта, оскалил клыки.

– В другой раз, сэр! Кстати! – Зубы клацнули. – Должен вас предупредить. Нет-нет, не о вашем пистолете. Это безделица. Есть кое-что поважнее. Как вы относитесь к вампирам, сэр?

Огюст не удивился.

– Я их боюсь. Когда я учился в Нормальной школе, нас возили в Биссетр. Это больница для душевнобольных преступников, вроде вашего Бедлама. Там вампиров – целая палата. Некоторые пытались пить кровь. Другие – убивали. Безумие опасно, даже если человек воображает себя тем, кого не существует.

Англичанин кивнул.

– Согласен, сэр. Не волнуйтесь, с безумцами дела иметь не придется. Вот и карета. Удачи, сэр! Д-дверь, она вам очень понадобится!..

И Бейтс вновь огладил свой трофей.


Газовое освещение на левый берег не провели. В темноте подъехавший экипаж смотрелся катафалком. Дверца открылась сама – он не успел протянуть руку.

– Заходите, – раздался женский голос. – Скорее!

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть