Она со мной в библиотеке! Спит сейчас на толстом ковре в пустой комнате дальше по коридору.
Я расскажу, как это случилось.
Я принял решение больше не ходить в зоопарк. Но вчера я весь день о ней думал. Это не секс и не та «любовь», про которую почти все фильмы. Я могу объяснить себе это только одним способом: она – самый интересный человек, какого мне довелось встретить.
Думаю, не научись я читать, она бы меня не заинтересовала. Только напугала.
Вчера после ланча я поехал в зоопарк. Был четверг, так что шел дождь. На улицах никого не было, кроме роботов-недоумков, которые опорожняли мусорные баки, подстригали колючие изгороди, работали в парках и городских садах.
В Доме Рептилий я ее не нашел и очень испугался, что она ушла совсем и я ее не найду. Я сел на скамейку, чтобы ее подождать, но не усидел и вышел пройтись. Сперва я посмотрел на змей. Питонью клетку починили, однако самого питона в ней не было: вместо него там оказались четыре или пять гремучих змей. Они трясли своими гремушками с тем же задором, с каким дети снаружи еле мороженое.
Наконец мне надоело смотреть на их суетливые движения, а поскольку дождь прекратился, я вышел наружу.
На дорожке стоял ребенок – из тех пяти или такой же. Из-за дождливой погоды посетителей в зоопарке почти не было, и ребенок решил исполнить что-то вроде спектакля для меня одного. Он подошел и сказал:
– Здравствуйте. Правда ведь приятно смотреть на животных?
Я молча пошел прочь, но слышал за собой его шаги. Дорожка вела к острову за рвом. На острове паслись зебры.
– Ух ты! – сказал ребенок. – Как сегодня зебры разрезвились!
Что-то в нем разбудило во мне то, чего я не позволял себе чувствовать с детства: злость. Я развернулся и в ярости уставился на веснушчатого карапуза.
– Отвали, робот, – сказал я.
Он, не глядя на меня, начал:
– Зебры…
– Отвали, – повторил я.
Он резко повернулся и запрыгал по другой дорожке.
У меня осталось приятное чувство, хотя я не был твердо уверен, что он робот. Вроде бы роботы должны отличаться цветными мочками ушей, но я, сколько себя помню, слышал разговоры, что это не всегда так.
Некоторое время я пытался смотреть на зебр, но не мог сосредоточиться на них из-за разнообразия ощущений: странной радости оттого, что заставил умолкнуть ребенка (или кто он там был), и целой группы смешанных чувств по поводу девушки, из которых сильнее всего был страх, что она ушла. Или ее все-таки уличили?
Зебры вовсе не резвились и вообще вели себя довольно апатично; может, это означало, что они настоящие.
Через некоторое время я снова пошел по дорожке, а когда поднял взгляд, то увидел за серым фонтаном ее, девушку в красном платье. Она шла ко мне, и в руке у нее был букет желтых нарциссов. Я остановился, и на миг показалось, что сердце у меня перестало биться.
Она подошла, держа цветы и улыбаясь.
– Привет.
– Привет, – сказал я и добавил: – Меня зовут Пол.
– Мэри, – ответила она. – Мэри Лу Борн.
– Где ты была? Я заходил в Дом Рептилий.
– Гуляла. Вышла перед ланчем и попала под дождь.
Тут я увидел, что ее красное платье и волосы – мокрые.
– Ой, – сказал я. – Я боялся, ты… тебя…
– Уличили? – рассмеялась она. – Пойдем обратно к змеям в домик и съедим по сэндвичу.
– Я уже ел ланч. А тебе надо переодеться в сухое.
– У меня нет сухого, – ответила она. – Это платье – вся моя одежда.
Я на мгновение задумался, потом все-таки решился. Не знаю, как так получилось, но я сказал:
– Поехали со мной на Манхэттен, и я куплю тебе платье.
Она вроде бы даже не удивилась.
– Подожди, только сэндвич возьму…
Я купил ей платье в автомате на Пятой авеню – желтое платье из красивой плотной ткани под названием «синлон». К тому времени, как мы вылезли из автобуса, волосы у нее уже высохли, и она выглядела сногсшибательно. Цветы по-прежнему были при ней и подходили по цвету к платью.
Слово «сногсшибательный» я запомнил из фильма с Тедой Барой. Дворянин и слуга смотрят, как мисс Бара в черном платье и с белыми цветами в руках спускается по винтовой лестнице. Появляются слова слуги: «Очень мила». А дворянин кивает, и возникают его слова: «Она сногсшибательна ».
В автобусе мы почти не говорили. Когда я привел ее в свою комнату, она села на черный пластиковый диван и огляделась. Комната у меня большая и яркая: сиреневый ковер, картинки с цветами на стальных стенах, мягкое освещение. Я ею искренне гордился. Конечно, хотелось бы еще окно, но она располагалась в подвале – на пятом подвальном этаже, если совсем точно, – так что об этом не приходилось и мечтать.
– Тебе нравится? – спросил я.
Мэри Лу встала, поправила картинку с цветами.
– Немножко как чикагский бордель, – сказала она. – Но мне нравится.
Я не понял и спросил:
– Что такое чикагский бордель?
Она посмотрела на меня и улыбнулась.
– Не знаю. Так мой отец говорил.
– Твой отец? – изумился я. – У тебя был отец?
– Типа того. Когда я сбежала из интерната, меня взял к себе один очень старый старик. Он жил в пустыне, и звали его Саймон. Если он видел что-нибудь яркое, закат например, он говорил: «Как чикагский бордель».
Она посмотрела на картинку, которую поправила, потом села на диван и сказала:
– Я бы выпила.
– От спиртного тебя не тошнит? – спросил я.
– От синтоджина – нет. Если не пить слишком много.
– Ладно. Я, наверное, тоже с тобой выпью.
Я нажал кнопку на столе и вызвал сервороборота. Он появился почти сразу. Я велел ему принести два стакана синтетического джина со льдом.
Он уже собирался идти, но тут Мэри Лу сказала: «Подожди минутку, робот» – и повернулась ко мне:
– А можно мне еще что-нибудь поесть? Мне зоопарковские сэндвичи ужас как надоели.
– Конечно, – сказал я. – Извини, что сам не сообразил.
Меня немножко смутило, что она распоряжается, как дома, но при этом мне было приятно ее угощать, тем более что на университетской карточке оставался большой неиспользованный кредит.
– Автоматы в кафетерии делают хорошие сэндвичи с эрзацбеконом и помидорами.
Она нахмурилась:
– Я никогда не могла есть эрзацбекон. Мой отец вообще считал всю искусственную еду гадостью. Как насчет ростбифа? Не в сэндвиче.
Я повернулся к роботу:
– Можешь принести тарелку нарезанного ростбифа?
– Да, – ответил робот. – Конечно.
– Хорошо, – сказал я, – а мне к джину принеси редиску и листового салата.
Он ушел. Некоторое время мы оба смущенно молчали. Меня это удивило, но и немного обрадовало. Иногда мне казалось, что у Мэри Лу совсем нет деликатности.
Тишину нарушил я:
– Ты сбежала из интерната?
– Примерно в начале полового созревания. Я много откуда сбегала.
Я раньше не знал, что кому-то может прийти в голову сама мысль сбежать из интерната. Хотя нет. Помню, другие мальчики хвастались, как они сбегут, потому что робот-учитель несправедливо с ними обошелся или что-нибудь в таком роде. Но никто ни разу этого не осуществил. Кроме Мэри Лу, получается.
– И тебя не уличили?
– Сперва я думала, меня точно уличат. – Она откинулась на спинку дивана. – Мне было ужасно страшно. Я полдня шла по старой дороге, потом нашла брошенный поселок в пустыне. Но детекторы так и не пришли. – Она медленно мотнула головой из стороны в сторону. – Тогда-то я и стала понимать, что никаких детекторов на самом деле нет. И что незачем слушаться роботов.
Я скривился, вспомнив, что было в интернате, когда робот выставил меня на позор.
– Нас учат, что назначение роботов – служить людям, – сказала Мэри Лу. – Только «служить» произносят так, что получается, будто их назначение – управлять. Мой отец, Саймон, называл это демагогией.
– Как-как?
– Демагогией. Такая особая разновидность лжи. Когда я познакомилась с Саймоном, он был очень старый. Умер через два желтых после того, как я у него поселилась. Он был беззубый и почти глухой. Много рассказывал мне того очень старого, что узнал от своего отца или от кого-то еще.
– Он вырос в интернате?
– Не знаю. Не догадалась спросить.
Пришел робот с едой и джином. Мэри Лу взяла тарелку с мясом в одну руку, стакан синтоджина в другую и удобно устроилась на диване. Она отпила глоток, чуть вздрогнула и взяла кусок мяса прямо пальцами. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь ел руками, но у нее это получалось очень естественно.
– Знаешь, – сказала она, – наверное, Саймон и пристрастил меня к мясу. Он умыкал скот с больших автоматических ранчо. А иногда охотился на диких животных.
Я никогда о таком не слышал.
– «Умыкал» значит «воровал»?
– Да, наверное, – кивнула Мэри Лу.
Она взяла еще кусок мяса и поставила тарелку рядом с собой на диван, потом, держа мясо, отпила еще глоток.
– Не спрашивай про детекторов, – сказала она. – Саймон говорил, что в жизни не видел детектора и не слышал, чтобы кого-нибудь уличили.
Слова ошеломляли, но я склонен был поверить. Я уже не юн, но тоже никогда не видел детектора и не встречал людей, которых уличили. С другой стороны, людей, которые рискнули бы нарушить правила, я тоже не встречал.
Мы на время умолкли. Мэри Лу ела, а я смотрел, как она ест. Меня по-прежнему изумляло, какая она интересная, и какая привлекательная физически, и как получилось, что я ее к себе пригласил.
Разумеется, про секс я думал, но чувствовал, что это произойдет не скоро. Надеялся, что не скоро, поскольку в этом смысле я более робкий, чем остальные, и хотя она была правда очень привлекательна – я еще яснее это увидел после того, как допил джин, – сейчас я слишком сильно нервничал.
После очень долгого молчания она сказала: «Покажи мне снова твой диктофон». Я ответил: «Хорошо» – и пошел к столу. Рядом с диктофоном стоял муляжный фрукт, который Мэри Лу сорвала в питоньей клетке; она за все время у меня в комнате его как будто даже не заметила.
Я не стал трогать фрукт, а взял диктофон и дал Мэри Лу.
Она помнила, как он работает.
– Можно, я кое-что надиктую? – спросила она.
Я сказал, что можно. Потом велел роботу принести нам еще синтоджина со льдом, лег на кровать и стал слушать, как Мэри Лу говорит в диктофон.
В первую минуту я не понимал, что она делает. Она говорила очень медленно, гипнотически, и произносила слова без всякого чувства. Наконец я сообразил, что она рассказывает свою жизнь, как «зафиксировала» ее в памяти: повторяет слова, как повторяла их, чтобы затвердить:
«Помню стул у моей кровати. Помню зеленое платье, в котором ходила на уроки. Все пытались одеваться не как другие, чтобы показать свою индивидуальность, но, думаю, мы все выглядели одинаково.
Я училась очень хорошо, но ненавидела учебу.
Помню девочку по имени Сара, с ужасными прыщами по всему лицу. Она первая рассказала мне про секс. Сама она уже попробовала, а другие ребята смотрели. Мне показалось, это… неправильно.
Вокруг нашего интерната была пустыня, так что иногда к нам в корпуса приходили спать ядозубы. Роботы ловили их и выбрасывали. Мне было жалко больших глупых ящериц. В Доме Рептилий нет ядозубов, а зря…»
Мэри Лу говорила и говорила. Сперва мне было интересно, но постепенно меня начало клонить в сон. День был долгий. И я не привык столько пить.
Пока она говорила в диктофон, я уснул.
Когда я проснулся утром, ее не было. Сперва я испугался, что она ушла, потом заглянул в соседние комнаты. Первые оказались пусты, потом я ее нашел. Она свернулась клубочком посреди комнаты, на ярко-оранжевом ковре, и спала, как ребенок. Мое сердце наполнилось нежностью. Я почувствовал себя… как будто отцом . И в то же время возлюбленным.
Я вернулся в свою комнату, съел завтрак и начал все это писать.
Когда закончу, я разбужу Мэри Лу, и мы вместе пойдем в ресторан.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления