В Саудовской Аравии, как и во многих других странах арабского мира, тема секса считается запретной. Результатом этого запрета является то, что женщины только об этом и болтают.
У каждого человека есть предел того, что он может вынести, но я не хотела выяснять, где же находится мой.
К концу войны паши мужчины не переставали возносить молитвы Аллаху, чтобы тот сохранил их от чужеземных армий... и свободных женщин!
И кто скажет, чего они опасались больше?
Мнения автора могут не совпадать с его точкой зрения.
Скорей всего, причина была в том, что идеологи СССР считали, что истина бывает только одна. Поэтому у поколения «П» на самом деле не было никакого выбора, и дети советских семидесятых выбирали «Пепси» точно так же, как их родители выбирали Брежнева.
Антирусский заговор, безусловно, существует – проблема только в том, что в нем участвует все взрослое население России.
Для того чтобы искренне верить в вечность, надо было, чтобы эту веру разделяли другие, – потому что вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией.
– Вечный вопрос, – засмеялся Морковин. – Тварь ли я дрожащая или право имею?
– Ты, похоже, на него ответил.
– Да, – сказал Морковин, – было дело.
– И как же?
– А очень просто. Тварь дрожащая, у которой есть неотъемлемые права.
...продавать самое святое и высокое надо как можно дороже, потому что потом торговать будет уже нечем.
...первый по-настоящему удавшийся любовный или наркотический опыт определяет пристрастия на всю жизнь
Он произносил слово «пидарас» с тем сабельно-свистящим придыханием, которое встречается только у латентных гомосексуалистов, лишивших себя радостей любви во имя превратно понятого общественного договора.
Каждый раз Татарский спрашивал себя, зачем он и другие платят такие деньги, чтобы вновь подвергнуть себя унизительной и негигиеничной процедуре, в которой нет ни одной реальной секунды удовольствия, а только мгновенно возникающий и постепенно рассасывающийся отходняк. Единственное объяснение, которое приходило ему в голову, было следующим: люди нюхали не кокаин, а деньги, и свернутая стодолларовая купюра, которой требовал неписаный ритуал, была даже важнее самого порошка. Если бы кокаин продавался в аптеках по двадцать копеек за грамм как средство для полоскания при зубной боли, подумал он, его нюхали бы только панки – как это, собственно, и было в начале века. А вот если бы клей «Момент» стоил тысячу долларов за флакон, его охотно нюхала бы вся московская золотая молодежь и на презентациях и фуршетах считалось бы изысканным распространять вокруг себя летучий химический запах, жаловаться на отмирание нейронов головного мозга и надолго уединяться в туалете. Кислотные журналы посвящали бы пронзительные cover stories эстетике пластикового пакета, надеваемого на голову при этой процедуре (писал бы, понятно, Саша Бло), и тихонько подверстывали бы в эти материалы рекламу каких-нибудь часиков, трусиков и одеколончиков…
Ну, хорошо. Оставим его в тылу. Не люблю я ничего оставлять в тылу, неприятно это, как дырявый зуб…
«А иногда, взорвавшийся софит бывает просто взорвавшимся софитом».
Любовь должна быть трагедией. Величайшей тайной в мире! Никакие жизненные удобства, расчёты и компромиссы не должны её касаться.
Правильно сказал кто-то, что неизмеримы глубины низости, до которых может пасть глупец.
Напрасно вы надеетесь различить признаки жизни с такой высоты. Вот опустимся пониже, и вы увидите на почве зеленые пятна. А еще раньше вы увидите мерцающий ландшафт на ночной стороне. Человеческие существа склонны освещать свои планеты, когда наступает тьма. Иными словами, первым признаком жизни, который вы увидите, будет не человек, а технология.
Существует крайне ограниченное меньшинство людей, от рождения способных вести Человечество по пути величайших достижений науки о мышлении, но ценности, получаемые при этом, хотя и более долговечны, гораздо менее очевидны и более тонки.
Господи, тебе лучше позаботиться обо мне … иначе будешь за меня отвечать.
Поживём – увидим и будем лечить то, что останется
Надо следить за собой. Возможности человеческого тела всё-таки не безграничны. Не стоит падать под стол с кровью из ушей прямо в аэропорту. Не в этом городе. В Лас-Вегасе слабых телом и умом добивают.
Еще один озверевший дезертир Поколения любви, обреченный клоун, который не выдержал и сломался.
Трудно знать историю – всякий продажный сброд постарался – но даже без «истории» кажется вполне закономерным, что время от времени накопленная энергия целого поколения вдруг вырывается ярким красивым пламенем. Почему – никто не в силах понять тогда и объяснить потом.
...но будучи совершенно уверен: куда бы я ни взял путь, везде меня встретят люди такие же веселые и безумные, как я … в этом сомневаться не приходилось.
Насилие – последнее убежище беспомощного.
Хорошо всегда быть честным, в особенности, если у тебя репутация лгуна.
Здесь как в армии, действует акулья мораль: пожирай раненых. В закрытом обществе, где виновен каждый, единственное преступление – попасться. В мире воров единственный смертный грех – глупость.
Высокоморальному человеку это свойство никогда не должно мешать совершать добрые дела.
Бывшая слава – плохое воспоминание.
УБЕЙ ТЕЛО, И ГОЛОВА УМРЕТ
Джо Фрейзер, как и Никсон, одержал верх по причинам, которые люди вроде меня отказываются понимать – или хотя бы говорить о них во всеуслышание.
Она даже не моргнула:
– Ваш номер еще на готов, но вас кое-кто ищет.
– Нет! За что? Мы еще ничего не сделали!
– Пристрели её.
– Еще рано. Хочу изучить её повадки.
Радио погромче. Погромче магнитофон. Любуемся закатом впереди. Опустить стекла и вдыхать прохладный бриз пустыни. О да! Вот оно. Полный контроль. Катаемся субботним вечером по главной улице Лас-Вегаса, два старых приятеля на огненно-красном кабриолете … укуренные, бухие, обдолбанные … Хорошие люди.
«Большинство людей не хочет плавать до того, как научится плавать». Разве это не остроумие? Конечно, они не хотят плавать! Ведь они созданы для суши, а не для воды. И конечно, они не хотят думать; ведь они рождены для того, чтобы жить, а не для того, чтобы думать! Ну, а кто думает, кто видит в этом главное своё дело, тот может очень в нём преуспеть, но он всё-таки путает сушу с водой, и когда-нибудь он утонет.
Впрочем, ресурсы моих способностей еще далеко не исчерпаны.
Я верю во вдохновение. Вы улыбаетесь, Уотсон. Хорошо, поживем — увидим.
Была поздняя ночь, когда Холмс возвратился из своей экспедиции. Мы спали в комнате с двумя кроватями, лучшей, какую только можно получить в маленькой гостинице. Я было уже задремал, когда сквозь одолевавший меня сон услышал шаги Холмса.
— Ну, — пробормотал я, — обнаружили что-нибудь?
— Уотсон, — прошептал он, — вы не побоялись бы спать в одной комнате с лунатиком, с человеком, которого оставил рассудок?
— Нет, — ответил я в изумлении.
— Тогда все хорошо, — сказал он и не произнес более ни слова в эту ночь.
Мы собрались, когда уже надвигался вечер. Холмс был серьезен, меня пожирало любопытство, сыщики, очевидно, чувствовали себя уязвленными и были склонны отнестись критически ко всем выводам моего друга.
Сейчас я испытываю нечто подобное тому, что чувствует человек, утративший свою тень.
Ибо недостаточно просто иметь хороший ум (esprit), но главное – это хорошо применять его. Самая великая душа способна как к величайшим порокам, так и к величайшим добродетелям, и те, кто идет очень медленно, может, всегда следуя прямым путем, продвинуться значительно дальше того, кто бежит и удаляется от этого пути.
Бердыш в руках воина то же, что меткое слово в руках писателя.
Рассуждай токмо о том, о чём понятия твои тебе сие дозволяют. Так: не зная законов языка ирокезского, можешь ли ты делать такое суждение по сему предмету, которое не было бы неосновательно и глупо?
Как ни умел он разговаривать и сходиться с людьми, узнавать от них новое, все же он ясно сознавал, что есть нечто, отделяющее его от других, и это нечто – его саманство. Он видел, какую ребяческую или чисто животную жизнь ведут люди, которых он в одно и то же время любил и презирал. Он видел, как они хлопочут, страдают и седеют из-за вещей, которые, на его взгляд, совсем не стоили этого – из-за денег, маленьких удовольствий, мелких почестей. Он видел, как они упрекают и поносят друг друга, как они стонут от боли, которую самана переносит с улыбкой, как страдают от лишений, которых самана и не чувствует.
знал Говинда – не рядовым брахманом станет его друг, не небрежным исполнителем жертвенных обрядов, не алчным продавцом заклинаний, не тщеславным пустым краснобаем, не злым и коварным жрецом, – как не будет он добродушным и глупым бараном в многоголовом стаде.
Покидая рощу, где пребывал Будда и где остался его друг, Сиддхартха почувствовал, что в этой же роще он оставил за собой и всю свою прежнюю жизнь, что он навсегда расстался с нею. И это ощущение так захватило его, что он ни о чем более не мог думать. Медленно продолжая свой путь, он старался разобраться в самом себе. Словно человек, нырнувший в глубокую воду, он спустился на самое дно этого ощущения, к его причинам, ибо в выяснении причин, – полагал он, – и состоит цель мышления; только путем такого выяснения ощущение становится познанием и не улетучивается, а приобретает сущность и начинает излучать тот свет, который в нем заключается.
Что скажут о тебе другие, коли ты сам о себе ничего сказать не можешь?
Воображение поэта, удрученного горем, подобно ноге, заключенной в новый сапог.
Скрывая истину от друзей, кому ты откроешься?
1..27..144Если у тебя есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану.