Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Очень полезная книга
Глава 3, которая учит читателя, что красивая ложь порой бывает лучше горькой правды

– Она что, ожила?! – озадаченно спросил Иван. Страха он пока не чувствовал, скорее омерзение.

– Не думаю. Похоже, так мертвая и ходит, – очень серьезно ответил Кьетт.

– Вампирка?

– Это днем-то?

– Зомби, значит?! – предположил Иван.

Кьетт смерил его взглядом.

– А кто-то еще утверждал, будто не имеет отношения к некромантии! Ну-ну!

На этот раз Иван оправдываться не стал – не до того было. Удавленница приблизилась уже настолько, что различимы стали черты лица, изуродованные мучительной смертью.

– Как ты думаешь, она ведь не желает нам зла? Мы же для нее доброе дело сделали… – Иван невольно перешел на шепот.

– О тех, кто однажды переступил черту жизни, ничего нельзя сказать наверняка. У них слишком сильно меняется мировосприятие… Давай лучше от нее убежим, пока не заметила!

Предложение было полезным, но запоздалым. Покойница повела носом по ветру, издала ликующий вой и устремилась прямиком к своим «освободителям» со скоростью, достойной хорошего скакуна. Бежать было поздно. В последний момент Кьетт успел подхватить с земли палку и сунуть Ивану в руки.

– Круг! Очертись скорее кругом!

Иван послушно черканул веткой по земле.

– И символ, знак охранный любой, какой знаешь, твори!

Иван перекрестился. На самом деле он не верил, что от его манипуляций будет прок, но Кьетт ткнул ладонью в его сторону, и та уперлась в невидимую преграду.

– Действует! Сиди там пока!

– А сам-то ты что? – заволновался Иван.

– А я существо магическое, мне бояться нечего! – объявил нолькр и с прытью, достойной любого кота, вскарабкался на ближайший дуб. И уже оттуда, с ветки, крикнул: – И вообще я ей не нужен, она за тобой пришла! – Похоже, курс искаженной логики курсант Краввер усвоил в совершенстве.

– Тогда чего ты меня внизу бросил?! – взвыл Иван, на дереве он чувствовал бы себя гораздо увереннее, чем за призрачной стеной колдовского круга.

– Круг надежнее дерева, – с сожалением вздохнул Кьетт. – Она может следом полезть.

– Сделал бы себе круг!

– Как? Я же магическое существо! Защитная магия… короче, потом объясню! Эх, не сообразили! Ты должен был сначала меня в круг посадить, потом уже прятаться. А тебе бы только самому скорее спастись, а товарищ по несчастью пусть пропадает на дубу!

От обвинения столь несправедливого Иван даже поперхнулся. Но отношения выяснять было поздно – удавленница уже спускалась с насыпи. Видно, она и в самом деле шла по Иванову душу, потому что на Кьетта в ветвях не обратила ни малейшего внимания. Простерла руки и с выражением слезного умиления на белом лице устремилась прямиком к кругу.

– Любимый! Я пришла к тебе!

Иван невольно шарахнулся назад и из круга чуть не вылетел – для своего создателя невидимые стены были проницаемы. Зато мертвая дева впечаталась в них с разгону, и ее отбросило назад – так бывает, когда человек сослепу не заметит стеклянную раздвижную дверь, не успевшую вовремя перед ним раскрыться. Правда, человек при этом чувствует если не боль и сотрясение, то уж, по крайней мере, неловкость. Удавленницу же происшествие ничуть не смутило. Она вновь ринулась вперед, широко раскрытыми руками обняла невидимую поверхность, прижалась к ней лицом – и без того отвратительное, оно еще и расплющилось – и завела старую песню:

– Любимый! Я пришла к тебе! Я нашла тебя! Допусти! Я твоя навеки!

Только этого ему и не хватало! Ладно бы покойница просто нападала – это еще можно было бы понять! Но «остаться с ней навеки» – нет, нет и нет!

– Кыш! – смешно замахал руками Иван, будто отгоняя комаров. – Пшла! Пшла прочь! Домой, домой!

– Отныне дом мой там, где ты! – сообщила удавленница со страстью. – Любимый, не гони! Я вся твоя!

– Ну что тут у вас? – Это рискнул спуститься с дерева Кьетт. Он понял сразу: покойница сама не отвяжется, до конца века будет кружить рядом и канючить – видал он таких. Значит, требовалось вмешательство извне.

– Я его люблю, а он меня не пускает, – пожаловалась дева капризно и по старой, прижизненной еще привычке попыталась пустить слезу.

– Правильно не пускает. Ты же его защекочешь до смерти. Ты же лоскотуха! – На самом деле Кьетт назвал совсем другое, даже не созвучное слово, но Иван его понял именно так.

– Ведьма я! – обиделась покойница.

– Была ведьма, пока не повесили. Лоскотуха теперь.

– Что, правда? – смутилась та польщенно, принялась себя оглядывать, прихорашиваться, спросила кокетливо: – Зеркальца нет?.. – Махнула ручкой: – Ах да, откуда у мужчин… – Нащупала на шее борозду от петли, опечалилась: – Не знаешь, сойдет со временем?

– Сойдет, – обещал Кьетт, ни малейшего понятия о том не имевший. – Ты бы шла домой, умылась, причесалась. Глядишь, и похорошела бы!

– Или я не хороша?! – огорчилась дева.

– Нет предела совершенству! – пробурчал Иван из своего укрытия и тут же пожалел – синие губы девы расплющились во влажном поцелуе, и между ними стали видны остренькие, мелкие, совершенно не человеческие зубки – целый частокол. Такими тяпнет – мало не покажется! – Кыш, кыш! Домой!

– Не могу домой, – пригорюнилась, запричитала лоскотуха. – Злые люди в деревне нашей, с места меня сжили, на дубу повесили, ворочусь назад – в огонь кинут. Нет, не пойду до дому! С вами буду! Вы добрые, обоих стану любить!

– Обоих не надо! – малодушно выпалил Кьетт, не дав Ивану и рта раскрыть. – Кого выбрала, того и люби! А я обойдусь!

– Ладно, – расплылась в улыбке дева. – Буду любить своего единственного. А ты мне не по нраву – тощ и глазищи страшные! Как у чудища лесного! Боюсь!

– На себя посмотрела бы лучше, красавица ты наша! – пробурчал уязвленный нолькр, но лоскотуха его не услышала, в этот момент она уже одаривала «своего любимого» новым поцелуем «через стекло» и действием этим была абсолютно поглощена.

А потом они на пару долго уговаривали Ивана покинуть защитный круг: дева признавалась в вечной любви, Кьетт втолковывал, что долго ему там все равно не просидеть – и есть нужно, и вообще… К слову, это самое «вообще» уже давало о себе знать, но выйти Иван согласился лишь тогда, когда Мила (так звали удавленницу) поклялась страшной клятвой – не приближаться к нему ближе чем на три шага и любить только издали.


Дальше они шли уже втроем, человек и нолькр впереди, а следом, в трех обещанных шагах, трусила лоскотуха, месила босыми ногами вязкую дорожную грязь и напевала себе под нос что-то заунывное, но не лишенное гармонии. Трудно сказать, как жилось Миле в бытность ее ведьмой, но ипостась лоскотухи явно пришлась деве по вкусу, выглядела она вполне довольной новым качеством своим.

Ивана же ее присутствие раздражало несказанно. Бояться он давно перестал, благо внешность недавней удавленницы менялась к лучшему буквально на глазах. Трупные следы исчезали, распухшее лицо приобретало прежние пропорции, и мертвенная синева сменялась этакой романтической чахоточной бледностью, даже странгуляционная борозда заметно поблекла, и нечесаные патлы сами собой разгладились, легли красивыми локонами. Правда, зубы укрупнились вдвое (и возможно, это был еще не предел), почти исчезли ушные раковины, а между пальцами наметились перепонки, но в целом изменения смотрелись достаточно органично. На человека дева больше не походила, но, что гораздо важнее, не походила она и на труп. Просто существо другой природы, ничего в этом ужасного не было. Вела себя лоскотуха смирно, клятву соблюдала, а потому единственное, в чем Иван мог ее упрекнуть, – это в несусветной глупости. Верно, когда создатели этого слоя бытия отмеряли людям мозги, Мила стояла самой последней в очереди, и перепали ей лишь жалкие крохи. Напрасно они старались выведать у нее хоть что-то об устройстве окружающего мира. Лоскотуха хотела – или умела? – говорить только о любви.

– Не понимаю! – бесился Иван, не заботясь, слышит его бедняжка или нет. – Я совершенно иначе их себе представлял! Мне казалось, раз ведьма, значит, злая, но умная ! Ведающая! А эта… – Он чуть не ввернул крепкое русское слово, но вовремя вспомнил, что уже полгода как решил отучаться от этой тупой провинциальной привычки, и ограничился многозначительным «гмм». – Или она от перерождения в слабоумие впала?

– Не думаю, – шепотом ответил Кьетт, ему обижать бедную девушку не хотелось. – Скорее всего, она с детства такая – силой наделена, интеллектом – не очень. Умная ведьма никогда бы не позволила себя повесить… Но ты не должен ее за это строго судить!

– Это еще почему?

– Да потому что твои собственные поступки в последние несколько дней тоже, мягко говоря, благоразумием не… ладно, молчу, молчу!.. – Оглянулся на потрепанную фигуру новой спутницы и вздохнул. – Вот плохо, что у нас местных денег нету.

– Почему? – переспросил Иван машинально, хотя и сам мог бы назвать тому миллион причин.

– Да надо бы ее как-то приодеть. Что же она у нас таким пугалом ходит – голая, босая! Нехорошо!

Он возмущения Иван даже руками всплеснул – ну точно как бабушка Лиза из Саратова.

– Нет! Вы его только послушайте! Самим жрать нечего, пить нечего, обувь трет, куртка не греет, жизненных перспектив никаких – а он беспокоится, как бы ему чужую покойницу нарядить! Навязалась на наши головы, так еще заботься о ней!

– Все-таки интересный ты человек, – очень добродушно, без всякого осуждения отметил нолькр. – Пока мертвая висела – носился с ней, как с родной. Стоило ей самую малость ожить – глядеть в ее сторону не хочешь! Вот она – некромантская повадка!

– Некромантия тут ни при чем! Мертвая она меня не домогалась!

– Сам захотел снять, никто тебя под руку не толкал! – хихикнул Кьетт бессовестно. – Теперь пожинай плоды своего нездорового некромантского интереса к удавленницам.

– Нет, я сегодня точно кого-то убью! – взвыл Иван, и Кьетт ускакал вбок, на безопасное расстояние, сделал ему козью морду. Тот еще характер был у нолькра, не то по молодости лет, не то от природы!


На втором часу совместного пути дорога сделала еще один крутой поворот, обогнув молодую дубраву, и взорам путников открылась довольно живописная низина, с недавним каменистым безобразием ничего общего не имеющая. Горы высились вдали, вершины их таяли в осенней дымке. Меж облетевших дерев и пожелтевших зарослей тростника петляла речка. Потянулась цепь небольших полей, черных – свежевспаханных – и ярко-зеленых, засеянных озимой рожью.

Конечно, ни Иван, ни Кьетт определять культуру по виду ее всходов не умели. Это уж им лоскотуха подсказала: на минуту отвлеклась от дум о любви и вздохнула ностальгически:

– Рясно нынче рожь взошла… Хорошо! С хлебушком будем, – а потом вспомнила и захихикала злорадно: – Хи-хи! А мне теперича и хлебушко не нужен, не нужен! – и предложила спутникам: – Айда посевы травить-топтать! То-то веселье будет!

– Еще не хватало! – возмутился Кьетт. – Кто-то сеял, старался, а ты погубить хочешь! Смотри, как бы Иван тебя за такие дела совсем не разлюбил!

Лоскотуха скуксилась:

– Неужто и впрямь разлюбит?

– Разлюблю! – прорычал Иван. – Что за вредительство! Чем тебе их посевы помешали?

– А почто они меня на дубу повесили? Вот и пусть с голодухи пропадают, так и надо извергам!

Пожалуй, был в ее словах определенный резон, поэтому Иван продолжать полемику не стал. А Кьетт вдруг разволновался:

– Значит, ты из этих мест родом?

– Знамо дело, – согласилась Мила. – Тутошние мы, подгорные. Во-он тамочки, за рощей, село наше лежит!.. – и загоревала: – А домок-то мой, не иначе, пожгли теперь, со всей утварью да припасами! Как жить? Как жить?

– Болото себе искать, – посоветовал нолькр мрачно. – Лоскотухам по природе положено в болоте жить. И знаешь что! Ты давай-ка на дороге не маячь, пока не заметил кто. В рощу ступай и сиди там смирно до темноты. После нас найдешь.

Красивые голубые глаза Милы наполнились слезами.

– Да как же я без любимого-то буду до самой ночи?!

Но нолькр на этот раз был настроен сурово – куда только подевалась его насмешливость и беспечность.

– Тебе мало повешения было? Хочешь, чтобы они тебя еще и на костре спалили? С любимым на пару! Кыш в рощу, кому сказано! И чтобы носа не высовывала! Ну?! Ты еще здесь?!

Сверкая босыми пятками, низко пригибаясь к земле, как под обстрелом, Мила бросилась бежать и скоро скрылась меж деревьев.


Но предосторожность оказалась запоздалой.

Очень скоро, за следующим поворотом, показалось село – почерневшие от времени и непогоды срубы под четырехскатными тростниковыми крышами. Стены построек были низкими, крыши, наоборот, высокими и издали напоминали колпаки, глубоко надвинутые на лоб. Сходство увеличивали глаза-окошки, расположенные симметрично по обе стороны «носа» – двери с навесом. Крылечки казались высунутыми языками. Рядом с домами теснились хозяйственные постройки, за ними лежали огороды, по-хозяйски перекопанные в зиму, только огромные капустные головы еще возвышались кое-где. Заборов меж домами не было, лишь низкая – от скотины – изгородь опоясывала село по периметру. А по внешнюю ее сторону на отшибе чернело пятно недавнего пожарища. Видно, тут Мила до своего повешения и обитала.

Несмотря на относительную добротность построек и ухоженность огородиков, на единственной улице села грязища была несусветная. Похоже, ее использовали в качестве общественной помойки. Все было тут: навоз и куриный помет, кости, очистки, огрызки, старое тряпье… Ноги увязали в этой мусорной каше, как в болоте. Иван бросал завистливые взгляды на высоченные сапоги Кьетта и горестные – на свои раскисшие кроссовки. Прежде ему было только холодно и мокро, теперь еще и противно, поневоле одолевали мысли о грибке ногтей. Прозорливый нолькр его взгляд перехватил, хмыкнул:

– Думаешь, у меня не промокают? Это же парадные ровверские ботфорты, в них только на конный парад выезжать. Или там на бал, если голенище подвернуть…

– Зачем же ты их в сосисочную лавку напялил? – спросил Иван с глупым раздражением.

– Ну-у зачем! Потому что по дороге в мясную лавку живет одна… неважно. Короче, когда я прохожу мимо, она смотрит в окно и машет мне рукой. Вот мне и хотелось… – он не сразу подобрал нужное слово, – …выглядеть! – И не упустил повода упрекнуть: – Я же не знал, что ты мня уволочешь.

– Опять я виноват!

– А кто же еще?

Они шли по улице, выбирая, куда бы постучаться. Но одинаково грязно было везде, и от всех дверей тянуло чем-то кислым. «Вот угодили так угодили! Убожество какое! Это надо же так погано жить! Безобразный мир», – думал с возмущением Иван (просто как-то не случалось ему бывать по осени в селах собственного отечества, иначе он был бы менее категоричен в суждениях). Кьетт же смотрел на вещи иначе: «А что, неплохо живут! Войны нет!»

…Когда измученный дорожными невзгодами странник заходит в незнакомое село, чтобы разжиться едой и одежей, у него есть два варианта: либо там живут добрые люди, которые его накормят-напоят, оденут и приютят бесплатно, либо обитают жлобы, которые заставят его, за неимением денег, еду и обноски отрабатывать. К каждому из двух вариантов наши товарищи по несчастью морально подготовились и даже прикинуть успели, какие услуги можно предложить аборигенам, окажись они скупыми по натуре. Иван, к примеру, рассчитывал на работу физическую: ну там дров наколоть на зиму, сарай поправить, борону починить, вырыть колодец, в кузне молотом помахать (к слову, из этого перечня он в жизни своей мало что делал раньше, но почему-то уверен был, что справится со всем). Кьетт же, хоть и был с грубым ручным трудом знаком не понаслышке (война многому учит даже тех, кому по рождению совсем другое суждено), а может, именно потому, что был знаком и знакомство это приятным не считал, больше рассчитывал на свои магические способности. В программу подготовки боевого офицера входит курс целительства, очень краткий, сводящийся к оказанию первой помощи, но достаточный для того, чтобы излечить немудреную сельскую хворь – ну там чирей, лишай, понос. Еще можно подрядиться на розыск утерянных предметов, изготовление простеньких амулетов, выведение мелкой нежити. А самое удобное – будущее предсказывать, все равно проверить нельзя.

Но все планы их оказались напрасными, и события стали развиваться по сценарию неожиданному.

От рощи, через пашню, с прытью, удивительной для его почтенного возраста, несся дед, махал руками и орал что есть мочи:

– А-а-а! А-а-а! Вставайте, люди добрые! Демоны! Де-мо-ны-ы-ы!

И бежал из всех дверей народ с дрекольем, и все пути к отступлению были перекрыты мгновенно.

– Демоны-ы-ы!

«Живьем брать демонов!» – почему-то ожидал услышать Иван, но так и не услышал. К большому своему сожалению.

Беснующаяся толпа окружила их широким кольцом, ощетинилась палками, кочергами и кольями, а кое у кого в руках и ножи поблескивали. Но подступиться близко, сжать кольцо пока не решались, топтались на месте.

– Спасибо, осень на дворе, косы в сараи попрятаны! – шепнул Кьетт Ивану, потом принял гордую позу и с потрясающим присутствием духа спросил: – Что за шум, любезные? Отчего непорядок? Какие демоны, где? – Подобный тон, спокойный, снисходительно-надменный, бывает лишь у тех, кто облечен большой властью. Селяне невольно притихли.

– Они, они и есть демоны! – донеслось из-за мужицких спин. Кольцо разомкнулось, пропуская внутрь тощего щипаного старикашку. – Я сам видел! Я все-о видел! Зеркальце мое заветное не обманешь! Из проклятых пустошей вышли они давеча, из самого их нутра! Да! И ведьму Милку вынули из петли, бегает покойница! На своих ногах бегает, как живая, только страшна! Ночью по наши душеньки явится! А все они – демоны! Бей их!

Толпа колыхнулась.

– Назад, смерды! – Не «смерды», конечно, другое слово. Но Иван понял его так.

В дремучие физиономии поселян ударила огненная волна. Только потому, что пленников она не затронула, Иван понял, что источником ее был Кьетт. И ловко выхватил у него из-за пояса нож: пусть творит свою магию, а грубую силу оставит ему.

Одна беда – как раз силой-то особой Иван похвастаться не мог.

В армии он свои полтора года отслужил. Служба была настоящая, к землеройным работам «от забора до обеда» отнюдь не сводилась, и определенные навыки рукопашного боя рядовой Степной приобрел. Но для отражения атаки вооруженной толпы их было явно недостаточно. Потому что не в ВДВ определила его когда-то судьба и не в морпехи, а в добрые старые мотострелки. Он, дурак, еще радовался тогда: повезло, хорошая специальность будет в руках, на гражданке пригодится. Откуда же ему было знать тогда, что в самое ближайшее время не в автомастерской подрабатывать предстоит, а по чужим мирам рыскать!

Все-таки он порезал кого-то – двоих или троих, и Кьетт спалил все деревянное оружие противника. Но численный перевес был на стороне аборигенов, а те, напуганные огнем, хоть и не рвались в бой рьяно, разбегаться и выпускать пленников тоже не собирались. Трудно сказать, чем кончилось бы это дело. Кьетт потом уверял, что, прими оно совсем уж плохой оборот, стал бы не колья-дубины, а людей жечь; но Иван ему тогда не поверил, решил, это слишком уж сложное колдовство.

К счастью, до крайностей не дошло. Из-за спин поселян послышался приближающийся конский топот и ржание, а потом и звучный человеческий голос:

– Что за шум, смерды? Отчего непорядок? Так-то вы господина встречаете?!

Кольцо мгновенно разомкнулось, открывая дорогу. Мужики повалились на колени, носом в землю. Великолепнейший кавалер лет тридцати, сложения самого богатырского, в нестерпимо зеленом костюме прогарцевал мимо них верхом на горячем вороном жеребце, легко постегивая плетью по задранным задам своих подданных, и остановился перед «демонами». Еще несколько всадников, одетых поскромнее, осталось снаружи.

– Кто такие будете, господа? – учтиво осведомился кавалер. По каким-то одному ему ведомым признакам (скорее всего, по раскисшим вдрызг ботфортам нолькра) он сразу принял пришельцев за ровню.

– Демоны энто! – проскулил откуда-то неугомонный старикашка. – Из проклятых пустошей вышли, ведьму из петли вынули – как есть демоны! На погибель нам посланы.

– Цыц! – рявкнул кавалер и звонко щелкнул плетью о голенище. – Молчать, когда не спрашивают! – и потребовал: – Объяснитесь, господа! Что привело вас в земли моего графства?

Кьетт принял вольную позу.

– Ах, граф… простите, не знаю вашего благородного имени…

– Артуас ле Мозвик ле Сампа, граф Сонавриз, – отрекомендовался тот, приподняв зеленый берет с алым пером. А вы…

– Позвольте представиться, Кьетт-Энге-Дин-Троннер-Альна-Афауэр – и Стренна-и Герцерг ан Свеффер фор Краввер-латта Феенауэрхальт-Греммер-Игис-Маарен-Регг и так далее, к вашим услугам! – Берета у Кьетта не было, пришлось ограничиться невразумительным приветственным жестом.

– Ого! – присвистнул зеленый кавалер, впечатленный длинным перечнем. – Благородно! А спутник ваш…

– Степной Иван Васильевич. – Впервые ему было неловко произнести собственное имя, слишком уж короткое для этих мест.

– Это он, он ведьму вынул! – снова подал голос дед. – Я своими глазами видал.

– Верно? – спросил граф, но гнева в голосе его не было, скорее любопытство.

И тут Кьетт горько вздохнул.

– Ах, граф, это долгая и печальная история! В ранней молодости любезного моего друга кобыла зашибла копытом по темени. Он чудом выжил, но с тех пор изредка бывает не в себе. Вот и теперь принял повешенную за свою любимую, но, увы, покойную ныне жену. Я не успел его остановить…

– Действительно, печально, – молвил граф с состраданием и привычным жестом потер собственное темя.

А Иван мысленно поклялся, что кое-кого сам зашибет, как только представится возможность.

– …Выходит, людишки мои не без причины напали на вас?

– Ни в коем случае не отрицаем этого, граф. Разумеется, все их обвинения в демонизме – это сущий вздор, в чем вы сами имеете возможность убедиться. Но удавленница действительно встала, по недомыслию друга моего. Именно поэтому, чувствуя за собой вину, мы не посмели причинить ущерб вашей собственности и негодование свое обратили исключительно против палок и дубин, но не людей. – Кьетт шпарил как по писаному, невольно восхищая Ивана высокопарным слогом – сам бы он так не смог!

– Как благородно с вашей стороны, господа! – умилился Сонавриз, потому что сам в подобной ситуации с чужим «имуществом» деликатничать не стал бы – порубил, и вся недолга. Ну возместил бы потом ущерб хозяину – подумаешь! – А откуда же вы держите путь, господа, и далеко ли? Не будете ли любезны поведать, а то в наших глухих краях так редко происходит какое-либо движение.

– С великим удовольствием поведаем, – живо откликнулся Кьетт. – Тем паче эта история будет еще более печальной и совершенно удивительной! Но боюсь, она займет немало времени…

– Вот и прекрасно! – возликовал граф. – Так будьте же сегодня моими гостями! Эй, Свир! Лошадей господам, живо! Они едут с нами!

Названный Свиром тут же подвел двух богатых коней – откуда только взял? Иван невольно попятился – езда верхом в число его умений отнюдь не входила. Кьетт это понял сразу.

– Любезнейший граф, нам с другом будет вполне достаточно одной лошади. Видите ли, после того ужасного происшествия он так боится лошадей, что не может управлять ими самостоятельно. Мы поскачем вместе.

Граф кивнул Свиру. Лишнюю лошадь увели. На оставшуюся «друзья» кое-как взгромоздились, медленно двинулись в путь. Иван чувствовал себя опозоренным навеки.

– Да как же так, милостивец! – завизжал им вслед вредный дед. – Да ведь они, вороги, ведьму оживили! Лоскотухой теперича бегает!

Граф придержал коня, сверкнул черным глазом из-под густой брови:

– А потому что жечь надо ведьм, ежели вред чинят, а не вешать! Почему не пожгли вместе с домом?! Расплодили нежити в моих землях!

– Дык ведь как оно дело вышло, ваша светлость! – быстро-быстро затараторил упитанный мужичок в относительно чистом кафтане – не иначе, староста, или кто у них здесь за главного? – Оно ведь в доме-то ее не возьмешь, там у нее вся сила! Ну выждали мы, покуда за кореньями пойдет, в рощах придорожных подловили да в петлю…

– А тело почему огню не предали? – продолжал допрос граф. – Поленились, дармоеды, мерзавцы?!

– Дык ведь дождик пошел, ваша светлость! – чуть не плакал мужик. – Тучу из проклятых земель пригнало – боязно! Ну мы и помыслили: повисит день-другой, ничего не станет с ей – кому она нужна? А там ужо мы все как надо сделаем! А оно вона как повернулось… Не вели казнить…

– А, ладно, не велю! – неожиданно легко согласился Сонавриз. – Пшел прочь, надоел! Но теперь ежели защекочет кого – с жалобами не ходите! Сами управляйтесь!

– Управимся, ваша светлость, управимся, – робко закивали мужики, потянулись по домам.

А небольшая благородная процессия продолжила движение. Во главе ее скакал граф, следом, на одной кобыле, как неразлучные друзья-Аяксы, – Кьетт с Иваном. Несколько приближенных слуг замыкали шествие. Конские копыта с чавканьем месили грязь.

– Ты чего ему про меня наплел?! – бесился Иван страшным шепотом. – Какая жена?! Какая кобыла?! Припадочным выставил! Убить тебя мало!

– Это называется «ложь во спасение», – веселился Кьетт. – Ну что ты злишься? Сработало ведь? А победителей не судят…

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть