– Ну Аркадьич, ну ты пойми, ну… – тракторист колхоза «Путь Ильича» Семен Крокотов, не старый еще – лет сорока пяти – мужик с круглым красным лицом и трехдневной щетиной, помял в руках замасленную кепку и, опустив глаза, виновато глянул на собственные грязные сапоги. Нет, сапоги-то новые, и кирза хорошая, да вот – грязь… Так а где ее в деревне нету, коли два дня кряду дождило и только сегодня с утра распогодилось?
– Ну Иван Аркадьевич… Ну ты… ну… Я ж это…
– Вот именно – ты ж… Ты у нас кто? Тракторист! А я – председатель. И у меня за все голова болит!
Иван Аркадьевич поднялся из-за стола, заваленного табелями, скоросшивателями и прочим канцелярско-конторским хламом, и, осторожно поправив бронзовый письменный прибор в виде знаменитой скульптуры Мухиной «Рабочий и колхозница», исподлобья глянул на посетителя.
Пожилой, с недвигающейся левой рукой – рана еще с войны, – председатель колхоза Иван Аркадьевич Чайкин был на селе уважаемым человеком. Да не только на селе, но и в райцентре, в Озерске. Еще бы – фронтовик, партизан с двадцатилетним партийным стажем, да еще и колхоз за три года из отстающих… ну, не прямо чтоб сразу в передовики, но все же из ямы вытащил, за что второй секретарь райкома по сельскому хозяйству товарищ Сатин выразил ему личную благодарность. Ну и грамоту, конечно, выдали – «За вклад в развитие…». Вон она, на стене висит, рядом с портретом товарища Хрущева.
– Ну, это… Аркадьич…
Виноватился Семен – видно было. Потому как человек он совестливый, не какой-нибудь там городской шабашник, а свой, деревенский. А раз просил – значит, очень надо было.
– Эх, быстро вы трудодни позабыли. – Иван Аркадьевич вздохнул, пригладил остатки волос и, одернув синий пиджак с орденскими планками, уселся обратно на стул. Седые усы его уныло повисли, вытянутое морщинистое лицо на миг сделалось каким-то плаксивым, женским. Но тут же вновь стало строгим:
– Тебе зачем отгулы-то?
– Говорю же, сын в институт хочет… Надо в Ленинград ехать, родичей проведать. Что там да как…
– Дак в общежитие же можно.
– Да будет ли еще общежитие-то?
– Эх, Семен, Семен, без ножа ты меня режешь… В самую страду!
– Так пахоту-то закончили… Уж и проборонили.
– А сенокос?
– Побойся бога, Аркадьич! До сенокоса-то еще недели две как раз и будет. Я к тому времени вернусь.
Тракторист вытер выступивший на лбу пот: на левом запястье его было наколото небольшое сердечко и две буквы – «И» и «М». Имя давней зазнобы, грехи юности…
Стоявший на несгораемом шкафу, слева от портрета товарища Хрущева, репродуктор вдруг захрипел и разродился гнусавым голосом диктора:
– А теперь – концерт по заявкам радиослушателей. Для знатной доярки Ирины Матвеевны Кузяевой из колхоза имени Девятнадцатого партсъезда передаем песню Лидии Руслановой…
– Вот и с фермы навоз вывозить некому… – убавив звук, посетовал председатель. – В эмтээсе-то тебя бы не отпустили!
Семен Крокотов лет семь проработал тем же трактористом на машинно-тракторной станции, которая обслуживала пять местных колхозов и два совхоза. Вот уж там – да… там работы хватало: здесь пахоту кончишь, давай в соседний колхоз, потом – в совхозы… Только поздней осенью и отдыхали. А вот когда МТС ликвидировали да технику по колхозам-совхозам раздали, тогда полегче стало… трактористам-то. Председателям же – только лишняя головная боль! ГСМ достань, запчасти выбей, механиков толковых найди…
– В эмтээсе – да-а… – согласно кивнув, Крокотов спрятал улыбку – понял уже: сдался председатель, отпустит.
– Слышь, Семен… Ну давай хоть неделю, не две…
Сошлись на десяти днях – на декаде. Отпустил Иван Аркадьевич своего колхозника, коль такое дело – сын. Да и тракторист Семен – толковый.
– Вот спасибо, дорогой ты мой Иван Аркадьич! Вот спасибо! Вернусь – отработаю.
– Ты еще поклонись! – хмыкнув, пригладил усы Чайкин. – Погодь прощаться-то. Про укрупнение районов слышал?
– Дак по радио говорили…
– Смотри, не дай бог в Озерск лыжи навостришь! А что? В леспромхозе, говорят, заработать можно.
– Да ты что, Аркадьич! – выкатив светлые глаза, Крокотов вполне искренне всплеснул руками. – Чего еще не хватало – Озерск! Там и жить-то негде…
– Говорят, общежитие в бараках дают. Только неизвестно, на самом-то деле дают ли?
– В бараках! – Семен сплюнул бы, да постеснялся. И только презрительно хмыкнул: – Зачем мне барак, когда у меня своя изба имеется? Да и не поедет Зинка в барак.
Зинка – Зинаида – так звали жену Крокотова, доярку.
– Ну и молодец, что не поедет, – председатель довольно усмехнулся, но на всякий случай погрозил пальцем. – Ладно. Успешно съездить. Деньги подальше положи, спрячь, а то в дороге-то люди всякие… Вот у меня в прошлом году сват… А впрочем, ты слышал, наверное…
Зайдя домой, Семен быстро переоделся, натянул синие довоенные галифе, еще вполне хорошие и имеющие вид. Почистил наконец сапоги, набросил на плечи недавно купленный в сельпо серый шевиотовый пиджак, на голову – серую кепку и, прихватив небольшой чемоданчик, споро зашагал на большак.
Недолго и стоял – минут через двадцать поймал попутный лесовоз. Забравшись в высокую кабину, благодарно кивнул водителю – молодому белобрысому парню:
– Вот спасибо, друг! Не знаешь, в Озерске в Доме крестьянина места есть?
– Так должны быть. Шабашников сейчас нет, шефов тоже – не сезон.
Парень с треском врубил передачу, и тяжелый ЗИС-151 с прицепом-роспуском, полным только что напиленных хлыстов, медленно пополз по грунтовке, шумно ныряя в глубокие коричневато-бурые лужи.
Часа через полтора показался Озерск, недавний райцентр, насчитывающий около двух тысяч жителей. Леспромхоз, колхоз «Авангард», кустовая больница, промкомбинат… Еще – школа, почта, сберкасса, Дом пионеров и школьников. Да, и сельскохозяйственное училище на сто человек. Вообще-то центральная усадьба колхоза, но – раз уж был райцентром – считался городом.
– Ну, однако, приехали…
Водитель лесовоза тормознул недалеко от главной площади, никакого названия не имевшей, вернее, называвшейся просто – Площадь. Рядом на пригорке – стадион, за ним – клуб, построенный еще пленными немцами. На самой же площади – кирпичный автобусный павильон, универмаг райпо, продуктовый магазин и отдельно стоящий винно-водочный, красиво называющийся – «Заря». Тут же – большое двухэтажное здание, обшитое выкрашенными в синий цвет досками. На первом этаже – сберкасса и какие-то конторы, на втором – квартиры преподавателей училища.
– Вон он, твой Дом крестьянина, – водитель указал рукой.
– Знаю.
Подхватив чемоданчик, Крокотов выскочил из кабины и, махнув рукой шоферу, направился к двухэтажному бревенчатому дому с высоким крыльцом и тремя вывесками: «Хлеб», «Обувь» и «Дом крестьянина».
Места в Доме крестьянина были. Кроме Крокотова как раз заселялся еще один постоялец, судя по виду – из городских. Светло-бежевый костюм – «пара» – коричневые кожаные сандалии, шляпа, рубаха с узеньким галстуком. Остренькая «чеховская» бородка, усики, тонкие губы… Интеллигент! Можно было бы назвать пижоном, кабы не возраст – немолодой уже, верно, Крокотову ровесник. Да нет – пижон! Вон как с девчонкой-администратором заигрывает!
– Ах, Леночка, какие же красивые у вас тут места!
– Тут у нас и охота, и рыбалка, и ягоды скоро пойдут! – милая блондиночка с косами широко улыбнулась в ответ.
– Ах, не зря мне здешние места порекомендовали. А полдома-дом тут у вас никто не сдает? Так, недельки на три… Ого! – тут «пижон» заметил Семена, скривил доброжелательно губы в улыбке, кивнул: – Мельников Михаил Петрович, инженер и… ботаник-любитель. Гербарии собираю, здесь их – непочатый край!
– Крокотов Семен… из деревни мы.
– Очень приятно! О, да тут и кроме нас уже постояльцы есть. Вон вещи-то… А, Леночка?
– Да, товарищи, – юная администраторша одернула модный, с накладными карманами пиджачок, накинутый поверх платья. – Тут еще с вами двое заготовителей из райпотребсоюза. Люди приличные.
– И мы – приличные, – Мельников подмигнул девушке и, хохотнув, повернулся к Крокотову: – Идемте. А что, Семен… как вас по батюшке?..
– Иваныч.
– А что, Семен Иваныч, «пулечку» вечерком не распишем? С товарищами из райпотребсоюза?
– Чего?
– В картишки, говорю, перекинемся?
– Это можно. Но лучше – в домино.
– В домино так в домино, – махнул рукой инженер и уселся на свободную койку. – Ну что, распаковываем чемоданы?
Вечером играли. В преферанс умели не все, потому сошлись на более простом варианте – «козле». Соседи – товарищи из райпотребсоюза – оказались молодыми и компанейскими, на четверых раздавили поллитровочку под вареные яйца, плавленый сырок и пироги с рыбой. Хоть и запрещено строго-настрого, а все же за знакомство как не выпить? Тем более с такими-то приятственными людьми? Но – интеллигентно все, под разговоры за жизнь и без всякого особого шума.
Поиграли, выпили и ровно в одиннадцать вечера, по распорядку, улеглись спать. А ночью случилась гроза…
Поначалу все было тихо, лишь на площади гомонили подростки, слышались смех да гитарный перебор. Ну что поделать – лето…
Откуда взялась грозовая туча – черт ее знает, но вот нагрянула. Подобралась незаметно, словно голодный хищник, и очень даже быстро заволокла тихой сапой полнеба, оглянуться не успели – а уже и гром! Поначалу отдаленный такой… скорее даже не гром, а глухое ворчание, будто где-то за лесом ворочался да недовольно урчал медведь.
А потом вдруг резко засверкали молнии, пронеслись канонадой громовые раскаты – над лесом, над городком, над озерами. Туда, в межозерье, и ударила молния – казалось, близко совсем. Громыхнуло так, что заложило уши, и тут же хлынул ливень!
Подростки с площади укрылись под спасительной сенью автобусной остановки, разом погасли редкие уличные фонари – дежурная смена местной подстанции вырубила электричество, опасаясь грозы.
Темно стало кругом, неуютно, мокро. Сверкали молнии, громовые раскаты прокатывались, словно волны в бурю, дождь лил стеной. Недолго, правда. Немного погодя поутих, но молнии так и сверкали, и гром еще гремел…
В этакую-то непогодь и пробирался окраиной городка припозднившийся путник. Спасаясь от дождя, он поднял воротник плаща, натянул на самые уши кепку. Зачем-то оглянулся, потом нырнул под спасительную сень крыльца одиноко стоявшего дома. Не изба то была, а именно дом – не по-деревенски длинный, обшитый досками, с высоким крыльцом.
По жестяному козырьку крыльца дробно стучали капли. Путник снова оглянулся, бросив быстрый взгляд на видневшийся в полусотне метров двухэтажный бревенчатый барак. Постоял, посмотрел и, таясь по-воровски, вытащил из-за пазухи плоский карманный фонарик. Включил на миг, осветив синюю, с серебристыми буквами вывеску – «Озерский районный дом пионеров и школьников». Старая была вывеска – район-то нынче отменили, так что быть ли здесь Дому пионеров – бог весть…
Удовлетворенно кивнув, неизвестный глянул на небо и, поежившись, спустился с крыльца. Обошел здание, прячась за кустами малины, затем, подойдя к окну, сноровисто выставил стекло! Тихо все, быстро…
Дождь уже почти кончился, но гром все гремел, а невдалеке, над лесом, сверкали синие молнии. Аккуратно прислонив выставленное стекло к высокому цоколю, мужчина просунул руку в окно, нащупав запор и распахнув створку, ловко забрался внутрь. Послышался глухой звон разбитого стекла, какое-то лязганье…
Снова ударил гром.
– Ну вот сами смотрите, товарищ… – встав посреди небольшого зала, заведующий Домом пионеров Аркадий Ильич Говоров растерянно развел руками. Еще не старый – сорок два года, – но уже сутулый и несколько рохля, Аркадий Ильич должностью своей гордился и много чего делал: и кружководов находил, и общественников привлекал, и средства в гороно выбивал – короче говоря, был на хорошем счету. А тут вдруг такое!
– Они вот через это окно влезли. Вот, товарищ участковый, тут и следы еще не высохли…
– Да уж вижу.
Совсем еще молоденький участковый в новенькой синей форме внимательно осмотрел следы, смазанные, честно-то говоря, или нарочно затертые. Посмотрел, вздохнул и перевел взгляд на заведующего:
– Так что, говорите, украли-то?
– Два фотоаппарата из фотокружка, – с готовностью перечислил Аркадий Ильич. – «Любитель» и «Смена». «Любитель» – на широкую пленку, а «Смена»…
– …да знаю я, – прохаживаясь вдоль стен, участковый внимательно осматривал разбитые выставочные витрины. – А тут у вас что было? Драгоценные камни? Скифское золото?
– Да уж скажете! – заведующий фыркнул. – Военная экспозиция. Партизанский отряд у нас в войну был… Но медали не взяли – сами видите. Да и фотографии, документы целы, только вон… разбросаны.
– Похоже, вашими ценными бумагами воры подоконник протерли… и следы, – усмехнулся милиционер.
– Варвары!
– Значит, кроме фотоаппаратов, ничего больше ценного не пропало…
– Ой… стойте, стойте! – Говоров неожиданно заволновался. – Как же ничего ценного? А «Спидола»! У меня в кабинете была… взломали замок…
– Да у вас такие замки, что ногтем откроешь! Говорите, «Спидола»?
– Ну да. Ценный подарок от райкома партии! – не удержавшись, похвалился заведующий. – За хорошее воспитание школьников.
Участковый согласно кивнул:
– «Спидола», конечно, вещь недешевая. Поди рублей шестьдесят?
– Семьдесят три рубля сорок копеек! Новыми, – с гордостью пояснил Аркадий Ильич. – По-старому – семьсот тридцать четыре рубля!
К «новым» ценам, введенным в оборот после прошлогодней денежной реформы, люди еще не привыкли и постоянно переводили «новые» цены в «старые».
– Хороший приемник, пластмассовый, легкий. На транзисторах! – заведующий горестно вздохнул. – Какая-то сволочь его теперь слушает?
– Так… – участковый взял брошенную на подоконник полевую сумку-планшет. – Где бы у вас показания записать… и протокол осмотра?
– А вот, прошу, пожалуйста, в мой кабинет.
– Мне еще понятые нужны.
– Так это… сейчас сотрудники как раз придут на работу. У нас совещание! Да вы проходите, товарищ милиционер.
Сквозь оконное стекло сверкало чистое, умытое вчерашним дождем солнце. Войдя в кабинет, участковый невольно прищурился, потом уселся за старый конторский стол спиной к окну. Снял фуражку, вытащил из полевой сумки листы бумаги и перьевую ручку, буркнул себе под нос:
– Однако, начнем. Мной, участковым уполномоченным отделения внутренних дел Озерского райисполкома младшим лейтенантом милиции Дорожкиным Игорем Яковлевичем, составлен настоящий протокол…
– Товарищ милиционер, а собаку привлекать будете?
– Так дождь же был. Что толку-то?
– И правда…
Вообще-то никакой собаки в Озерском отделении милиции не было. После недавней реорганизации остались только три участковых, два опера, вечно пьяный техник-криминалист, да дежурка. Ну и начальник, само собой. Следователи – при особой нужде – приезжали из нынешнего районного центра, соседнего Тянска. Правда, ездить в Озерск они не особо любили, предпочитая рассылать «отдельные поручения». А кому эти поручения исполнять-то? Коли из трех участковых – один на курсах, другой уволился, а об оперативниках и говорить нечего. Должности есть, а людей нету. Прислали тут из Тянска одного старлея, Ревякина Игната. Вроде парень ничего, да вот пока в курс дела войдет…
Дорожкин вздохнул и пригладил светлую, упавшую на глаза челку. Вот ведь угораздило сразу после армии в участковые податься. Лучше бы на сверхсрочную остался. Так нет же, соблазнился обещанной комнатой.
– Документы на «Спидолу» имеются?
– А как же! Вот, пожалуйста. Ой! Еще радиодетали пропали. Лампы там всякие, диоды-триоды… разный, знаете, хлам. Это и не важно, в общем-то…
– Нет уж, – насторожился участковый. – Как раз – важно! Радиодетали только конкретным людям нужны – радиолюбителям. Вот их и поищем. Вы вообще кого-то подозреваете?
– Ах, бросьте! Кого тут подозревать?
– Что ж, ладно. Вот здесь распишитесь… и здесь… Понятые-то где?
– А, сейчас, сейчас позову… я быстро…
Вообще-то хорошо бы все это прекратить за малозначительностью да материал проверки списать в архивное дело. Однако не выйдет. Тут ведь не просто кража, а – со взломом! Пусть даже и насчет «группы лиц» еще бабушка надвое сказала. И «Спидола» – семьсот тридцать… тьфу ты – семьдесят три рубля. Почти как зарплата. Да и фотоаппараты еще – «Любитель» со «Сменой», конечно, дешевые, но…
– Вот, пожалуйста – понятые! Проходите, товарищи.
– Аркадий Ильич…
– Да-да?
– У вас фотоаппараты на балансе стоят?
Матушка-природа наградила бывший райцентр весьма щедро: кроме бескрайних лесов, ореховых и рябиновых рощиц имелись еще река и целых три озера, именовавшихся без затей – Маленькое, Среднее и Большое. На самом дальнем и рыбном – Большом – раскинулись песчаные пляжи, на Маленьком и Среднем – мостки. Впрочем, рыбой и эти обижены не были.
После ночного ливня солнышко словно на волю вырвалось – жарило уже совсем по-летнему, припекало прямо с утра! Возникшие за ночь лужи на глазах исходили паром, в кустах акации перед исполкомом радостно щебетали птицы. Девушки уже переоделись в платья – крепдешиновые, ситцевые, – яркие, с короткими рукавами, в горошек, в цветочек, в клеточку…
Мальчишки шли в школу в одних рубашках, а младшекласснники – так те вообще в коротких, на помочах, штанах. Лишь девчонки, как всегда, парились в коричневых своих платьях с передниками. Передники, правда, нынче были белые, праздничные, как и рубашки у парней.
Молодой человек – юноша в белой рубашке и светлых парусиновых брюках – слез с велосипеда у почты. Прислонил велосипед к забору, уселся на парапет и стал кого-то ждать, лениво посматривая на ожидавших автобус пассажиров.
Тетки в жакетах, двое мужиков с котомками, командировочные с чемоданчиками – немного, все же рабочий день. Автобус «Озерск – Тянск» нынче ходил часто – три раза в день! А по субботам, воскресеньям и понедельникам ездили еще и по деревням. Совсем красота! Не как в старые времена – добирайся как знаешь. Это, кончено, хорошо. От укрупнения районов хоть какая-то польза. Но вместе с тем… Озерск раньше был райцентр, а теперь что?
Юноша пригладил темно-русые волосы. Подстриженные когда-то «полечкой», они сейчас лезли в глаза, приходилось зачесывать челку назад, однако ветер быстро трепал прическу.
Вытащив из кармана расческу, юноша тщательно причесался, поймав на себе заинтересованные взгляды проходивших мимо школьниц, судя по виду – семиклассниц или еще младше. Мелкота! Ишь, вылупились!
Одна даже набралась храбрости – поздоровалась:
– Максим, привет.
Темненькая, востроглазая, стройненькая… Знакомая…
Максим улыбнулся, снизошел до ответа:
– Привет, Женька, привет. В школу?
– Ну а куда ж? Последний день нынче, забыл?
– Х-ха! То-то я смотрю – такие красивые все.
– А у тебя когда экзамен?
– Послезавтра. Русский язык.
– Ну, ни пуха, ни пера.
– К черту, к черту. Мне бы, главное, французский сдать. Насчет остальных я не волнуюсь.
– Сдашь.
– Сдам.
– Увидимся, Макс!
Макс… хм… Ну и что с того, что младшей сестры одноклассница? Никакого уважения. Совсем. Ох уж эти пионеры… А вообще Женька – счастливая. Никаких экзаменов нынче в седьмом классе сдавать не надо – сразу в восьмой, он выпускным считается, не как раньше – седьмой. Потому как реформа: не семилетняя школа, а восьмилетняя, не десять классов, а одиннадцать, и два дня в неделю изволь на производственной практике отработать: на ферме, в леспромхозе или еще где… Чтобы стаж шел. Без стажа – никуда.
Вот и Максим одиннадцатый заканчивал, экзамены остались – и все.
Кстати, а Женьку эту в детстве Горемыкой прозвали! За то, что в разные истории попадала: то в детском саду кипятком руку ошпарила, то в парке потерялась, а как-то ее с рейсового автобуса сняли – решила просто так покататься. Но все это давно: Катька, сестра Максима, иногда вспоминала, а вот Женька прозвища своего старого не любила. Да и позабылось оно уже.
К остановке наконец подъехал автобус из Тянска – желто-красный тупоносый ЗИС-155. Остановился, распахнул двери-гармошки, старых пассажиров выпустил, новых – впустил.
Макс посмотрел с любопытством: всегда интересно, кто в город приехал, может, знакомый кто… Нет. Знакомые – да, но все – народ пожилой и не интересный ничуть.
– Бонжур, Макс! Извини, припоздала.
– Бонжур, Лидия… Борисовна.
Молодая женщина – девушка двадцати трех лет отроду – спрыгнула с дамского, с низкой рамой, велосипеда. Красивая такая шатенка. Учительница французского языка, точнее сказать – практикантка. Старая-то учительница уволилась, вот ее и попросили до конца года поработать – сам директор попросил. А кого еще брать-то?
Ну да, «бабетту» носит – прическу такую, с начесом, как у героини французской актрисы Бриджит Бардо в кинофильме «Бабетта идет на войну». Так, «бабетту» в больших-то городах все молодые женщины носят, это вот в Озерске только косятся да всякие слова нехорошие говорят.
А Лидии Борисовне… Лиде… хоть бы что! Да и «бабетта» – это же не «колдунья», когда волосы распущены по плечам, без всякого к общественной нравственности уважения. Опять же, по фильму «Колдунья» – его в ДК недавно показывали – с Мариной Влади. Показывать-то показывали, а с такой прической не то что в школу не пустили бы, а и запросто могли бы привод в милицию оформить! Как за мелкое хулиганство. Стиляг же таскали…
Красивая Лидия Борисовна, уверенная в себе, ничего не скажешь! Волосы осветленные; большущие, серые, с подведенными стрелками глаза. Вся из себя стройная, ноги – ух… и грудь… ничего так себе грудь, парни вслед оборачивались… и не только парни, но и взрослые женатые мужики. Мужики оборачивались, тетки – плевались. Обещали на директора школы общественную кляузу написать.
Красивая… И велосипед у нее шикарный, дамский, так весь и сияет, не то что «колхозный» Максов «Урал», бог весть из каких деталей собранный.
– Еще раз извини – экскьюзе муа.
Лидия Борисовна поправила привязанный к багажнику небольшой саквояж.
– Спасибо, что помочь согласились, – поблагодарил Макс. – Мерси боку.
– Пустое, – учительница обворожительно улыбнулась. – Ну, Максим, где заниматься будем? Предлагаю на озеро. На дальнее. Там такой тихий пляж…
Юноша молча кивнул – согласился. Еще бы! Усевшись в седло, Лидия Борисовна закрутила педали. Максим выждал минуты три – для конспирации – и неспешно поехал следом. Чтобы не вместе. А то потом слухи пойдут – городок-то маленький.
Проехав мимо двухэтажной деревянной библиотеки, велосипедисты один за другим свернули по улице вниз, к бане, и, проехав краем ближнего – Среднего – озера, покатили по деревянным мосткам, ведущим к кустовой больнице. За больницей, на пологом холме, уже начиналась деревня, а сразу за ней синело озеро.
За деревней Максим наконец догнал свою спутницу. Дальше поехали рядом, а потом и вообще пошли пешком, зашагали по узенькой тропке. Вдалеке на склоне холма копошился колхозный трактор – что-то там боронил, поднимая тучи желтоватой пыли.
– К дальнему пляжу поедем? – обернулся шагавший впереди Максим.
Учительница пожала плечами:
– Наверное… Там ведь пусто сейчас.
– Ну да. Рабочий день, да и малышня вся в школе.
Спустившись с холма, тропинка нырнула в заросли орешника, затем пересекла луг, золотисто-желтый от лютиков и купавниц. И вот он – пляж! Узкая полоска песка, кусты, травища… И – пусто. Совсем никого.
– Ну, вот здесь.
Лидия Борисовна положила велосипед в тенечек, достала из саквояжа покрывало и… фотоаппарат «Зоркий» в коричневом кожаном футляре. Очень даже неплохой фотоаппарат, с автоспуском и объективом «Индустар» – Максим во всем этом разбирался.
– Ну что… Для начала повторим грамматику, а потом – диалоги.
Сняв сандалии, учительница уселась на покрывало и, вытянув босые ноги, принялась что-то быстро говорить по-французски. Максим понимал через слово. В пятом классе у них недолго был немецкий, с седьмого до девятого – французский, а потом вообще никакого иностранного языка не было – некому было вести.
Потом говорили о Ленинграде. Тоже по-французски. Не о Москве, как в учебнике, а именно о Ленинграде. Москву Лидия Борисовна не любила, а в Ленинград ездила часто, обожала этот город, так и говорила:
– Ж’адор!
Восхищалась Кировским театром, театром имени Пушкина, музкомедии… Вспоминала многие постановки – «Лебединое озеро», «Аиду», «Жизель»… Честно сказать, Максим во всем этом не разбирался, никаких театров в Озерске не было, в Тянске, правда, был, но и тот – народный.
– А что ты не загораешь? – Лидия Борисовна склонила голову набок. – Стесняешься?
– Да нет. Часы у вас… у тебя красивые.
– Еще бы! «Заря»! Золотые, между прочим.
Не особо-то Макс и стеснялся. Подумаешь, вместо плавок – черные семейные трусы! Не у всех эти самые плавки имелись… как и школьная форма. Провинция – это вам не Москва и не Ленинград, трудно живет народ, бедновато. Во многих семьях отцы с войны не пришли, а те, что пришли, частенько пили…
Он все же разделся. Тела своего он тем более не стеснялся – все же спортсмен-разрядник, значкист ГТО!
Лидия Борисовна повернулась спиною:
– Расстегни…
Сзади – пуговицы на платье, маленькие такие, пластмассовые.
– Будешь меня фотографировать! А сейчас я тебя на память щелкну.
– Да не надо меня…
– Ага, есть! Теперь закрой глаза. Ну закрой же!
– Закрыл.
– Все… Можешь открыть.
– Ой!
Вот это действительно было – ой! И даже – ой-ой-ой! Не испытывая никакого стеснения, юная красотка-учительница предстала перед учеником… хм… не то чтобы совсем голой, но около того. Узкие – желтые в красный горошек – плавки, такой же узенький лиф. Это называлось «бикини», но такого слова Максим тогда еще не знал.
– Это такой купальник. Как у Бриджит Бардо! Нравится?
– Д-да…
– Ну, бери же фотоаппарат! Я буду позировать. Да, и перестань мне «выкать». Договорились же, когда мы одни – просто Лида. Ву компрене?
– Уи.
Лидия Борисовна – точнее, уже просто Лида – зашла по колено в воду, поморщилась…
– У-у! Холодновато. Хотя… А давай окунемся?
– Давай-те… давай!
Положив фотоаппарат на покрывало, Максим вбежал в воду, подняв тучу брызг.
– Нет, нет, не брызгайся! Ай! – громко засмеялась Лида.
– Ну! – Макс, вынырнув, обернулся: – Ныряй же, ныряй!
– Ага, «ныряй»! У меня вся прическа погибнет.
Девушка осторожно зашла в воду по пояс, наклонилась и поплыла.
– Уф-ф! Пойдем скорее греться.
Они улеглись рядом на покрывале. А дальше все случилось словно само собой – то, что, наверное, и должно было случиться.
– Хочу ровный загар. Расстегни мне, ну вот так… так… Иди сюда…
Поцелуй… поцелуи – сначала робкие, потом – все горячее… Правда, до большего дело не дошло, постеснялись, что ли…
– Лида, ты… ты такая… – молодой человек не смог подобрать нужных слов и снова поцеловал девушку в губы.
– Ты тоже хороший, Макс. Нравится Ив Монтан? А Пари… или «Опавшие листья»?
– Я как-то пластинку слушал. Сестра у подружки проигрыватель брала. Та просила починить – я починил.
– А у вас радиолы нет?
– Нет. Приемник только. Мать одна, отец от ран умер, еще в пятьдесят восьмом.
– Извини… Нет, ты хороший, Максим. И славно, что вот так… чинить можешь.
– У нас в Доме пионеров когда-то радиокружок был. Я ходил.
– Здо́рово! А ты знаешь, я шить могу. Вот платье это, купальник… Подружка как-то журнал дала. Я как увидела фотку Бриджит в таком вот купальнике, так и… вот, сшила. Правда красиво?
– Очень! Только ты это… при всех так не ходи.
– Ну, я ж не дура, Макс! И так все косятся.
Поглощенные друг другом, молодые люди и не заметили, что за ними давно уже наблюдают. На середине озера виднелся небольшой островок, поросший разнотравьем и вереском. Там, на отмели, в камышах, прятал свою лодку рыбак в надвинутой на самые глаза шляпе. Усмехаясь, пялился он на парочку в бинокль, даже присвистнул в самом интересном месте. Похоже, кого-то узнал.
Посмотрев еще пару минут, рыбак опустил бинокль и осторожно, чтобы не заметили с берега, погреб за острова, а там и дальше – прочь…
Максим вернулся домой уже ближе к ужину. Построенный еще до войны большой дом-пятистенок стоял на тенистой улице в числе таких же точно домов, с огородами и палисадниками. Младшая сестра Катя – высокая, со светлой косой и уже заметной грудью девчонка – как раз приготовила обед: сварила щи и картошку. Пару дней назад в винном «выкинули» селедку – вот и пригодилась.
– М-м, – Максим орудовал ложкой, как галерный гребец веслом, – проголодался. – Вкусно!
– Еще бы не вкусно. – Катя довольно одернула платье, посмотрела в окно. – Ого! Милиция! Кажись, к нам… Симпатичный какой!
– Милиция? – Макс отложил ложку. – И впрямь – к нам. Интересно, зачем?
Никакого страха молодой человек не испытывал – ничего такого он не совершал. А что милиционер во двор заглянул – так мало ли зачем милиция ходит?
– Здравствуйте! Мезенцевы здесь проживают? – зайдя во двор, молодой светлоголовый милиционер вежливо поздоровался с выглянувшей в окно девчонкой.
– Мы Мезенцевы, – улыбнулась Катя. – Ой, а мама на работе сейчас. В конторе.
– Да мне бы не маму, мне бы Максима Петровича Мезенцева.
– Ой, – Катерина удивленно моргнула и оглянулась: – Максим! Кажись, к тебе…
– Ну, пусть проходит.
– Здравствуйте, – войдя, еще раз поздоровался милиционер. – Я – участковый ваш. Младший лейтенант Дорожкин, Игорь… Яковлевич, – посмотрев на Катю, почему-то поспешно добавил участковый. – А вы, значит, Максим?
– Да, я Максим.
– Тут сигнал один поступил. Надо бы проверить.
– Ну, проверяйте, если надо. Вот, присаживайтесь.
– Спасибо.
Участковый положил фуражку на стол и важно раскрыл полевую сумку. Бумага, ручка – все как положено.
– Тебе, Максим, ведь шестнадцать лет есть, так?
– Восемнадцать уж скоро! А что случилось-то?
– Ты, говорят, когда-то в радиокружке занимался?
– Занимался, – согласно кивнул Максим.
Как и у подавляющего большинства советских людей, участковый уполномоченный не вызвал в нем никакого страха или, тем более, ненависти. Скорее наоборот. А Катька так во все глаза на милиционера и таращилась. Видать, понравился.
– Товарищ участковый, а может, вам молочка налить? Холодненькое, с погреба. Мы у соседей от коровы берем.
– Это сестра моя, Катерина.
– Спасибо, я обедал уже, – младший лейтенант несколько сконфузился и напомнил: – Так я про радиокружок.
– А, это давно было, – сидя на стуле, потянулся Максим. – Классе в шестом – в седьмом… А потом преподаватель наш, Артемий Викторович, в Ленинград уехал. Так бы, может, и сейчас бы занимался.
– Нравилось?
– Еще бы!
Говоря так, Максим вовсе не кривил душой. Позанимавшись некоторое время в радиокружке, он увлекся этим делом всерьез и даже сейчас еще любил собирать радиоприемники, чинить радиолы и все такое прочее, за что ему были признательны многие, а лучшая подружка сестры – семиклассница Женька – так та его вообще обожала. Особенно после того, как он ей переносной проигрыватель починил. Хороший такой проигрыватель, в виде небольшого раскладного чемоданчика – «Юбилейный». Женька на нем пластинки Ива Монтана слушала, которые из Риги привезла, а в Риге у нее старшая сестра замужем за каким-то старпомом.
Да что там проигрыватель! В школе и в местном клубе без Макса не обходится практически ни один вечер танцев. Там ведь тоже надо что-то паять, чинить, звук налаживать. Все не так просто – надо, чтобы работало.
– Так, а кто еще с тобой занимался? Активным был?
– Да много кто, – молодой человек задумался. – Мишка Рашников, он в ремесленном сейчас, ну, в училище… Еще Колька Федотов, в десятый «Б» перешел… Ванька Мошников – это вообще восьмиклассник…
– А живут они…
Пожав плечами, Макс продиктовал адреса. А что бы и не сказать? В милиции-то, почитай, и так все адреса известны. Зачем тогда участковый их спрашивал? А черт его знает.
– Теперь вот еще… Ночью ты где был?
Вот тут Максим по-настоящему удивился:
– Так дома, спал.
– Домашние подтвердить могут?
– Вот это вряд ли! Я летом в сарайке сплю. Там хорошо, нежарко.
– Да, он в сарайке спит, – подтвердила, хотя никто ее и не спрашивал, Катя. – Там, за домом. Удобно… – девочка завистливо вздохнула. – Когда хочешь – пришел, кода хочешь – ушел. Никто и слова не скажет.
– Так-та-ак… – покусав губу, протянул участковый. – Так-так…
– Да что случилось-то? – Макс искоса посмотрел на милиционера.
– Да так… – прощаясь, уклончиво отозвался тот. – Узнаете, если что.
– Симпатичный… – захлопнув за гостем дверь, улыбнулась Катя. – Вот интересно, девушек в милиционеры берут?
– Сиди уж… девушка!
– А что? Ой! – округлив глаза, сестра вдруг всплеснула руками: – Самое главное-то я тебе не сказала! И у милиционера забыла спросить.
– Да что случилось-то?
– Дом пионеров ночью ограбили! Говорят, имущества вынесли – на большие тыщи!
– Да откуда там тыщи? Стой! Дом пионеров? Ночью? Так это что же, это милиция думает, что это я, мы…
Мотнув головой, словно прогоняя какое-то наваждение, Максим заморгал и беспомощно посмотрел на сестру:
– Кать, а как так может быть-то?
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления