Готовить несложные блюда я в силу необходимости научилась самостоятельно, еще когда училась в средней школе, а потом усовершенствовала свои навыки, учась в колледже и деля с другими студентками квартиру, находящуюся за пределами студенческого городка. Когда мне было слегка за двадцать, я часто переезжала с места на место и какое-то время прожила в округе Мэрин вместе с мужчиной, который был старше меня, преподавал поэзию в университете штата в Сономе и не сумел бы правильно смазать маслом сковородку, даже если бы от этого зависела его жизнь. Больше всего в его жилище мне нравилась семья павлинов, которая как-то раз забрела к нам в сад и по какой-то причине решила там остаться. Каждое утро я кормила их с рук черникой. Когда мы с моим бойфрендом расстались, я больше скучала по павлинам, чем по нему.
Но по-настоящему я полюбила готовить только после того, как у меня появилось свое собственное жилье и собственная кухня. У меня была квартирка с одной спальней в Западном Беркли, расположенная рядом с Заливом в нескольких милях от центра кампуса Калифорнийского университета. Вокруг был промышленный район города, с автомастерскими, складами и странноватыми студиями художников, занимающихся выдуванием стекла и скульптурой. Моя квартира находилась достаточно близко от железнодорожных путей, поэтому я слышала гудки пассажирских и товарных поездов, которые, грохоча, проносились мимо. С крыши дома можно было разглядеть огни и небоскребы Сан-Франциско. Я жила здесь уже почти десять лет и видела, как окружающий ландшафт заметно меняется – всюду стремительно росли новые элегантные здания, – и все же район во многом сохранил свои прежние черты.
Проследив за Карен до кофейни в Сан-Франциско, я поехала в книжный магазин и вернулась домой в шесть часов. Надо было спешить. Я приняла душ, потратила несколько минут на то, чтобы вымыть голову и побрить ноги, а затем, суша рыжие волосы феном, пока они не начали красиво блестеть, попутно приготовила итальянскую закуску-ассорти. Артишоки, оливки, салями, различные виды сыров. Я оставила волосы распущенными. Надела свои любимые джинсы и тонкий кашемировый свитер, обнажающий одно плечо, а в уши вдела простые висячие серебряные сережки. Я также нанесла на щеки чуточку румян, чтобы смягчить природную бледность своей кожи, которая в детстве доводила меня до белого каления, потому что мне хотелось одного – хорошего пляжного загара. Зазвонил телефон, и я ощутила укол разочарования, подумав, что звонит Итан, чтобы отменить встречу.
Я взяла трубку, все еще держа в другой руке работающий фен.
– Да?
– Никки Гриффин?
Я выключила фен.
– Кто это? – Явно не Итан. Незнакомый голос, неразборчивая речь. Может быть, это какой-то пьяный, случайно набравший мой номер.
Но ведь он назвал меня по имени.
– Недавно вы встречались с человеком по имени Грегори Ганн.
Я положила фен на стол.
– Кто вы?
– Он разговаривал с вами об одной из сотрудниц компании. Вам следует знать, что ситуация сложнее, чем он вам сказал.
– Так обычно и бывает.
Я сосредоточила внимание больше на голосе, чем на произносимых им словах. Нет, дело тут не в неразборчивости. Это был странный, неестественно звучащий бас, не очень-то похожий на голос человека. Я посмотрела на определитель номера. Ничего. Только надпись: СКРЫТЫЙ НОМЕР.
– Если вам есть что сказать, говорите, – предложила я.
Послышался длинный гудок. Я медленно положила трубку. Гадая, почему какой-то незнакомый мужчина, используя преобразователь голоса, позвонил мне насчет компании, работающей в области информационных технологий, и что это может значить.
В окно кухни я увидела, как к моему дому на велосипеде подъехал Итан. На голове у него был велосипедный шлем, на спине – рюкзак, и он был одет в ту же самую вельветовую куртку, которая была на нем в закусочной. Из его рюкзака торчал букет цветов. Когда он наклонился, чтобы пристегнуть велик к воротам с помощью замка, цветы вывалились на землю. Я невольно улыбнулась, увидев, как его губы беззвучно шевелятся за оконным стеклом, изрыгая поток ругательств. Он позвонил в домофон, я впустила его в дом и, услышав на лестнице звук его шагов, открыла дверь.
– Смотрите, кто пришел!
– Привет! Это тебе.
Он протянул мне немного помявшиеся цветы – ирисы из супермаркета, торгующего органическими продуктами. Наклонился, и я подумала, что сейчас он попытается меня поцеловать, но вместо этого неловко полуобнял и быстро отступил назад, словно боясь, что я оскорблюсь. Я не могла припомнить, когда кто-нибудь в последний раз дарил мне цветы. И не нашла для них вазы – вместо вазы я поставила цветы в графин – ничего, сойдет…
– Что будешь пить? – спросила я.
– А ты?
– Мартини.
– Хочешь, скажу тебе одну странную вещь? Я совсем не уверен, что когда-либо пил мартини прежде. Я думал, люди пили его только в рассказах Джона Чивера[23]Джон Уильям Чивер (1912–1982) – американский писатель, героями которого в основном выступают белые представители среднего класса из пригородов..
– Что ж, – сказала я, – мы не можем решить все мировые проблемы, но эту решим.
Я смешала два мартини.
– Слышал, там должна быть водка, – сказал Итан.
Я нанизала на зубочистку оливки. Три штуки, потому что одной было бы недостаточно, а две – плохая примета.
– Если ты хочешь, чтобы у нас все получилось, никогда больше этого не говори. – Я протянула ему коктейль: – Джин. Твое здоровье.
Он осторожно пригубил напиток, потом улыбнулся:
– Просто шикарно. – Он отпил еще глоток. – Обычно друзья говорят мне, чтобы я нашел в холодильнике шестибаночную упаковку пива и отыскал открывалку.
– Возможно, тебе нужно завести новых друзей.
Он ходил вокруг, полный любопытства.
– Проигрыватель для пластинок… нет телевизора… выходит, ты не шутила, когда намекнула, что тебе не по душе новые технологии.
Он остановился у книжного шкафа.
– Кто этот парень? На фотографии.
Я посмотрела в ту сторону.
– Мой брат Брэндон.
Мы двое. Много лет назад мы стояли вместе на вершине горы Тэм, и внизу простирался великолепный калифорнийский пейзаж. Синева Залива, зелень тысяч акров лесов. Только мы двое, потные, улыбающиеся, в солнечных очках и футболках без рукавов, такие гордые, будто покорили Эверест. Глаза брата ясны и блестящи.
– А здесь – это ваши родители? Милое фото.
Я прикусила губу. Залпом выпила остаток мартини.
– Спасибо.
Мне не надо было оборачиваться, чтобы понять, какую фотографию он имеет в виду. Ту, где мы все четверо стоим на пляже в Болинасе. За нами виден океан. Мать – белокурая, стройная, гибкая, загорелая, в лифчике от бикини и шортах: джинсы после отрезания штанин. Отец с длинными черными тронутыми проседью волосами, бородой и обнаженной грудью, одетый в нелепые шорты в горошек. Все мы – четверо.
– Вы выглядите очень сплоченной семьей. Тебе повезло.
Мы сели за небольшой стол.
Он осторожно положил ломтик сыра на крекер.
– Так ты работаешь в книжном магазине?
– Вообще-то я владелица книжного магазина.
Он изумился:
– Ты полна сюрпризов. А какого именно?
– «Зловредной сороки» на Телеграф-авеню.
Он кивнул:
– Я там бывал. А откуда ты взяла такое название?
– Из первой книги, которую мне случилось продать, «Холодного дома». Один из его персонажей, дедушка Смоллуид, использовал это выражение в качестве бранного. Мне оно всегда нравилось. А откуда ты сам? – сменила я тему разговора.
– Из маленького городка неподалеку от Боузмена. Я окончил Университет Монтаны, получив от него денежную дотацию на обучение, хотя мои родители совсем не хотели, чтобы я получил высшее образование. Они думали, что это превратит меня в гея, коммуниста или, что еще хуже, либерала. Я познакомился там с несколькими преподавателями, которые меня очень поддерживали, потом мне крупно повезло, и я очутился здесь, в Калифорнийском университете. Мне выплачивают такую высокую стипендию, что даже не верится. Более двадцати тысяч в год за то, что я учусь в магистратуре и преподаю.
Я подумала о конверте с двадцатью тысячами. Сумма, равная его годовому содержанию. Но мне не хотелось думать ни о Ганне, ни о странном телефонном звонке или о работе, за которую я взялась, руководствуясь мотивами не менее мутными, чем какой-нибудь сок холодного отжима. Только не сейчас. Не в этот вечер. Послышался мощный гудок, мимо промчался поезд, и квартира слегка затряслась. По шуму я определила, что это не пассажирский, а товарняк. Я уже привыкла к поездам и не имела ничего против них.
Когда шум стих, я сказала:
– Я начинаю готовить ужин.
– А что это будет?
– Форель по-гренобльски.
– Как-как?
– Скоро увидишь.
Я развернула две серебристых блестящих форели. Положила на горячую сковороду большой кусок сливочного масла. Подготовила несколько лимонов и миску каперсов. У меня уже было готово ризотто с грибами, я начала готовить его час назад. Форель жарилась быстро, и через десять минут мы уже ели. Я откупорила бутылку белого вина и налила его в бокалы.
– Как вкусно, – сказал он. – А вино просто потрясающее. Правда, в винах я совсем не разбираюсь.
– Мне нравится хорошее вино, – сказала я.
Мне также нравился и Итан. Нравились его энтузиазм, его любовь к книгам. И его улыбка. Я вдруг поймала себя на мысли, что гадаю, как выглядит его грудь под вельветовой курткой и рубашкой.
Он оторвал взгляд от своей тарелки и посмотрел на меня. Глаза у него были голубые и мягкие.
– Один вопрос.
– Конечно. Задавай.
– А что было бы, если бы мы перескочили, скажем так, через неловкость, которая всегда присуща первому свиданию. Через всю эту хрень, это старание показать, что ни у тебя, ни у меня нет недостатков. Что, если это было бы, скажем, наше свидание номер десять?
– Десять. Ничего себе. А ты оптимист.
– Серьезно.
Я задумалась.
– Вероятно, – сказала я, – мы бы спорили о книгах. Потом ты, быть может, начал бы задавать вопросы о моей работе, на которые мне не хотелось бы отвечать, так что я бы сменила тему. После ужина мы взяли бы с собой бутылку вина и одеяла и посидели бы на крыше. Вот как могло бы выглядеть свидание номер десять.
Он задумался над моими словами.
– А почему тебе бы не хотелось говорить о своей работе? Лично мне нравятся книжные магазины.
– Лучше спроси о чем-нибудь другом.
– Звучит таинственно.
– Нет. В этом-то все и дело.
Я хотела, чтобы он понял.
– Людям кажется, что таинственность – это хорошо, это интересно. Вот только чаще всего это значит только одно – совсем рядом притаилось что-то плохое.
– Ты хочешь сказать, что ты плохая? – Он сказал это без тени похоти.
– Думаю, что нет. Надеюсь, что нет. Но некоторые свойства моей натуры, которые тебе не известны, могут тебе не понравиться. Возможно, они не нравятся даже мне самой. Но они есть, они все равно существуют.
Я замолчала, чувствуя, как то, что я хочу ему рассказать, рвется наружу, пытаясь пробиться через мою природную скрытность подобно тому, как человек, оказавшийся под водой, пытается выплыть наверх, туда, где есть воздух и свет. Не могу же я таиться вечно, разыгрывая из себя мисс Хэвишем[24]Героиня романа Чарльза Диккенса «Большие надежды», жестоко обманутая женихом и с тех пор ненавидящая мужчин.. Какой бы спокойной ни казалась такая жизнь…
Итан уже убирал со стола. Было видно, что когда-то он подрабатывал официантом. Я могла сказать это по тому, как он нес бокалы, осторожно зажав их между пальцами, и как поставил тарелки в ряд на свое предплечье. Ни один человек, которому довелось какое-то время поработать официантом, не ставит грязные тарелки одну на другую, когда убирает со стола. Я представила его в Университете Монтаны.
Вечер пятницы, а он работает в вечернюю смену, допоздна. Игнорирует студенческие вечеринки с морем пива. Возвращается домой один, донельзя усталый. Его соседи по квартире, по всей вероятности, еще не пришли, они веселятся, снимают девушек, напиваются допьяна. Занимаются всем тем, чем так богато беззаботное студенческое житье. А он сам по себе, одинокий, измотанный, усталый. Но он строит планы. Планы о том, как двигаться вперед, о том, как оставить позади все плохое и продвигаться к лучшему будущему.
«Интересно, – мелькнула у меня мысль, – о ком из нас я сейчас думаю?»
– Послушай, – сказала я наконец. – Не беспокойся о тарелках. Возьми с кушетки одеяла. На открытом воздухе сейчас хорошо. Мы могли бы какое-то время посидеть на крыше.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления