Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Почтовая служба Доктора Дулитла
ЧАСТЬ II

ГЛАВА 1

НЕОБЫКНОВЕННАЯ ПОЧТОВАЯ КОНТОРА

КОГДА Ласточкина почта начинала свою работу, никто, даже сам Джон Дулитл, не мог предполагать, в какое грандиозное предприятие она в конце концов превратится и какое количество событий будет с ней связано.

Конечно, поначалу всем пришлось очень многому учиться и многое придумывать на ходу, прежде чем такая невиданная почта стала работать, как хорошо отлаженный механизм. Каждый день возникали новые проблемы. Но Доктору, хотя у него и без того было очень много дел и ему приходилось работать буквально на износ, все это ужасно нравилось. Только заботливая Даб-Даб очень беспокоилась, потому что первое время у него совсем не оставалось времени для сна.

Безусловно, во всей истории цивилизации никогда еще не было ничего похожего на почтовую контору Доктора. Во-первых, это была плавучая контора, во-вторых, в ней всем — и служащим, и посетителям — каждый день подавали чай в четыре часа дня, а по воскресеньям еще и сэндвичи с огурцами. Над задним крыльцом конторы Доктор распорядился сделать широкий навес, и получилось что-то вроде небольшой веранды, с которой открывался прекрасный вид на море и залив. Среди наиболее просвещенных жителей Фантиппо считалось очень фешенебельным приехать на почту к четырем часам дня, чтобы выпить там чашку чаю. И если бы вам случилось оказаться там в это время, вы бы наверняка застали на веранде самого короля Коко и всех главных сановников города.



Другой вещью, которая выгодно отличала почтовую контору Доктора от всех других, были письменные принадлежности. Доктор давно обратил внимание, что на всех почтах, как правило, были отвратительные ручки. Мало того, что они пачкались, ставили кляксы и рвали бумагу — они, вдобавок, и совершенно не писали. Надо сказать, что на многих почтах эту традицию любовно оберегают и в наши дни. Но доктор позаботился, чтобы у него ручки были самого высокого качества. Конечно, в те времена еще не применялись ручки со стальными перьями. Вместо них употребляли перья птиц. И Джон Дулитл договорился с альбатросами и чайками, чтобы они сохраняли для него хвостовые перья, которые выпадают у них во время линьки. Естественно, при таком большом выборе можно было отобрать сколько угодно самых лучших перьев для письма.

Еще одной вещью, которая отличала почту Доктора от всех прочих, был клей для марок. Запас клея, который оставался на королевской почте, довольно быстро подошел к концу, и Доктору пришлось срочно изобретать свой собственный клей. После большого числа экспериментов он придумал, как сделать из лакрицы отличный клей, который быстро застывал и очень крепко держался. Но, как я уже говорил, жители Фантиппо чрезвычайно любили сладкое. И едва только в почтовой конторе появился новый клей, туземцы вдруг начали покупать марки сотнями.

Поначалу Доктор никак не мог понять, откуда взялась такая небывалая деловая активность, из-за которой кассиру Гу-Гу приходилось каждый вечер подолгу задерживаться после закрытия, подсчитывая дневную выручку. Денег стало так много, что они уже не помещались в сейфе и их излишки пришлось хранить в вазе, стоящей на камине.

Но со временем Доктор заметил, что покупатели, облизав обратную сторону марки, приносили ее обратно с просьбой обменять на деньги. Ведь есть такое правило, что служащие почты обязаны по первому требованию обменивать проданные марки на деньги, которые за них были заплачены. При этом в правилах ничего не говорится о том, слизан с марок клей или нет, — главное, чтоб марки не были порваны или проштемпелеваны. Доктор понял, что ему придется искать для своих марок какой-нибудь другой клей, если он хочет, чтобы их вообще можно было приклеить.

И вот однажды родной брат короля Коко приехал на почту, страдая от сильной простуды. В перерыве между двумя приступами ужасного кашля он попросил, чтобы ему продали пять полупенсовых марок и какое-нибудь лекарство. Это навело Доктора на некоторые мысли. Следующий состав клея, который он придумал для своих марок, он назвал «коклюшным клеем». Он сделал его из особого вида сладкого клеющегося лекарства от кашля. Он также изобрел «бронхитный клей», «скарлатинный клей» и еще несколько других. И теперь, когда в городе появлялось какое-нибудь инфекционное заболевание, Доктор покрывал марки соответствующим клеем и эпидемия прекращалась. Он называл это «обклеиванием» эпидемии. Такой метод лечения высвободил ему много времени, потому что туземцы обычно очень часто беспокоили его по поводу своих простуд, ангин и прочих болезней. Он оказался первым Главным Почтмейстером в мире, который при продаже марок в придачу избавлял своих клиентов от всевозможных заболеваний.

Как-то раз в шесть часов вечера Джип, как всегда в это время, запер почтовую контору и повесил на дверь табличку «Закрыто». Услышав, как он задвигает засов, Доктор окончил пересчитать почтовые открытки и достал свою трубку. Вся основная организационная работа была в общих чертах завершена, и в этот вечер, услышав звук задвигающегося засова, Джон Дулитл подумал, что теперь он может уже позволить себе работать только в рабочее время, а не трудиться без отдыха день и ночь. И когда Джип зашел в отделение заказной корреспонденции, он увидел, что Доктор очень удобно расположился в кресле, и, задрав ноги на стол, с удовлетворением оглядывает все вокруг.

— Ну, Джип, — вздохнул он, — наконец-то наша почта по-настоящему работает.

— Да, — сказал Джип, ставя на пол сторожевой фонарь, — и как работает! Во всем мире нет ничего подобного.

— Ты знаешь, — сказал Джон Дулитл, — хотя мы открыли свое заведение уже неделю назад, сам я не написал еще ни единого письма. Представляешь, жить на почте целую неделю и не написать никому ни строчки! Посмотри на этот ящик. Обычно при виде такого количества марок мне всегда хотелось отправить десятки писем. Всю жизнь, когда я собирался написать кому-нибудь письмо, у меня не оказывалось под рукой марки. И вот теперь, как нарочно, когда я сижу целыми днями на почте, я не могу придумать, кому бы мне написать письмо.

— Какая жалость! — огорчился Джип. — И это при том, что у вас такой красивый почерк, не говоря уже о целом ящике почтовых марок! Ну, ничего, вспомните о всех тех животных, которые ждут от вас весточки…

— Конечно, есть еще Сара, — продолжал Доктор, задумчиво попыхивая трубкой. — Бедная милая Сара! Хотел бы я знать, за кого она вышла замуж. Но вот поди ж ты, у меня нет ее адреса. Получается, я не могу написать Саре. И мне кажется, что никто из моих бывших пациентов не ждет от меня никаких писем.

— Я знаю! — закричал Джип. — Напишите Продавцу Кошачьей Еды.

— Он не умеет читать, — мрачно произнес Доктор.

— Зато его жена умеет, — сказал Джип.

— Это верно, — пробормотал доктор. — Но о чем же я ему напишу?

Как раз в этот момент в окно влетел Быстрей-Ветра и сразу начал:

— Доктор, надо что-то срочно делать с доставкой писем по городу Фантиппо. Мои почтовые ласточки не справляются, они плохо разбирают названия улиц и номера на домах. Видите ли, хотя мы, ласточки, и гнездимся на разных зданиях, нас все-таки нельзя назвать городскими птицами. Обычно мы выбираем одиноко стоящие строения — где-нибудь за городом или в деревне. Поэтому мои ласточки не очень хорошо ориентируются на городских улицах. Некоторые из них сегодня принесли обратно те письма, которые получили утром, утверждая, что не могут найти адресатов.

— Н-да! — сказал Доктор. — Это очень плохо. Дайте-ка мне подумать минутку. Все понятно! Надо послать за Чипсайдом.

— Кто такой этот Чипсайд? — спросил Быстрей-Ветра.

— Чипсайд — это воробей, который живет в Лондоне, — ответил Доктор. — Он каждое лето навещает меня в Падлби-на-болоте. Все остальное время он проживает возле собора Святого Павла. Он обычно устраивает гнездо в левом ухе Святого Эдмунда.

— Где-где? — удивленно закричал Джип.

— В левом ухе статуи Святого Эдмунда, что стоит за стеной у алтаря, ну, короче, в этом соборе, — объяснил Доктор. — Чипсайд — это тот, кто нам нужен, чтобы наладить доставку почты в городе. Нет ничего такого, чего он не знал бы про дома и города. Я сейчас же пошлю за ним.

— Я боюсь, — сказал Быстрей-Ветра, — что вашему посыльному, если только он сам не будет городской птицей, будет очень нелегко разыскать в Лондоне воробья. Это ведь огромный город, не так ли?

— Да, это правда, — задумался Джон Дулитл.

— Послушайте, Доктор, — заговорил Джип, — вы только что не могли придумать, о чем бы таком написать Продавцу Кошачьей Еды. Пусть Быстрей-Ветра напишет записку для Чипсайда на птичьем языке, а вы вложите ее в письмо Продавцу Кошачьей Еды и попросите его отдать записку этому воробью, когда он летом снова прилетит погостить в Падлби-на-болоте.

— Отлично придумано! — воскликнул Доктор.

Он схватил со стола лист бумаги и сейчас же начал писать.

— Вы заодно могли бы попросить его, — вставила Даб-Даб, которая слышала весь разговор, — проверить, не разбились ли окна с задней стороны дома. Нам бы не хотелось, чтобы дождь и снег замочили наши постели.

— Хорошо, — сказал Доктор. — Я упомяну и об этом.

Доктор написал свое письмо и адресовал его: Мэтью Маггу, эсквайру, Продавцу Кошачьей Еды, Падлби-на-Болоте, Помойшир, Англия. И хотя письмо было отослано с Квипом Отважным Посланцем, доктор не рассчитывал, что ответ придет быстро, потому что жена Продавца Кошачьей Еды читала очень медленно, а писала еще медленнее. Кроме того, Чипсайд не должен был прилететь в Падлби-на-болоте раньше следующей недели. Он никогда не покидал Лондона до окончания пасхальных праздников. Жена не отпускала его в деревню, пока он не научит весенний выводок, как находить дома, где жильцы выбрасывают хлебные крошки, как выхватывать овес прямо из торбы под носом у лошадей и не попасть при этом под копыта, как ориентироваться на шумных улицах Лондона и множеству других премудростей, которые должны знать городские птицы.

Квип отправился в свою далекую командировку, а жизнь в конторе Доктора продолжала кипеть ключом. Все животные: Гу-Гу, Даб-Даб, Габ-Габ, Тяни-Толкай, белая мышка и Джип очень полюбили свое плавучее жилище, а когда им надоедало качаться на волнах, они устраивали пикники на Земле-без-людей, которую, впрочем, теперь чаще называли тем именем, которое дал ей Джон Дулитл — Рай-для-животных.

Доктор с радостью присоединялся к этим поездкам, но и там он не терял времени даром. Он брал с собой записную книжку и, беседуя с разными животными, заносил в нее знаки и условные обозначения, которыми они пользуются. И вскоре, используя эти записи, Доктор придумал что-то вроде письменного языка для животных — «звериные каракули», как он сам их называл, — так же, как в свое время он придумал письменный язык для птиц.



Как только у Доктора выдавалось свободное время, он проводил уроки письма для животных из Большой Долины, и эти уроки очень прилежно посещались. Конечно, легче всех усваивали материал обезьяны, и Доктор даже назначил некоторых из них своими помощниками. Но и зебры оказались тоже весьма сообразительными. Доктор выяснил, что эти сметливые животные знают, как пометить и скрутить траву, чтобы показать, где они учуяли запах львов, — и хотя, к счастью, в Раю-для-животных им не было нужды это делать, они помнили этот знак еще с тех времен, когда впервые приплыли на остров с материка.

Все домашние животные Доктора каждый день внимательно просматривали приходящую почту, проверяя, не пришло ли кому-нибудь из них письмо. Но писем первое время было не очень-то много. Тем временем Квип вернулся из Падлби-на-болоте с ответом от Продавца Кошачьей Еды. Мистер Мэтью Магг (рукой своей жены) писал, что повесил записку для Чипсайда на яблоневое дерево в саду, где тот непременно ее увидит, когда прилетит. Он написал еще, что с окнами в доме все в порядке, но вот заднюю дверь не мешало бы покрасить.

В ожидании ответа Квип коротал время в саду, болтая со скворцами и черными дроздами о том, какая замечательная почтовая служба для животных есть теперь на Земле-без-людей. И вскоре уже каждая собака в округе знала об этом все до мельчайших подробностей.

После этого письма для домашних животных Доктора пошли просто косяком. Первым пришло письмо для Даб-Даб от ее родной сестры, потом — для белой мышки от ее двоюродного брата, обитавшего в ящике письменного стола. Джип получил письмо от одного колли, который жил по соседству в Падлби-на-болоте, а Гу-Гу — от своей жены, которая писала, что в их гнезде под крышей конюшни прибавление: шесть маленьких птенцов. И только Габ-Габ ни от кого не получил письма. Бедный поросенок чуть не плакал от обиды, что все друзья его забыли, и однажды, когда Доктор после обеда поехал в город, Габ-Габ попросился с ним.

На следующий день птицы-почтальоны, которые принесли в контору утреннюю почту, жаловались, что она сегодня что-то уж очень тяжелая. Почту разобрали, и оказалось, что там было десять толстых писем для поросенка Габ-Габа и больше ничего другого. Джипу это показалось подозрительным. Он подсмотрел, как поросенок вскрывает свою почту и увидел, что в каждом конверте лежала кожура от банана.

— Кто это тебе прислал? — спросил Джип.

— Я сам себе это послал вчера из Фантиппо, — ответил Габ-Габ. — Не вам же одним получать письма! Раз никто мне не пишет, то я и решил написать себе сам.

ГЛАВА 2

ЧИПСАЙД

ПОЯВЛЕНИЕ в почтовой конторе Доктора лондонского воробья Чипсайда внесло большое оживление в жизнь ее обитателей.

Доктор сидел у своего справочного окошка и закусывал сэндвичами, как вдруг какая-то маленькая птичка просунула голову в окно и произнесла хриплым голосом отчаянного лондонского кокни:[1]Кокни — насмешливое проэвнще лондонского простолюдина.

— Пррривет, Доктор, а вот и я! Ну, дела-делишки! Значит, опять за старое? Кто бы подумал, что вы все это затеете?

У Чипсайда был тот еще характерец. Сразу было ясно, что его воспитала городская улица. Он и держался совсем не так, как другие птицы. Вот, к примеру, Быстрей-Ветра тоже никто и никогда не заподозрил бы в неумении постоять за себя, но при этом весь его облик светился благородной провинциальной добропорядочностью. А в глазах Чипсайда каждый мог прочесть дерзкое, бесшабашное выражение, которое, казалось, говорило: «Не воображайте, что вам удастся меня провести. Я — птичка-кокни!»

— Да это же Чипсайд! — воскликнул Джон Дулитл. — Ну, наконец-то ты прилетел. Боже мой, как я рад тебя видеть! Как прошло твое путешествие?

— Не так плохо, как могло быть, — ответил Чипсайд, поглядывая на крошки, оставшиеся от обеда Доктора. — Обошлось без штормов. Вполне приличное путешествие. Правда, было немного жарковато, но жар костей не ломит! Ну и местечко у вас тут — какая-то баржа…

Тем временем все обитатели плавучей почтовой конторы сбежались посмотреть на путешественника и послушать, какие новости он принес из Англии.

— Как там поживает моя старая лошадь? — спросил Джон Дулитл.

— Еще хоть куда! — ответил Чипсайд, — Конечно, она уже не та, что раньше, но для своего возраста держится очень неплохо. Она попросила меня отнести вам букетик красных роз, что растут над входом в конюшню. Но я сказал ей, я так ей сказал: «Я тебе что, омнибус, что ли? Это я-то в моем возрасте полечу через всю Атлантику с красными розочками в клюве? Да народ подумает, что я собрался на Южный полюс на свадьбу!»

— Ох, Чипсайд! — рассмеялся Доктор. — Старый кокни! Стоит мне услышать твое чириканье, как я начинаю скучать по Англии.

— И я тоже, — вздохнул Джип. — Небось, там теперь крыс в дровяном сарае!..

— Видимо-невидимо, — подтвердил воробей, — и все жирные, как кролики. И нахальные, как будто это ихнее родовое имение!

— Я с ними разберусь, когда мы вернемся, — пообещал Джип. — Уже осталось недолго.

— А как там наш сад? — спросил Доктор.

— Лучше не спрашивайте, — ответил воробей. — Дорожки заросли… Правда, ирисы, что растут под окном у кухни, смотрятся еще ничего себе…

— А что творится в Лондоне? — спросила белая мышка, которая тоже была горожанкой.

— В старом добром Лондоне всегда что-нибудь творится, — ответил Чипсайд. — Теперь там у кэбов не четыре колеса, а только два, и гоняют они в сто раз быстрей, чем прежние развалюхи. Старых уже нигде и не увидишь. Это все придумал какой-то Хэнсом. Возле Биржи открылась новая овощная лавка…

— Я тоже собираюсь открыть овощную лавку, когда вырасту, — пробормотал Габ-Габ, — но только в Англии, где умеют выращивать такие хорошие овощи. Африка мне надоела, а дома я бы весь год мог заниматься разведением овощей.

— Он целыми днями только об этом и говорит, — сказал Гу-Гу. — У него единственная цель в жизни — открыть овощную лавку!

— Ах, Англия! — с чувством воскликнул Габ-Габ. — Что может быть прекраснее, чем сердцевина молодого латука[2]Латук — овощное растение, салат. в солнечный весенний день?

— Вы только посмотрите на него, — поднял брови Чипсайд. — Какой поэтичный молодой кабанчик! Почему бы вам, мистер Будущий Окорок, не сочинить венок сонетов[3]Венок сонетов — цикл на 15 сонетов (особая форма стихотворения). в честь присылки партии тухлой капусты из Луизианы?

— Ну, хватит, Чипсайд, — сказал Доктор. — Лучше послушай. Мы бы хотели, чтоб ты занялся доставкой писем в городе Фантиппо. Нашим почтовым ласточкам очень трудно ориентироваться в городе и находить улицы и дома, куда они должны доставлять письма. А ты — городская птица, родился и вырос в городе. Сможешь нам помочь?

— Посмотрим, что я смогу для вас сделать, Док, — ответил воробей. — Надо сначала поглядеть, что это за город. Но первым делом я должен принять ванну. Я весь сопрел, пока летел под этим проклятым солнцем. Нет ли у вас тут на примете какой-нибудь приличной лужи, где уважающий себя воробей мог бы освежиться?

— К сожалению, в этом климате лужу так сразу не найдешь, — сказал Доктор. — Ты же понимаешь, это тебе не Англия. Лучше я наберу тебе воды в кружку, из которой бреюсь.

— Только не забудьте ее хорошенько прополоскать, Док, — прочирикал Чипсайд, — а то мыло ужасно щиплет глаза.

На следующий день, когда Чипсайд как следует выспался и отдохнул, Доктор показал этому лондонскому воробышку весь город Фантиппо.

— Ну что же, Док, — сказал Чипсайд, после того как они все осмотрели, — городишко, конечно, так себе, средней паршивости. Хотя и большой — ничего не скажешь. Я и не думал, что в Африке есть такие большие города. Но улицы очень узкие! Понятно, почему у них тут нету кэбов — тут и два козла-то не разойдутся, чего уж говорить о четырехколесных экипажах. А дома здесь, похоже, делают из внутренностей старого матраса. Значит так, во-первых, надо сказать ихнему королю Кокосу, чтобы он приказал своим ребятам прицепить молотки на ихние дурацкие двери. Что это за дом такой, если у него нет дверного молотка, хотел бы я знать? Как это почтальон будет доставлять письма, когда ему нечем толком постучать в дверь?

— Это нетрудно устроить, — сказал Доктор. — Я поговорю с королем сегодня после обеда.

— И потом, — продолжал Чипсайд, — у них же нет почтовых ящиков. В дверях должны быть специальные прорези, куда почтальоны суют письма, а этим бестолковым дикарям можно сунуть письмо только в печную трубу.

— Очень хорошо, — сказал Доктор. — Этим я тоже займусь. Где, по-твоему, должны быть почтовые ящики — посередине двери или где-нибудь сбоку?

— Лучше всего пришпандорить их по два на каждую дверь, — ответил Чипсайд.

— А это еще для чего? — поинтересовался Доктор.

— Есть у меня тут одна идейка, — сказал воробей. — На одном ящике надо написать «Счета», а на другом — «Письма». А то многие люди очень обижаются на почтальонов. Представляете себе: к вам стучит почтальон, вы открываете ему и, конечно, думаете, что вам пришло письмо от старого друга или извещение о смерти тетки, которая оставила вам большое наследство, а вместо этого получаете счет от портного. Тут каждый обидится. Но если приделать два ящика, то почтальон будет засовывать все счета в один из них, а письма, ясное дело, — в другой, и все будут очень довольны. Можно ведь все устроить по-современному! Ну, что скажете?

— По-моему, замечательно придумано, — ответил Доктор. — В этом случае люди будут разочарованы только один раз — когда придет срок оплачивать все счета сразу.

— В том-то и штука! — сказал Чипсайд. — И еще: скажите своим почтовым ласточкам, чтобы они стучали один раз, если это счета и два раза — если это письма. Тогда хозяева будут знать, вынимать им почту или нет. Даю вам слово, мы покажем кое-что этим язычникам! Мы в этом Фантипси такую почту устроим, какая им тут и не снилась! А кстати, доктор, как будет с рождественскими подарками? Ведь почтальонам всегда дарят что-нибудь эдакое на Рождество.

— Да, но я боюсь, — ответил Доктор с сомнением в голосе, — что эти люди не празднуют Рождество.

— Не празднуют Рождество?! — Чипсайд был просто потрясен. — Какой неслыханный скандал! Нет, Доктор, так дело не пойдет. Вы должны сказать этому королю Какао-Макао, что если он и его люди не будут дарить почтальонам подарки на Рождество, то никакая почта не будет доставляться к ним в Фантипси с Нового года до самой Пасхи. Можете сослаться на меня. Давно пора покончить с ихним вопиющим невежеством!

— Ладно, — сказал Доктор, — попробую что-нибудь сделать.

— Скажите ему, — заявил Чипсайд, — чтоб на Рождество у каждой двери клали по два кусочка сахара. Не будет сахара — не будет писем!

В этот день после обеда Доктор зашел к королю Коко и изложил ему пожелания Чипсайда. Его Величество милостиво согласился на все. Над дверями домов были укреплены прелестные бронзовые молоточки — очень легкие, чтобы птицы могли без труда их поднимать. На фоне убогих лачуг, в которых жило большинство населения Фантиппо, эти молоточки выглядели чрезвычайно элегантно. Были установлены и двойные почтовые ящики: одна прорезь предназначалась для счетов, а другая — для писем.



Джон Дулиттл также постарался объяснить королю Коко, что Рождество — это такой праздник, когда все делают друг другу подарки. И обычай делать подарки на Рождество — не только почтальонам, но и друзьям и родственникам — очень быстро приобрел огромную популярность среди радушных фантиппцев. Поэтому, когда спустя несколько лет после отъезда доктора из страны в эту часть Африки прибыли миссионеры, они были невероятно удивлены тем, что эти язычники празднуют Рождество. Но миссионеры так никогда и не узнали, что этот обычай ввел Чипсайд, дерзкий лондонский воробей.

Вскоре Чипсайд взял на себя доставку почты во всем городе Фантиппо. Но со временем местные жители так привыкли писать друг другу письма по любому поводу, что Чипсайд уже не мог в одиночку справляться со всей корреспонденцией. Тогда он отправил с ласточкой письмо в Лондон, чтобы там набрали ему в помощь еще пятьдесят таких же бойких воробьев, как он. А когда наступило время туземных праздников Полнолуния и Прихода Сезона Дождей, Чипсайду пришлось послать в Лондон еще за полусотней воробьев, чтобы справиться с дополнительным наплывом праздничной почты.

Если бы вы прошли по улицам Фантиппо в девять часов утра или в четыре часа дня, вы бы услышали, как воробьи-почтальоны постукивают бронзовыми молоточками по дверям фантиппцев: тук-тук? — если это обычное письмо и — тук! — если это счет к оплате. Конечно, они не могли доставлять больше чем два-три письма за один раз — ведь воробьи очень маленькие птички. Но всего за несколько минут они успевали слетать за новой порцией корреспонденции на плавучую почту, где Гу-Гу уже ждал их со стопками писем, рассортированными в ящики под названиями «центр», «западный центральный район», «юго-запад» — и так для всех районов города. Это была еще одна идея Чипсайда — разбить весь город на районы, как делалось в Лондоне, чтобы почта доставлялась быстро и не надо было искать адресатов по всему городу.

Помощь Чипсайда была просто неоценимой для почтовой конторы Доктора. Сам король Коко признал, что работа городской почты организована прекрасно — письма доставляются аккуратно и в срок, и ни одно из них не попадает по неправильному адресу.

У него был только один недостаток, у этого Чипсайда — он был ужасный грубиян. Когда он бывал чем-нибудь недоволен, с его языка сыпались такие виртуозные ругательства из лексикона лондонских кокни, что хоть святых вон выноси. Несмотря на то, что Доктор снова и снова издавал распоряжения, чтобы все служащие почты и птицы-почтальоны были как можно вежливее с клиентами, Чипсайд постоянно вступал с ними в пререкания и более того, как правило, являлся их инициатором.



Однажды, когда белый павлин, любимец короля Коко, пожаловался Доктору, что этот хулиган Чипсайд строил ему рожи из-за дворцовой стены, Доктор потерял терпение и сделал Управляющему городской почтой строгий выговор. Тогда Чипсайд собрал целую стаю своих лондонских дружков, прилетел с ними ночью в дворцовый сад и устроил расправу над белым павлином, вырвав целых три пера из его роскошного хвоста.

Это последнее хулиганство переходило уже все границы, и Джон Дулитл вызвал к себе Чипсайда и немедленно его уволил, хотя, видит Бог, как ему не хотелось этого делать.

Но когда Чипсайд улетел домой, все его лондонские приятели последовали за ним, и почта осталась без городских почтальонов. Ласточки и другие птицы старались изо всех сил поддерживать регулярную доставку корреспонденции, но они мало что смыслили в этом деле, и вскоре от городского населения стали поступать жалобы.

Доктор был ужасно огорчен и еще раз горько пожалел, что уволил Чипсайда, ведь только он единственный мог управляться с доставкой городской почты. Представьте себе восторг Доктора (хотя он и старался изо всех сил выглядеть сердитым), когда однажды утром Чипсайд, как ни в чем не бывало, вошел в контору, независимо пожевывая соломинку.

Джон Дулитл думал, что Чипсайд и его друзья улетели в Лондон. Но он ошибался. Воробьи прекрасно знали, как Доктор нуждается в них, и просто прятались все это время в окрестностях города. И тогда Доктор, прочитав им еще раз нотацию о том, что почтальон должен вести себя прилично, принял их снова на работу.

Но буквально на следующий день неугомонный воробей швырнул почтовой чернильницей все в того же белого павлина, когда тот вместе с королем Коко приплыл в контору на традиционную чашку чая. И Доктор уволил Чипсайда еще раз.

Со временем это стало системой: примерно раз в месяц Доктор был вынужден увольнять воробья за грубость или хулиганство. И сразу же вслед за этим в доставке городской почты начинались перебои. Но в тот момент, когда ситуация становилась критической, Управляющий городской почтой возвращался к своим обязанностям и всякий раз выправлял положение.

Чипсайд был замечательной птицей. Но прожить целый месяц без того, чтобы с кем-нибудь не сцепиться, было выше его сил. Доктор утешал себя тем, что это заложено в его характере и с этим уже ничего не поделаешь.

ГЛАВА 3

ПРО ПТИЦ, КОТОРЫЕ ПОМОГЛИ КОЛУМБУ

ПОСЛЕ того, как Доктор отослал по Ласточкиной почте письмо Продавцу Кошачьей Еды, он начал вспоминать обо всех тех людях, которым он уже так давно не писал ни строчки. И теперь каждую свободную минуту он садился писать письма своим многочисленным друзьям и знакомым во все концы света.

Помимо этого, ему приходилось вести обширную переписку со зверями и птицами. Он написал подробные инструкции всем предводителям птичьих стай, которые возглавляли почтовые отделения на мысе Горн, на Тибете, на Таити, в Кашмире, на Рождественских Островах, в Гренландии и в Падлби-на-Болоте, особенно упирая на то, что все служащие почты должны быть предельно вежливы с клиентами. Он ответил на все вопросы, которые задавали в своих письмах его пернатые почтмейстеры по поводу организации работы почтовых отделений. Он разослал письма всем коллегам-натуралистам и написал им подробно об ежегодных перелетах и миграциях птиц, поскольку, занимаясь птичьей почтой, он собрал по данному предмету огромное количество совершенно новых сведений.

У входа на почту Доктор установил доску объявлений, на которой вешал информацию о прибывающей и убывающей почте. Выглядело это приблизительно так:

«В следующую среду, 18 июля, краснокрылые ржанки полетят с почтой в Данию, в район пролива Скагеррак. На всех письмах должна быть четырехпенсовая марка. Просьба приносить почту заблаговременно. Принимаются также небольшие попутные посылки в Марокко, Португалию и на острова Ла-Манша».

Еще во время встречи на Земле-без-людей с вожаками всех птичьих стай Доктор записал себе в книжечку сроки их ежегодных миграций и приблизительное время их пролета мимо острова, а также откуда и куда они будут направляться. Книжку с этими записями он берег пуще глаза. Таким образом, Доктор знал заранее, каких птиц и в какое время ему ждать на Земле-без-людей, и он всегда следил, чтобы к прилету тех или иных стай были приготовлены запасы их самой любимой еды.

Однажды, когда Доктор разбирал большую кипу писем, предназначенных к отправке, Быстрей-Ветра присел отдохнуть в чашку почтовых весов. И вдруг он с ужасом закричал:

— Боже мой. Доктор, я поправился на целую унцию! Теперь я уже никогда не смогу участвовать в соревнованиях по полетам на скорость. Посмотрите, они показывают четыре с половиной унции!



— Не волнуйся, Быстрей-Ветра, — ответил Доктор. — На чашке весов кроме тебя еще лежит гирька весом в унцию. Так что сам ты весишь только три с половиной унции.

— А, — успокоился Быстрей-Ветра, — вот в чем дело! Я никогда не был силен в арифметике. Прямо от сердца отлегло! Слава Богу, я не поправился!

— Послушай-ка, — сказал Доктор, — у нас скопилось много писем, адресованных в Панаму. Куда у нас завтра отправляется почта?

— Точно не помню, — ответил Быстрей-Ветра. — Надо пойти посмотреть на доске объявлений. Мне кажется, что завтра летят золотистые сойки. Точно, — подтвердил он, возвратившись от доски объявлений, — завтра, во вторник, пятнадцатого числа, летят золотистые сойки, если, конечно, погода будет хорошей.

— А куда они летят? — спросил Доктор. — А то моя записная книжка лежит в сейфе.

— Из Дагомеи в Венесуэлу, — проговорил Быстрей-Ветра, прикрывая правой лапкой зевок.

— Отлично, — сказал Джон Дулитл. — Значит, они смогут доставить все эти письма в Панаму. Им не придется делать большой крюк. А что едят золотистые сойки?

— Больше всего они любят желуди, — ответил Быстрей-Ветра.

— Хорошо, — произнес Доктор. — Передай, пожалуйста, чтобы Габ-Габ съездил на остров и попросил диких кабанов набрать парочку мешков желудей. Я хочу, чтобы все птицы, которые для нас работают, могли как следует подкрепиться, прежде чем они отправятся в далекий полет.

Проснувшись на следующее утро, Доктор услышал за окном громкий шум и щебетание и понял, что ночью прилетели золотистые сойки. Он оделся и вышел на веранду. Конечно же, это были они — мириады симпатичных черных с золотом птичек, которые беспрестанно перелетали с места на место, трещали, тарахтели и с огромной скоростью поедали желуди, которые кучами были рассыпаны для них на полу.

Их вожак, старый знакомый Доктора, подошел получить указания и посмотреть, сколько писем им надо будет взять с собой.

После того, как все было обговорено и вожак убедился, что в ближайшие двадцать четыре часа стае не грозят ни дождь, ни ураган, он дал команду, и все птицы разом поднялись в воздух, просвистев прощальные приветствия Главному Почтмейстеру Дулитлу и всем обитателям почтовой конторы.

— Кстати, Доктор, — сказал вожак стаи, на минутку вернувшись назад, — вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Христофор Колумб?

— Ну, конечно, — ответил Доктор. — Он открыл Америку в 1492 году.

— Так вот, я только хотел сказать вам, — заявил вожак, — что если бы не один мой предок, то он не смог бы открыть ее в 1492 году — может быть, немного попозже, но никак не в 1492-ом.

— Неужели! — воскликнул Джон Дулитл. — Расскажи-ка мне поподробней обо всем этом.

Доктор достал свою записную книжку и приготовился записывать.

— Ну, — начал рассказывать вожак соек, — вся история дошла до меня от моей матери, которая слышала ее от своей бабушки, а та узнала о ней от своей прабабушки, и так далее вплоть до того самого нашего предка, который жил в Америке в пятнадцатом веке. В те времена сойки не летали из Америки через Атлантический океан ни летом, ни зимой. С марта по сентябрь они жили на Бермудских островах, а остальное время — в Венесуэле. И когда они перелетали осенью на юг, то останавливались по пути отдохнуть на Багамах. Осенью 1492 года стояла ужасная погода. Без конца бушевали бури и ураганы, и сойки никак не могли отправиться в путь до самой середины октября. Мой предок много лет был вожаком стаи. Но к этому времени он уже состарился, и для перелета в Венесуэлу на его место выбрали более молодого. Новый вожак оказался очень самонадеянным юнцом. Он решил, что раз его выбрали вожаком, то он уже все знает о погоде, навигации и морских перелетах. Вскоре после того, как птицы наконец отправились в полет, к своему великому изумлению, они увидели несколько кораблей, которые направлялись на запад. Это случилось примерно на полпути между Бермудскими и Багамскими островами. Сойки в первый раз видели такие большие корабли — они привыкли только к маленьким каноэ, на которых плавали индейцы. Новый вожак очень испугался и дал приказ свернуть поближе к материку, чтобы их не заметили с больших кораблей. Он был довольно ограниченной птицей и старался держаться подальше от всего, чего не мог понять. Но мой предок не полетел вместе со всеми, а направился прямо к кораблям. Он отсутствовал около двадцати минут, но вскоре догнал стаю и сказал вожаку: «Там, на большом корабле, один храбрый человек попал в беду. Они долго плыли из Европы в поисках материка, и матросы, не зная, что земля совсем близко, взбунтовались против своего капитана. Я много пожил на этом свете и знаю этого храброго мореплавателя. Однажды, когда я летел через море — самый первый раз в моей жизни, — началась буря и я отбился от стаи. Целых три дня шторм мотал меня над океаном и отнес далеко к востоку, к Старому Свету. И когда я от слабости уже едва не падал в воду, я увидел корабль. Мне был необходим отдых. Я был измучен борьбой со штормом и умирал от голода. И я из последних сил подлетел к кораблю и полумертвым свалился на палубу. Матросы хотели поймать меня и посадить в клетку. Но капитан корабля — тот самый мореплаватель, чьей жизни сейчас угрожают взбунтовавшиеся матросы, — накормил меня крошками и, можно сказать, вернул к жизни. А потом, когда погода стала получше, он отпустил меня и я полетел в Венесуэлу. Надо спасти жизнь этому капитану. Мы — сухопутные птицы, и если мы подлетим поближе к кораблям, матросы увидят нас и поймут, что земля уже где-то близко, и тогда они снова будут повиноваться своему капитану».



— Да-да, — проговорил Доктор. — Продолжай, пожалуйста. Я припоминаю, что Колумб упоминал о сухопутных птицах в своем дневнике. Продолжай.

— И вот, — продолжал вожак соек, — вся стая повернула к кораблям, которыми командовал Колумб. Они поспели как раз вовремя. Матросы уже совершенно вышли из повиновения. Они твердили в один голос, что никакой земли здесь нет и быть не может, и грозили убить своего капитана, если он немедленно не повернет обратно в Испанию. Но когда они увидели, как огромная стая сухопутных птиц пролетела над кораблями, причем в юго-западном, а не в западном направлении, то они воспряли духом и поняли, что земля должна находиться где-то поблизости. Так птицы указали им путь на Багамы, и на седьмой день рано утром с криками «Земля! Земля!» команда пала на колени и вознесла благодарственные молитвы небесам. Впереди по курсу у них лежал омываемый лучезарным морем остров Уотлинг, один из самых маленьких Багамских островов. Тут матросы собрались вокруг капитана Христофора Колумба, которого еще совсем недавно они собирались убить, и прокричали «ура!» в его честь, провозгласив его величайшим мореплавателем мира, что, между прочим, вполне соответствовало действительности. Но сам Колумб так никогда и не узнал, что та беспомощная птичка, которая упала когда-то на палубу его корабля, указала ему самый короткий путь к материку Нового Света. Вот видите, Доктор, — закончил свою историю вожак соек, торопясь лететь за своей стаей, — если бы не мой предок, то Колумбу пришлось поворачивать назад, иначе бы его убили, и Америка была бы открыта много позже. До свидания! Мне уже пора. Спасибо за желуди!

ГЛАВА 4

МАЯК НА МЫСЕ СТИВЕНА

НА побережье Западной Африки примерно в двадцати милях к северо-западу от Фантиппо, был мыс, выдававшийся далеко в море, на котором стоял маяк, который назывался маяк мыса Стивена. Правительство страны, на чьей территории находился маяк, тщательно следило, чтобы он всегда горел и все корабли могли видеть огонь издалека и определять по нему свое местоположение. Эта часть побережья была очень опасной для навигации. Мыс Стивена окружали всевозможные скалы и отмели, и если бы ночью огонь маяка погас, то все корабли, находящиеся в этой части моря, сильно рисковали потерпеть крушение.



Однажды вечером, вскоре после того, как золотистые сойки улетели на запад, Доктор сидел у окна в своей конторе и писал письма при свете свечи. Было уже поздно, и все звери давно спали крепким сном. Вдруг Доктор услышал вдалеке какой-то странный звук, который донесся через открытое окно. Он отложил перо и прислушался.

Это был крик какой-то морской птицы, летевшей далеко в открытом море. Доктор знал, что морские птицы обычно не кричат в полете, если только они не летят большой стаей. А здесь, похоже, кричала одинокая птица.

Доктор высунул голову в окно и огляделся. Ночь была черной, как сапожная вакса, и он ничего не смог увидеть, тем более что его глаза не сразу привыкли к темноте после света свечи. Загадочный крик повторялся снова и снова и звучал, как призыв о помощи. Доктор не знал, что ему делать, но тут ему стало казаться, что крики приближаются. Тогда, схватив свою шляпу, он выбежал на веранду и закричал в темноту: «Кто там? Что случилось?» Никто ему не ответил, но почти сразу же большая чайка опустилась на перила рядом с ним, чуть не погасив его свечу мощным взмахом крыльев.

— Доктор, — задыхаясь проговорила чайка, — погас огонь на маяке мыса Стивена. Не знаю, как это могло случиться. Раньше он все время горел. Мы всегда ориентировались по нему, когда возвращались ночью с моря. Ночь сегодня черней чернил. Как бы какой-нибудь корабль не налетел на скалы возле мыса. Я подумала, что надо бы предупредить вас.

— Боже мой! — воскликнул Доктор. — Что же могло случиться на маяке? Ведь там живет смотритель, который должен следить за огнем. А вечером сегодня свет горел?

— Не знаю, что было вечером, — ответила чайка. — Я целый день ловила селедку там, к северу, — сейчас ведь самый сезон — и вернулась только ночью. Из-за того, что маяк не горел, я заблудилась и залетела гораздо южней, чем мне нужно. Сообразив это, я повернула назад, но старалась держаться как можно ближе к берегу. На маяке мыса Стивена было совершенно темно, и я сама могла бы врезаться в скалы, если бы не летела очень осторожно.

— Как это далеко отсюда? — спросил Джон Дулитл.

— По суше будет миль двадцать пять, — ответила чайка, — но по морю примерно вдвое меньше.

— Хорошо, — сказал Доктор, поспешно надевая пальто. — Подожди минутку, я только разбужу Даб-Даб.

Доктор поспешил на кухню и разбудил несчастную домоправительницу, которая крепко спала возле кухонной плиты.

— Даб-Даб, проснись! — проговорил доктор, тряся ее за плечо. — Огонь на маяке мыса Стивена погас!

— Что такое? — спросила Даб-Даб, приоткрыв заспанные глаза. — В плите огонь погас?

— Да нет, на маяке мыса Стивена, — нетерпеливо ответил Доктор. — Только что прилетела чайка и рассказала мне об этом. Все корабли в страшной опасности! Да проснись же ты, ради всего святого!

Наконец бедная Даб-Даб совсем проснулась и поняла, в чем дело. Через секунду она уже была на ногах и готова к действию.

— Я знаю, где это, Доктор. Я полечу прямо туда. Нет, чайка может меня не провожать. Лучше пусть она показывает дорогу вам. Сейчас же следуйте за мной на каноэ. Если мне удастся что-нибудь узнать, то я встречу вас на полдороге. А если нет — буду ждать вас у башни маяка. Слава Богу, хоть ночь сегодня спокойная — жаль только, что очень темная!

Взмахнув крыльями, Даб-Даб вылетела через открытое окно и исчезла в темноте, в то время, как Доктор схватил свой маленький саквояж и, крикнув чайке, чтобы она летела за ним, побежал на другой конец плавучего домика, отвязал каноэ и прыгнул в него. Он оттолкнулся веслом от своей конторы, обогнул Землю-без-людей и стал грести изо всех своих сил в открытое море в направлении мыса Стивена. Где-то на полпути Даб-Даб уже встретила каноэ Доктора — хотя как она смогла найти его в этом кромешном мраке, руководствуясь только звуками шлепающих весел, знает один Господь всемогущий.

— Доктор, — сказала она, — если смотритель маяка и на месте, то он или болен, или с ним что-то случилось. Я стучала во все окна, но никто мне не ответил.

— Ах ты, Боже мой! — пробормотал доктор, продолжая энергично грести. — Что же там могло произойти?

— Это еще не самая плохая новость, Доктор, — добавила Даб-Даб. — С другой стороны мыса — отсюда это нельзя увидеть — я разглядела ходовые огни большого корабля, который движется на юго-запад и идет прямо на скалы. Они не видят маяка знают, в какой они опасности.

— Силы небесные? — простонал Доктор и едва не сломал весло, с силой оттолкнув воду за кормой.

— Как далеко от скал находится корабль сейчас? — спросила чайка.

— Около мили, я думаю, — ответила Даб-Даб. — Но судя по высоте мачтовых огней, это большой корабль и он очень скоро окажется у самых скал.

— Гребите прямо, Доктор, — сказала чайка. — Я слетаю за парочкой моих друзей.

Чайка расправила крылья и полетела к берегу, издавая те же самые крики, которые Доктор слышал из окна плавучей почты.

Джон Дулитл понятия не имел, что она собиралась сделать. Да и сама чайка совсем не была уверена, что ей удастся поспеть вовремя и выполнить свой план. Но тут она с радостью услышала, как на ее призывы кто-то откликнулся у черных береговых скал. И вскоре уже сотни чаек кружили вокруг нее в темноте.

Спустя мгновение они уже все летели к большому кораблю, который, ничего не подозревая, спокойно шел прямо на скалы навстречу верной гибели. Подлетев к мостику, где рулевой стоял у штурвала и поглядывал на компас, качавшийся перед ним в тусклом свете маленького фонаря, чайки стали бросаться прямо в лицо рулевого, закрывая от него стекло компаса и всячески мешая управлять кораблем. Рулевой начал громко звать на помощь, и прибежавшие на его крики офицеры и матросы принялись отгонять назойливых птиц прочь. Но это было не так-то просто.

А тем временем Доктор в своем каноэ достиг оконечности мыса Стивена и, выпрыгнув на берег, взобрался по скалам туда, где огромная башня маяка возвышалась над черным морем. Пробираясь на ощупь, он нашел дверь и застучал что было сил. Но ему никто не ответил, а Даб-Даб хриплым шепотом сказала ему на ухо, что огни корабля еще приблизились — меньше чем полмили теперь отделяли его от скал.

Доктор разбежался и всем телом бросился на дверь. Но петли и замок были рассчитаны на то, чтобы выдержать тяжелые удары морских волн — они даже не дрогнули, как будто Доктор был невесомым, словно муха.

Тогда Доктор с яростным криком схватил огромный валун, размером с хороший арбуз, и ударил изо всех сил по висячему замку. Дверь с треском распахнулась, и Доктор вбежал внутрь башни.

А на корабле матросы все еще отбивались от настырных чаек. Капитан, видя, что рулевой не может удержать курс, приказал на время остановить корабль и приготовить водяные шланги. Мощные потоки воды обрушились на чаек, которые вились возле рулевого, и они уже не могли приблизиться к нему. Корабль снова устремился вперед по направлению к мысу.

В башне маяка было еще темней, чем снаружи. Вытянув перед собой руки, Доктор поспешно шагнул вперед и сразу же споткнулся о тело человека, лежащего прямо возле двери. Даже не остановившись посмотреть, что с ним случилось, Доктор перешагнул через тело и на ощупь устремился наверх по винтовой лестнице к прожектору маяка.

Тем временем Даб-Даб оставалась внизу у дверей и смотрела на мачтовые огни корабля, который после недолгой остановки снова двигался в сторону скал. Даб-Даб надеялась, что вот-вот загорится яркий огонь маяка и моряки увидят, в какой они страшной опасности. Но вместо этого она услышала отчаянный голос Доктора, который кричал ей с верхней ступеньки лестницы:

— Даб-Даб! Даб-Даб! Я не могу его зажечь! Мы забыли взять спички!

— А где же ваши спички, Доктор? — отозвалась Даб-Даб. — Вы же всегда носили их в кармане пальто!

— Я оставил их рядом с моей трубкой на справочном столе, — донесся из темноты голос Доктора. — Но ведь на маяке должны быть спички! Надо их срочно найти!

— А вдруг мы не найдем их? — испугалась Даб-Даб. — Здесь темнотища такая, что хоть глаз выколи. А корабль подходит все ближе!

— Посмотри в карманах у смотрителя маяка! — прокричал Джон Дулитл. — Скорее!

В одну секунду Даб-Даб вывернула карманы человека, который неподвижно лежал на полу.

— Ну, надо же, как не везет! — пробормотал Джон Дулитл.

Мертвая тишина повисла в башне, пока Доктор и Даб-Даб на разных концах лестницы мрачно думали, что теперь большой корабль разобьется только потому, что у них не оказалось спичек. Но вдруг в неподвижной темноте они услышали где-то поблизости тихое, ласковое щебетание.

— Даб-Даб! — радостно закричал Доктор. — Ты слышала? Это же канарейка! Она наверняка живет в клетке где-нибудь на кухне!

В следующее мгновение он уже с грохотом мчался вниз по лестнице.

— Идем? — кричал он. — Мы должны найти кухню! Канарейка должна знать, где лежат спички. Ищи кухню!

Держась за стены, они на ощупь пробирались в темноте и вскоре наткнулись на низенькую дверь, толкнув которую, оба скатились вниз по коротенькой лестнице, ведущей на кухню. Это была маленькая полуподвальная комнатка, что-то вроде погреба, вырубленного в скале. Если там когда-то и горел свет, то к этому времени он уже давно погас, потому что темнота внутри была такая же непроницаемая, как и везде. Но едва они открыли дверь, как птичий щебет стал слышен гораздо громче.

— Скажи-ка мне, только побыстрей, — заговорил Джон Дулитл на языке канареек, — где у вас тут лежат спички?

— Ну, наконец-то кто-то пришел, — раздался тихий, вежливый голосок из темноты. — Не будете ли вы так любезны накинуть покрывало на мою клетку? Здесь ужасные сквозняки и я не могу уснуть. Почему-то никто не приходил ко мне с полудня вчерашнего дня. Ума не приложу, что уснуть. Почему-то никто не приходил ко мне с полудня вчерашнего дня. Ума не приложу, что могло случиться со смотрителем. Он всегда накрывает мою клетку, когда заходит солнце. Но сегодня он про меня забыл, и мне приходится все время петь. Вы легко найдете мое покрывало на…

— Спички! Спички! Где лежат спички? — заверещала Даб-Даб. — Маяк погас и корабль сейчас врежется в скалу! Где хранятся спички?

— На камине, рядом с коробкой перца, — ответила канарейка. — Подойдите к моей клетке и поищите наверху, слева от нее.

Доктор одним прыжком пересек комнату, свалив при этом стул, и нащупал противоположную стену. Его рука почувствовала угол каменной полки, и тут же Даб-Даб издала глубокий вздох облегчения, услышав жизнерадостное погромыхивание спичечного коробка.

— А на столе еще есть свечка, там, сзади вас, — сказала канарейка, когда пламя от спички тускло осветило кухню.



Трясущимися руками Доктор зажег свечу, и прикрыв пламя ладонями, выбежал из комнаты.

— Наконец-то! — бормотал он, взбегая по лестнице. — Будем надеяться, что еще не поздно!

У дверей кухни ему навстречу метнулась чайка.

— Доктор, — закричала она, — мы задержали корабль, насколько могли! Но глупые матросы, не понимая, что мы хотим спасти их, стали поливать нас из брандспойтов, и нам пришлось отступить. Корабль уже совсем близко!

Не говоря ни слова, Доктор бежал вверх по ступенькам винтовой лестнице. Он бежал так быстро, что у него закружилась голова и стали подгибаться ноги. Добежав до верхней комнаты, где стоял огромный стеклянный прожектор, он поставил свечу на стол и, запалив сразу две спички, с двух сторон зажег толстый фитиль.

В это время Даб-Даб уже выбралась наружу и со страхом смотрела на приближающийся корабль. Он был в какой-нибудь сотне ярдов от скалистого берега, когда мощный луч света из башни маяка внезапно осветил море! Тут же раздался крик впередсмотрящего, послышались команды капитана, засвистели дудки, зазвенели колокола — огромный корабль в последний момент успел повернуть нос в сторону моря и, скрипя снастями, проплыл мимо.

ГЛАВА 5

ЧАЙКИ И КОРАБЛИ

ПЕРВЫЕ лучи утреннего солнца, пробивавшиеся через окошко маяка, застали Доктора в хлопотах над бедным смотрителем, который все еще лежал без сознания у подножия лестницы.

— Он приходит в себя, — проговорила Даб-Даб. — Видите, у него начинают дрожать ресницы.

— Принеси-ка мне еще чистой воды из кухни, — сказал Доктор, промывая большущую шишку на голове смотрителя.

Наконец смотритель широко открыл глаза и уставился на Доктора.

— Кто? Что?.. — невразумительно пробормотал он. — Огонь? Я должен зажечь огонь! Я должен зажечь огонь! — он сделал слабую попытку приподняться.

— Все в порядке, — сказал Доктор. — Огонь был зажжен. А сейчас уже утро. Вот, выпейте-ка это — вам станет полегче.

И Доктор поднес к его губам лекарство, которое он вынул из своего черного саквояжа. Через некоторое время смотритель почувствовал себя способным встать на ноги и с помощью Доктора добрался до кухни, где Джон Дулитл и Даб-Даб осторожно усадили его в кресло, разожгли печку и приготовили завтрак.

— Не знаю, как вас благодарить, незнакомец, — сказал смотритель. — Обычно мы работаем вдвоем, я и мой напарник Фред. Но вчера утром я отпустил Фреда половить устриц и остался один. Где-то около полудня я поменял фитили в прожекторе и, когда спускался вниз, оступился на лестнице и упал. Я, должно быть, ударился головой о каменную стену, потому что сразу потерял сознание, и не знаю, сколько пролежал там, пока вы не нашли меня.

— Ну, все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Доктор. — Выпейте лучше кофе — вы, наверное, умираете с голоду.



И он подал смотрителю большую дымящуюся чашку.

Около десяти часов утра на маленьком баркасе вернулся Фред. Он, как и первый смотритель (который к тому времени уже почти оправился от удара), был родом из Лондона и служил в свое время моряком. Его ужасно встревожило, что несчастный случай произошел как раз тогда, когда он без уважительных причин отлучился с вахты.

Оба смотрителя оказались очень симпатичными людьми. Им не слишком весело жилось на этом одиноком маяке, и они были очень рады обществу Доктора. Они провели его по всем помещениям маяка и с гордостью показали свой маленький садик у подножья башни, в котором росли помидоры и настурции. Раз в году у них был отпуск, и тогда специальный корабль приходил за ними к самому мысу Стивена и увозил их на шесть недель в Англию. А вместо них оставалась другая пара смотрителей, которые работали на маяке, пока они отдыхали.

Смотрители все спрашивали у Доктора, как дела в их любимом Лондоне. Но Дулитлу пришлось признаться, что и сам он давно не бывал там. В этот момент на кухню, где они разговаривали, залетел Чипсайд, который с самого утра нигде не мог найти Доктора. Воробей ужасно обрадовался, когда узнал, что оба смотрителя были из лондонских кокни. Используя Доктора в качестве переводчика, он рассказал им все последние сплетни про Уэппинг, Лаймхауз, Вест-Индские доки, верфи и даже про движение кораблей по Темзе.

Когда Доктор начал объясняться с Чипсайдом при помощи чириканья, оба смотрителя сперва подумали, что он определенно рехнулся. Но услышав от воробья вполне разумные ответы на свои вопросы, они увидели, что здесь нет никакого подвоха.

Чипсайд потом говорил, что физиономии этих двух моряков из Лондона были самым приятным из всего, что он видел с тех пор, как прилетел в Африку. И теперь он в свободное время частенько заглядывал на маяк повидать своих новых друзей. Он, конечно, не мог с ними поговорить, потому что ни один из них не знал воробьиного языка, а, тем более, — воробьиного кокни. Но Чипсайд все равно любил проводить время в их обществе.

— После всех этих местных олухов-язычников, — говорил он, — приятно посмотреть на лицо добропорядочного христианина. Вы бы только послушали, как Фред поет «Посади ж ты травку на мою могилку»!

Смотрители маяка очень огорчились, когда Доктор сказал, что ему пора домой. Они не отпускали его до тех пор, пока он не пообещал, что приедет с ними пообедать в следующее воскресенье. На прощанье они подарили Доктору целую гору красных помидоров и изящный букет настурций, и Доктор вместе с Даб-Даб и Чипсайдом уселись в каноэ и поплыли в сторону Фантиппо, а смотрители долго махали им вслед со ступенек башни.

Они проплыли еще совсем немного, когда над каноэ появилась та чайка, которая принесла известие о погасшем маяке.

— Все в порядке, Доктор? — поинтересовалась она, выписывая изящные круги вокруг каноэ.

— Да, — ответил Джон Дулитл, уплетая помидор. — Смотритель упал со ступенек и расшиб голову. Но скоро он уже совсем поправится. Хотя, если бы не канарейка, которая сказала нам, где лежат спички, и не ты, которая задержала корабль, дело могло кончиться очень плохо.



Доктор бросил за борт кожицу от помидора, и чайка ловко подхватила ее на лету, прежде чем она упала в воду.

— Хорошо, что мы поспели вовремя, — сказала птица.

— Скажи, — спросил Доктор, задумчиво наблюдая, как чайка зависает над волнами и кружит вокруг его маленькой лодки, — что заставило тебя прилететь ко мне и поднять тревогу? Ведь обычно чайки не слишком беспокоятся о том, что может случиться с людьми и их кораблями — разве нет?

— Вы ошибаетесь. Доктор, — ответила чайка, с невероятным изяществом поймав на лету вторую кожицу от помидора. — И корабли, и люди на них для нас совсем не безразличны — хотя здесь, на юге, это не так важно. А вот на севере, если бы не корабли, то нам, чайкам, было бы почти нечем прокормиться зимой. Когда наступают холода, в море становится совсем мало рыбы и другой еды. Иногда, чтобы не умереть с голоду, нам приходится даже подниматься вверх по рекам в большие города и жить на искусственных водоемах в парках, где держат разных экзотических водоплавающих птиц. В парки приходят люди и бросают птицам печенье. Но мы успеваем перехватить это печенье на лету, прежде чем оно упадет в воду. Вот так, — и чайка, сделав молниеносный пируэт, поймала еще один кусочек помидора.

— Но ты начала говорить про корабли, — напомнил Доктор.

— Да, — продолжала чайка не очень членораздельно, потому что рот у нее был набит кожурой от помидора, — мы считаем, что около кораблей зимой можно еще лучше прокормиться. Понимаете, в общем-то это не очень хорошо — отнимать всю еду у водоплавающих в парках. Мы обычно этим и не занимаемся без крайней необходимости. Как правило, на зиму мы пристраиваемся сопровождать корабли. Вот, помню, два года назад я и мой кузен целый год обретались при кораблях и питались остатками еды, которые стюарды выбрасывали за борт. И чем хуже была погода, тем больше еды нам доставалось, потому что во время качки пассажиры почти ничего не едят и все достается нам. Так что мы с кузеном приписались, как говорится, к компании Трансатлантик Пэкетлайн, чьи корабли курсируют между Глазго и Филадельфией, и путешествовали себе туда и обратно через океан. Правда, потом мы перебрались на маршрут Тилбери — Бостон, компании Биннакль.

— А почему? — спросил Доктор.

— Мы узнали, что там лучше кормят пассажиров. Они бросали нам за борт остатки печенья от завтрака и полдника, целые бутерброды после ужина, не говоря уже о трехразовой горячей пище — словом, откармливали нас, как бойцовых петухов. Мы чуть было не решили всю жизнь пролетать за кораблями. Это шикарная жизнь — ничего не надо делать, только ешь до отвала. И поэтому, Доктор, чайкам совсем не безразличны люди и корабли, очень даже не безразличны! И я бы ни за что не хотела, чтобы что-нибудь случилось с кораблем — особенно с пассажирским.

— Хм! Это очень интересно, — пробормотал Доктор. — А ты много видела несчастных случаев — ну, когда корабли попадали в беду?

— Сколько угодно, — ответила чайка — штормы, ночные столкновения, туманы, когда корабли теряют курс, и все такое. Насмотрелась я на эти несчастные случаи!

Доктор поднял голову от весел.

— Ага! — воскликнул он. — Мы уже почти приплыли на нашу почту. А вот и Тяни-Толкай звонит в колокол — зовет на обед. Мы как раз вовремя. Я чувствую запах печенки и сала — эти помидоры будут очень кстати! Не хочешь ли присоединиться к нам? — спросил он чайку. — Я бы хотел еще послушать твои рассказы о кораблях. Ты навела меня на одну весьма интересную мысль.

— Спасибо, — ответила чайка. — Вы очень добры. Я действительно не прочь поклевать что-нибудь. Это будет в первый раз, когда я буду есть не при корабле; а на корабле.

Каноэ причалило, и путешественники уселись обедать за кухонным столом.



— Вот ты тут говорила о туманах, — сказал Доктор, как только все расселись по местам. — А что ты сама делаешь в такую погоду — я имею в виду, что ведь ты видишь в тумане не лучше чем моряки, не так ли?

— Это правда, — ответила чайка. — Мы видим в тумане не лучше их. Но — Боже мой! — если бы мы были такими же беспомощными в тумане, как моряки, мы бы постоянно сбивались с пути. Когда мы летим куда-нибудь и попадаем в туман, мы просто поднимаемся над туманом, туда, где тумана нет, и с легкостью находим дорогу.

— Понятно, — сказал Доктор. — А что вы делаете, когда начинается шторм?

— Ну, конечно, в шторм — в настоящий шторм — даже морские птицы не могут лететь куда им хочется. Мы, чайки, никогда не летим против ветра, если он действительно очень сильный. Буревестники иногда делают так, но мы — нет. Это отнимает слишком много сил. Мы, правда, всегда можем опуститься на воду и немного поплавать для отдыха, но все равно это очень опасная игра. В сильный шторм мы отдаемся на волю ветра — просто летим, куда он нас несет, а когда ветер стихает, возвращаемся обратно и летим, куда нам надо.

— Но шторм может затянуться, и вы потеряете очень много времени, — сказал Доктор.

— Верно, — ответила чайка, — при этом теряешь время. Но дело в том, что мы очень редко даем шторму застать нас врасплох.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Джон Дулитл.

— Мы обычно знаем, где может начаться шторм, и обходим стороной это место. Ни одна опытная морская птица не сунет свой клюв туда, где начинается сильный шторм.

— Но как же вы узнаете, где он может начаться?

— Мы, птицы, — ответила чайка, — имеем перед людьми два очень больших преимущества, которые позволяют нам заранее определять, где может начаться шторм, — это наше прекрасное зрение и наш опыт. Мы, например, можем подняться высоко над морем и увидеть все, что делается вокруг на расстоянии пятидесяти-шестидесяти миль. И если с какой-нибудь стороны надвигается шторм, мы можем всегда повернуть в другую сторону и улететь от него. Мы ведь летаем быстрее, чем любой шторм. И потом есть еще одно важное обстоятельство: у нас гораздо больше опыта, чем у моряков. Моряки, эти несчастные тупицы, думают, что они знают о море все — потому что, якобы, всю жизнь проводят на воде. Но, поверьте, они знают так мало? Половину своего времени они сидят в каютах, часть времени — на берегу, а сколько времени они просто спят? И даже когда они выходят на палубу, разве они смотрят на море? Они занимаются своими канатами, швабрами и ведрами…

— Я думаю, они и так достаточно устают от моря, бедняги? — пробормотал Доктор.

— Возможно. Но, в конце концов, если ты хочешь стать хорошим моряком, то что для тебя может быть важнее, чем море, и что еще ты должен непрестанно изучать? И вот мы, морские птицы, изучаем море всю нашу жизнь. Днем и ночью, весной и летом, осенью и зимой мы непрерывно всматриваемся в него. И что же в результате? — спросила чайка, беря новый кусочек тоста из плетеной корзинки, которую ей пододвинула Даб-Даб. — В результате мы знаем море. Можете закрыть меня в маленьком ящике без окошек и вывезти на середину любого океана — когда вы выпустите меня наружу, я не только скажу вам, какой это океан, но и с точностью до мили определю, в какой его части мы находимся. Мне только нужно будет знать точную дату.

— Потрясающе? — воскликнул Доктор. — Как же вы это делаете?

— Мы смотрим, какого цвета море, какие рыбы и морские животные обитают в нем, как рябь ложится на воду и какой формы волны, как оно пахнет, какого оно вкуса, насколько оно соленое и еще на сотни других признаков. Хотя в большинстве случаев — не всегда, но очень часто — я могла бы определить, где мы находимся, и с закрытыми глазами, только по тому, как ветер обдувает мои перья.

— Не может быть! — воскликнул Доктор.

— Вот в этом-то и есть самое слабое место моряков, Доктор. Они не знают ветры так, как должны были бы знать. Они еще могут худо-бедно отличить северо-восточный ветер от западного и слабый от сильного. Но это, в общем-то, все. А если бы они, подобно нам, провели большую часть жизни среди морских ветров, используя их потоки для того, чтобы подняться вверх, соскользнуть вниз или просто держаться в воздухе, они бы могли понять, что ветры можно различать не только по направлению и силе. То, как высоко или низко над морем они дуют, как часто они ослабевают или набирают силу, может рассказать очень о многом тому, кто знает эту науку.

ГЛАВА 6

БЮРО ПРЕДСКАЗАНИЯ ПОГОДЫ

ПОСЛЕ обеда Доктор придвинул кресло к печке и зажег свою трубку.



— Твои рассказы о морях, ветрах и штормах, — сказал он чайке, — навели меня на мысль, не открыть ли нам при нашей почтовой конторе бюро предсказания погоды? Ведь многие птицы, которые так помогли мне в организации почтовой службы, могут быть прекрасными предсказателями погоды.

— А что это такое — бюро предсказания погоды? — спросил Джип, который сметал крошки со стола, чтобы потом разбросать их для птиц по палубе плавучей конторы.

— Бюро предсказания погоды, — ответил Доктор, — это очень нужное учреждение, — особенно для моряков и фермеров. Это такая организация, которая может предсказать, какая будет погода.

— А как же это делается? — спросил Габ-Габ.

— Это довольно трудное дело, — сказал Доктор, — и пока еще оно не слишком хорошо получается. Очень часто предсказания бывают ошибочными. А делаются предсказания погоды с помощью всяческих приборов — термометров, барометров, гигрометров, измерителей силы ветра и многого чего еще. До сих пор большинство таких бюро не могли похвастаться особыми успехами. Но я думаю, что с помощью наших птиц мы сможем добиться гораздо лучших результатов. Птицы почти никогда не ошибаются в предсказании погоды.

— Ну, а для какой части света вы хотите предсказывать погоду, Доктор? — спросила чайка.

— Если только для Фантиппо или западной Африки, то это легче легкого. Здесь нечего предсказывать, кроме торнадо.[4]Торнадо — смерч, проносящийся над сушей. А все остальное время года — просто стоит невыносимая жара и больше ничего. Но если вы хотите предсказывать погоду для Магелланова пролива или для Новой Земли, где в любой момент можно ждать чего угодно, то это уже совсем другое дело. А уж предсказывать погоду для Англии — себе дороже. Лично у меня такое впечатление, что погода там сама не знает, какой она собирается быть в следующую минуту.

— Кому это тут не нравится английская погода? — вмешался Чипсайд, уже готовый начать драку. — Если всякие тут будут задирать свой длинный нос перед Англией… А здесь что — лучше? По-моему, это не климат, а турецкие бани. В Англии, по крайней мере, есть разнообразие, и мы любим это разнообразие. Поэтому у всех англичан такие приятные красные и обветренные лица. А здесь эти зачуханные туземцы аж почернели от своего хорошего климата!

— Мне бы хотелось, — сказал Доктор, — чтобы мы могли предсказывать погоду для всех частей света. Собственно, почему бы и нет? Наша контора и ее заграничные отделения находятся в постоянном контакте с птицами, которые бывают во всех уголках мира. Мы могли бы очень помочь развитию фермерства и сельского хозяйства на всей планете. Но особенно меня интересуют предсказания погоды для моряков.

— Да, — сказала чайка, — от меня было бы мало толку в предсказании погоды на суше. Но если речь идет о морской погоде, то я знаю одну птицу, которая может рассказать об этом столько, что вам и не снилось.

— Вот как? — удивился Доктор. — И что же это за птица?

— Мы зовем ее Одноглазый, — ответила чайка. — Это старый, очень старый альбатрос. Никто даже точно не знает, сколько ему лет. Он потерял один глаз, сцепившись из-за камбалы с морским орлом. Любая морская птица скажет вам, что это самый лучший предсказатель погоды, какой только жил на земле. Никто еще не слышал, чтобы он хоть раз ошибся.

— Правда? — спросил Доктор. — Я бы очень хотел с ним познакомиться.

— Я приведу его к вам, — сказала чайка. — Он живет недалеко отсюда — на скале неподалеку от побережья Анголы. Он поселился там, потому что на этой скале полно моллюсков, а он уже слишком стар и слаб, чтобы ловить рыбу. Теперь, после всех путешествий и приключений его бурной молодости, у него довольно скучная жизнь. Он будет очень польщен, что вам понадобилась его помощь. Я сейчас же полечу к нему и расскажу о ваших планах.

— Это было бы прекрасно, — сказал Доктор. — Я думаю, что твой друг нам может очень пригодиться.

И чайка, поблагодарив Доктора и Даб-Даб за превосходный обед и захватив с собой парочку почтовых открыток, адресованных в Анголу, отправилась к одноглазому альбатросу.

Ближе к вечеру она вернулась, и с ней прилетел великий Одноглазый, самый старый среди птиц-предсказателей погоды. Позже Доктор говорил, что ни одна из птиц так не напоминала ему старого моряка. У Одноглазого была неторопливая походка вразвалочку, как у заправского морского волка, от него так же пахло рыбой и морем и, заговаривая о погоде, он так же хитро поглядывал на небо своим единственным глазом.

Старый альбатрос согласился, что идея Доктора насчет бюро прогнозов погоды вполне осуществима и что с помощью птиц эти прогнозы можно сделать гораздо более точными, чем они были до сих пор. Затем, на протяжении полутора часов он читал Доктору лекцию о всевозможных ветрах и их свойствах, а Джон Дулитл записывал каждое его слово в свою записную книжку.

Оказалось, что перемена погоды почти всегда зависит от смены направления ветра. Если, например, вы знаете, что около пяти часов пополудни в четверг над островами Ла-Манша идет дождь и при этом дует северо-восточный ветер, то вы можете быть совершенно уверены, что этот дождь достигнет берегов Англии не позже, чем к вечеру того же дня.

После этого Доктор написал всем почтмейстерам заграничных отделений, чтобы те условились со всеми вожаками стай о точных датах, когда птицы будут начинать свои ежегодные перелеты — не просто во вторую неделю ноября или что-нибудь в этом роде, а такого-то числа и в такой-то час. Тогда, зная, с какой скоростью летит каждый вид птиц, Доктор смог бы вычислить с точностью почти до минуты, когда они прибудут на место назначения. И если они опоздают, тогда ему будет ясно, что их задержала в пути плохая погода или же что они отложили вылет до тех пор, пока не уляжется шторм.

Доктор, чайка, Одноглазый, Даб-Даб, Чипсайд, Быстрей-Ветра и Гу-Гу, отличающийся математическими способностями, почти всю ночь обсуждали, что надо предусмотреть и продумать для того, чтобы организовать надежную службу прогнозов. И несколько недель спустя на дверях почтовой конторы доктора рядом с доской, где отмечались прибывающая и убывающая почта, появилась еще одна доска объявлений. На ней было написано «Прогноз погоды», а выглядели эти прогнозы примерно так:

«Зеленые журавли с Сандвичевых островов прибыли на мыс Горн с опозданием на один день, три часа и девять минут. Направление ветра: юго-юго-восток. Штормовую погоду следует ожидать вдоль западного побережья Чили. Незначительные штормы возможны также в Антарктическом море».

Между тем, сухопутные птицы и, в первую очередь, те, что питаются ягодами, регулярно и с большой точностью сообщали Доктору, какую погоду следует ожидать в их стране. И Джон Дулитл стал рассылать во все концы света информацию для фермеров, сообщая, что предстоит им в текущем году — морозная зима, дождливая весна или засушливое лето, — и это, конечно, очень помогало им в ведении хозяйства.

Кроме того, жители Фантиппо, которые раньше из-за штормов боялись выходить далеко в открытое море, теперь, когда у них появилась хорошая служба предсказания погоды, начали строить большие корабли вместо своих маленьких ненадежных каноэ и плавать вдоль всего западного побережья Африки. Они стали тем, что называется «торговой нацией». Их торговые суда заходили в страны к северу и к югу от Фантиппо и даже заплывали в Индийский океан, огибая мыс Доброй Надежды.

Королевство Фантиппо стало еще богаче и влиятельней, чем прежде, и король Коко пожаловал международной почтовой службе большую сумму денег, которую Доктор употребил на то, чтобы расширить свою плавучую контору и сделать ее более комфортабельной.

Вскоре Бюро прогнозов погоды на Земле-без-людей стало известно далеко за пределами королевства. Английские фермеры, которые получали от Доктора такие точные прогнозы, отправились в Лондон и сообщили правительству, что государственные службы предсказания погоды никуда не годятся, тогда как некий доктор Джон Дулитл откуда-то из Африки регулярно присылает им гораздо более надежные предсказания.

В правительстве это сообщение вызвало всеобщее замешательство, и Королевской Метеоролог был послан в Фантиппо, чтобы на месте разобраться, как же все это удается Доктору.



В одно прекрасное утро Джон Дулитл увидел, как какой-то пожилой седовласый джентльмен внимательно высматривает все на почте, тщательно изучает доски объявлений и пытается что-то разузнать. Но Королевский Метеоролог так и не уразумел, в чем тут дело, и, вернувшись в Англию, доложил правительству:

«У него нет никаких современных технических средств. Он просто шарлатан. Все его оборудование состоит из старой баржи и стайки грязных птиц, которые летают вокруг».

ГЛАВА 7

УРОКИ ПО ПОЧТЕ

В СВОЕЙ знаменитой речи перед вожаками птиц Джон Дулитл не зря говорил, что основную задачу своей почтовой службы он видит в просветительской деятельности среди животных — деятельность эта расширялась с каждым днем. Как Доктор и предсказывал Быстрей-Ветра, едва только птицы и звери увидели, насколько почта полезна для них, они стали пользоваться ею все чаще и чаще. И, как предсказывал Быстрей-Ветра Доктору, большинство своих писем они направляли именно ему.



Вскоре бедный Доктор был с головой завален письмами, в которых у него просили медицинских советов. Эскимосские упряжные собаки из-за Полярного круга спрашивали, что им делать, чтобы у них не выпадала шерсть — ведь только шерсть защищала их от арктических ветров и морозов. И Джон Дулитл всю субботу и воскресенье ставил на Джипе всевозможные эксперименты с лосьонами, пытаясь найти подходящее средство. Джип проявил завидное терпение, зная, что Доктор проделывает на нем свои опыты ради его собратьев собак. Он даже ни разу не принимался ворчать, хотя и сказал Даб-Даб, что, после того, как Доктор перепробовал на нем все свои масла для волос, он чувствует себя, как ходячая аптека. Он только жаловался, что все эти эксперименты напрочь отбили у него нюх на целые две недели.

Помимо просьб о медицинской помощи, Доктор получал еще тысячи писем со всех концов света с вопросами, чем кормить детенышей, какие материалы использовать для строительства гнезд и все в таком роде. В своем стремлении к просвещению звери задавали иной раз самые невероятные вопросы, какие только можно придумать, причем на некоторые из них ни Доктор, ни кто-либо еще не мог бы найти удовлетворительного ответа: где делаются звезды? Почему прилив приходит и уходит — и нельзя ли его остановить?

И тогда, чтобы как-то справиться с этим огромным количеством вопросов, Джон Дулитл, впервые за всю историю, организовал заочные курсы обучения для животных.

Он заказал множество брошюр с такими названиями: «Это должен знать каждый молодой кролик», «Уход за лапами в морозную погоду» и тому подобное и тысячами рассылал их по почте.

А затем, поскольку к нему приходило много писем с просьбой рассказать о хороших манерах, он написал «Книгу этикета для зверей». Эта книга очень популярна и в наши дни, хотя, конечно, сейчас она давно уже стала библиографической редкостью. Но когда Доктор ее только написал, она была напечатана в пятидесяти тысячах экземплярах и разослана по почте за одну неделю. Примерно в то же время он написал и распространил другую очень известную книгу, которая называлась «Одноактные пьесы для пингвинов».

Но, увы! Рассылка всех этих книг и брошюр не только не сократила количество писем, приходящих на имя Доктора, но, напротив, увеличила его в сотни раз.

Вот, например, какое письмо он получил от одной юной свинки из Патагонии:

«Дорогой Доктор!

Я прочитала вашу «Книгу этикета для зверей», и она мне очень понравилась. Я скоро выхожу замуж. Будет ли это приличным, если я попрошу гостей принести на свадебную церемонию турнепсы вместо цветов? И еще: когда вы представляете одну чистопородную свинью другой, то надо ли говорить: «мисс Вирджиния Ветчина, познакомьтесь с мистером Фрэнком Бездельником», или: «мисс Вирджиния Ветчина, позвольте представить вам мистера Фрэнка Бездельника?»

Искренне ваша
Берта Бекон.

Р. S. Я всегда носила мое обручальное кольцо в носу. Правильно ли я поступала?»

На что Доктор отвечал:

«Дорогая Берта!

Представляя одну свинью другой, я бы не стал употреблять слова «позвольте представить вам». Лучше просто сказать: «познакомьтесь». Помните, что этикет придуман, чтобы облегчить, а не затруднить общение.

Я полагаю, что турнепсы вполне подойдут для свадебного вечера. Можно попросить гостей не обрывать с них ботву — тогда они будут больше походить на букеты.

Искренне ваш
Джон Дулитл».

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий